Невидимый любовник

- Пак Чимин, прекращай ныть. Иначе я точно отберу у тебя эту тупую игрушку. – провозгласил динамик откинутого к чертовой матери в тот же момент телефона. У Чимина сейчас начнется нервный тик всего тела, либо он разобьет свой старенький смартфон об стенку. И Пак даже не знает, какой из вариантов событий вероятней. Просто потому что это – тотальный пиздец! Кто вообще допустил это адское детище до широких масс? Чимин бы хотел вырвать из своей памяти название этой игры и момент, когда он решил, что «почему бы и нет?». Просто в один из промозглых осенних вечеров, когда хён задерживался на работе, отрабатывая тот нечаянный прогул, случившийся по вине Пака и его истерики, Чимин сидел, завернувшись в любимый плед, в гостиной и тихонечко поскуливал под аккомпанемент телевидения, где уже давным-давно закончились все новостные передачи и интересные мультфильмы. Он уже собирался начать шататься по квартире из угла в угол, вновь и вновь высчитывая шаги и заучивая расположение предметов, как вдруг на телефон пришло сообщение. От Юнги-хёна. Пак тогда почувствовал, как сердце бешено заколотилось и запрыгало, ударяясь о грудную клетку, выламывая к черту все ребра. Хён был единственным, кто не появлялся на редких видео-звонках, не писал ему сообщений и не делал вообще ничего, чтобы напомнить о себе или проявить интерес к Чимину. Но самое интересное во всем этом было то, что он скучал по нему одновременно и больше и меньше всего. Чимину до безумия хотелось услышать его голос, но он почему-то знал, что Юнги не меньше остальных переживает за состояние Пака, что он даже немного больше заботится о нем, чем остальные. Очень странное состояние, но бабочек блядских, что крыльями своими щекотят все внутренности и в кровоток свою пыльцу сладкую пускают, никто не отменял, потому Чимин с неким трепетом нажал на динамик, даже затаив дыхание. Хён интересовался, все ли у него хорошо, поел ли он сегодня и достаточно ли поспал? Он спросил, не болит ли у него голова, и почему Пак все еще не спит в столь поздний час? У Чимина внутри все огнем пылающим обливалось от каждого подобного вопроса, пусть и прочитанного механическим голосом, а потому с лица не сползала дурацкая улыбочка, как у девочки-подростка при виде айдола. И Пак был счастлив, что никто этого не видит. Даже он сам. Но когда Чимин пустился в объяснения, мол, у него тут в жизни нарисовался странный хён на замену временную шестерым братьям. Хён, который имени своего не сообщает, кожа у которого ментоловыми сигаретами пахнет и яблоком кисло-сладким свежим, который заботится о нем неустанно с самого начала «самостоятельной» жизни вне стен больницы. Хён, к которому Пак привязаться и привыкнуть успел за несчастный месяц с небольшим настолько, что даже уснуть теперь без хёна не может, что ему без него дома тоскливо и скучно, телефон смолк. На долгое время смолк. Чимин даже испугался, что чего-то лишнего взболтнул, чем огорчил Юнги-хёна, но после пришло еще одно сообщение, от которого все бабочки внутри загнулись нахер, осыпая свои крылья разноцветные в блядский серый пепел. - Чимин-а, ты же понял, что это не Юнги? Эт Чонгук, я прост телефон у него выпросил! И если тебе так скучно без твоего странного сталкера, то можешь поиграть в игрушку. Сейчас скину, жди. Сорри, что так мало времени провел с тобой, но сам понимаешь. Бежать пора! И Паку просто не хочется верить. Он, сука, на все 114 637 процентов уверен, что с ним именно Юнги общался, просто потому что… ну потому что! Не может какой-то мелкий, а уж тем более Чон Чонгук, так чувственно относиться к Чимину и его проблеме. Не умеет этот ребенок проявлять заботу вот так, как Юнги ее проявляет. Чонгук ее всегда в открытую пихает, разве что светящимися баннерами с текстом: «Помощь от Чон Чонгука!» не подписывает. А вот Мин, как и его хён, в своих поступках свою заботу прячет. Он что угодно может болтать, но заботится будет скрытно, не объявляя этого, порой даже незаметно! У Пака в глазах чуть ли не слезы стоят. Он все сообщения по нескольку раз слушает, и явно сквозь механическую озвучку бота нотки шепелявости слышит, чуть грубоватый голос низкий слышит, но никак не заводной веселый голос мелкого. Только в последнем сообщении, что после промедления пришло, он может Чонгука дурацкого уловить, и-то только потому, что хён в игры не играет. Чимин, что никогда до этого тоже не увлекался какими-то играми особо, со скепсисом попытался прослушать пришедшее новое сообщение, но там лишь коротко ответили «ссылка». Ему, в принципе, и по квартире слоняться неплохо, но если можно занять свое время до поздней ночи и заполнить свою внутреннюю пустоту хотя бы тупой игрушкой, то нужно попытаться использовать этот шанс. Тем более, возможность убиться во время игры гораздо меньше! Если бы знал тогда Пак, что эта тупая игруха с голосовым управлением способна его быстрее в могилу свести, чем собственная травма, он бы даже не тыкнул на сраную ссылку. Но время вспять не повернешь, потому Чимин сейчас валяется на белом пушистом ковре, свернувшись клубочком и злобно урчит на телефон, что оказался отброшен на несколько метров. - Это способно стать оружием массового поражения. – недовольно буркнул певец, подтягивая к себе телефон обратно под раздраженный выдох хёна, что на диване сидел и свои ноги ледяные под телом Пака грел. – Вот! Видишь! Ты не играл в эту игру, но даже тебя она заебала! Чимин тихо выругался еще раз, получив легкий пинок под ребра от хёна, который тут же свою лодыжку обратно на место поставил, чтобы его живая грелка согревала. Он перевернулся на спину наконец-то, чтобы хёну удобно было греться, и довольно хмыкнул, когда сверху раздалось довольное мурлыканье этой наглой белобрысой морды. Кстати, Пак наконец-то добился от хёна хоть какого-то описания своей внешности. Правда оно ограничилось простым «Крашеный блондин со светлой кожей, иди нахуй, Пак Чимин, я спать хочу!» Но и этого было предостаточно, чтобы певец удовлетворил свой детский интерес. А-то как-то неправильно это получается, стыдно как-то. Жить, даже не зная, с кем именно ты живешь. - Лучше скажи мне, нахера ты на полу развалился? Там ведь холодно. – недовольно буркнул динамик его телефона. Пак отвлекся на смысл сообщения, а от того забыл произнести кодовое слово «Ы» и проиграл. В тридцать седьмой раз. Он протяжно взвыл и уже потянулся своими маленькими трясущимися ручками к собственной макушке, чтобы с корнями выдрать к чертовой матери все выцветшие рыжие волосы, которые он уже дня три просил хёна покрасить, но треклятый хён оказался быстрее, одним рывком поднимая его с пола и приводя в сидячее положение. Парень пнул его еще разок, только под задницу и посильнее, заставляя улыбнуться как-то неопределенно и наконец-то оторваться от белоснежного ковра, чтобы тут же прилипнуть к дивану. - Сука, удали ее сейчас же. Я не уверен, что ты не решишь выйти из окна, если еще раз проиграешь! – слишком эмоционально для бота объявил его телефон, а Пак только покачал головой в знак протеста, за что получил от хёна еще один пинок. Чим рыкнул, стараясь подражать хёну, когда тот злится, и бросил «уничтожающий» взгляд на своего соседа, медленно пододвигаясь ближе к нему. Он с радостью бы сейчас откусил нахер эту ледяную ногу, чтобы больше не получать пинков и пенделей. Особенно в те моменты, когда их совсем не ждешь, а они оказываются намного сильнее, чем должны быть. - Да я че тебе, груша для битья что ли? – постарался прорычать Чимин угрожающе, но вышло лишь слабым подобием на кошачье шипение, и даже самого его это убожище насмешило, не то что хёна. Но он продолжал угрожающе надвигаться на ту часть дивана, где развалился мешком с картошкой уставший хён. – Ты смотри, я и в ответку… Ай! Пак испуганно сжался в комок, когда хён, кажется, подорвался со своего места и что-то сделал. Чимин и понять ничего толком не успел, только боль слабую приглушенную в колене ощутил и то, что его хён за руку дернул. Ничего не смог разобрать, потому что испугался дико за свое моральное и физическое состояние. Надо думать… на хёна с угрозами полез! Только через пару мгновений Чим боязливо прислушался к своим ощущениям и очень удивленно обнаружил себя уже лежащим пластом на мерно вздымающейся груди хёна, укрытым вместе с ним теплым одеялом. - Какого… - начал было возмущаться Чимин, но его телефон где-то между их телами противно завибрировал, вызывая волну задушенного смеха с обеих сторон. Окей, теперь они знают, что щекотка – запрещенный прием, потому что оба ее боятся. - Лежи спокойно, цыпленок. – грозно прозвучало из динамиков. Не хватает только тряпичного кляпа во рту и завязанных за спиной рук, потому что даже это милое сообщение от хёна звучит как серьезная угроза жизни. Чимин только фыркнул, выражая свое якобы недовольство, и осторожно свою голову на грудь хёну положил. Сердцебиение спокойное, размеренное, даже слишком тихое. Запах геля для душа от кожи сухой и чистой, а от свитера домашнего – ментоловый терпкий, потому что прокуренный он уже весь. Пак довольно губы в улыбке растянул, когда запах этот вперемешку с его собственным в легкие лентами сахарными начал проникать. Корица и ментол… Кажется, это лучшее сочетание, что в жизни у Пака было. Он к своим ощущениям снова прислушаться попытался, но на удивление… ничего. Ни чувства неправильности от контакта слишком близкого, ни желания подняться и сесть нормально, соблюдая все рамки приличия. Тишина внутри. Ему впервые за несколько долгих лет было тихо. Никаких голосков противных пищащих, ни страхов никаких липких надоедливых под ребрами, ни даже отвращения к себе самому. Как будто все дополнилось до баланса, как в чертовой химии. Но это только внутри штиль полнейший был. А в голове хаос и анархия творились, потому что какого хрена? Он, Пак Чимин, который никогда ни к кому чувств не проявлял, потому что боялся, потому что знал, что сил на них не хватит, сейчас лежит на груди совершенно незнакомого хёна и улыбается, как подросток после первого поцелуя? Какого хрена, спрашивается уже во второй раз! А этот хён тоже, о чем думает? Уложил его, значит, как девицу малолетнюю и спокойненько себе вернулся к просмотру каких-то криминальных хроник по ночному телевидению. Как вообще сейчас можно так спокойно дышать? Как вообще при такой близости его сердце так спокойно биться может? Вот у Чимина оно сейчас вылетит нахер. - Хён, - тихо прошептал Пак неуверенно, сам этого пугаясь, потому что у парня даже дыхание прервалось на секунду. – А почему… - Потому что. Но ты можешь встать, если тебе не нравится. – тут же прозвучало из его динамиков, как будто хён еще с самого начала это сообщение написал, и только теперь отправил. Хотя, зная сверхспособности хёна к прочтению мыслей, Чимин уверен, что все так и было. Однако, Чимин, несмотря на все свое смущение, даже попытки не предпринял подняться с этого удобного вакантного места. Ему было невероятно удобно ощущать своей макушкой острый подбородок хёна, а щекой – его тихо поднимающуюся от каждого глубокого вздоха грудь. Ему нравилось своей грудью ребра чуть выпирающие ощущать, а в руках осторожно сжимать свитер по бокам. Ему пиздец как приятно было от прохладных тонких ног хёна, что сбоку от его бедер расположились. Чимин, кажется, готов сейчас на все свои запреты и убеждения плюнуть. Да, в принципе, уже плюнул. Потому что ему очень хорошо в данный момент, в данной ситуации. Он готов умереть прямо сейчас, потому что уверен, лучше ему уже никогда не будет. Пак точно помнит, как идя к своей мечте строго по тем законам, что мать с отцом привили, он поставил себе границы дозволенного. Проявлять симпатию можно, любить – нельзя. Потому что любви отдаваться надо полностью, а он себя только работе отдавать может. Вертеть хвостом можно, прыгать в постель – нельзя. Потому что он никогда ради достижения целей себя не распалит. Ему себя отдать хочется тому человеку, который принять это готов будет, который вместе с ним дотла будет готов выгореть к чертовой матери. Трогать можно, касаться – нельзя. Потому что потрогать можно любую вещь, пощупать, узнать форму, а вот прикоснуться можно только к тому, что нравится, что любишь, к чему сильные чувства проявляешь. И даже когда все цели были достигнуты, он по этому принципу по инерции жил. Никогда из хёнов к себе никого близко не подпускал, потому что знал себя, самого себя боялся до жути. Знал, что не уследит за собой однажды, увлечется слишком, а потом в омут с головой нырнет. И позволить себе этого он не мог, потому что это не просто какие-то там хёны, это его братья, семья его. А вот сейчас, будучи свободным от всех контрактов и обязательств, будучи свободным даже от хёнов, он начал к своему первоначальному чистому состоянию возвращаться. Он снова чувствовать начал, как и должен обычный человек. Конечно, стыдно ему до ужаса, что все эти мысли новые только с хёном блядским и его ментоловыми сигаретами связаны, но Пак лишь отмахивается, мол, потому что рядом с ним никого и нет больше. Но на самом деле он самого себя просто в клетку запирает, потому что знает, что неправильно. Что так нельзя. И сейчас, лежа на груди у хёна, он осознавал, что никаких отговорок быть не может. Ему действительно приятно. Кажется, будто он этого парня всю свою жизнь сознательную знает, как будто бок о бок с ним полжизни прошел, изучил вдоль и поперек. Как будто ему половину своих песен посвятил. И Чимин определенно точно понимает, что погиб. Погиб и не воскреснет до своего последнего вздоха. Слишком уж подкупают эта забота и чувственность со стороны хёна. Слишком. «Спишь?» - осторожно хён на его лопатке правой вывел, лишь тонкой тканью футболки покрытой. У Чимина от этого прикосновения сердце замолчало на долгих две секунды. У него стаи мурашек от этого места по всему телу разлетелись черными птицами. «Не сплю» - решив, что так правильно, дрожащим пальчиком вывел Чим знакомые символы на груди своего хёна. Возможно, ему показалось, но у того дыхание участилось ровно в два раза на какие-то мгновения. «Чимин, ты все еще хочешь вернуться домой, в Пусан?» - слишком лениво выводит парень, своим пальцем указательным длинным чуть ниже спускаясь, останавливаясь меж лопаток. У Пака сейчас сердце откажет. У Пака сейчас все органы, в принципе, откажут. Потому что он умрет смертью самого счастливого человека. «Сейчас – как никогда раньше». И он не врет. Он мыслями уже давно на той уютной маленькой гостиной софе, обтянутой в зеленую ткань. Он мыслями уже давно воздухом сырым и родным дышит, к которому так органично примешивается ментол и яблоко, как будто они там всегда должны были быть. Родной хён должен быть в родном доме. Хён, кажется, довольно улыбнулся почему-то. Его ладонь большая теплая на макушку Чимину легла, идеально покрывая. Хён перебирать меж пальцев локоны начал, поглаживать осторожно, почесывать там, где нравится, как будто наверняка знает, где прикоснуться нужно. А Пак зажмурился от удовольствия, потому что он действительно эти прикосновения все воспринимать начал намного ярче, чем в прошлой жизни. Он не знает, что хён сделает в следующую секунду, а от того каждое касание становится в сто тысяч бесконечных раз приятней. Слаще. Хён действительно как сахар. «Завтра в это время мы уже будем подъезжать к Пусану». – совершенно спокойно вывел парень где-то на талии Чимина, а у того, кажется, нервы атрофировались, потому что он блять чертовски не понял. Ни почему под руками хёна все органы в узел завязываются и тянут. Ни почему хён это сейчас сказал. Почему завтра? Почему к Пусану? Почему «они», в конце-то концов. Пак подорвался с места слишком резко, вырывая из груди хёна сдавленный недовольный вздох, потому что Чим его, кажется, по бедру коленкой ударил, за что бегло извинился, мечась невидящими зрачками по лицу хёна. Кажется, Чимин сейчас его видел. Спокойного, сонного и расслабленного, с теплой улыбкой деснами, которую он – Пак уверен – постоянно дарит своему тонсену. И его это самого странно успокаивало, как тот самый антидепрессант. Но этот стресс был гораздо выше, чтобы так просто прийти в себя. - Но ведь! Как возможно, хён… - взволнованно начал он, - Как же больница, как же твоя работа, хён? Как же твоя жизнь, ты ведь не обязан ничем мне, хён. Но парень этот только на его плечи с силой надавил, заставляя обратно улечься на нагретое удобное место, головой покачал, говоря одним этим жестом: «Какой же ты глупыш, Пак Чимин» и снова руку в его волосы спутанные запустил, чуть активнее перебирая, как будто успокоить этим его возбужденное состояние мог. Хотя, наверное, мог. Потому что Паку и правда спокойно от того, что хён сейчас рядом. - Не волнуйся, цыпленок. Я уже давно все спланировал. Доктор Чхве нас отпустил, дав адрес поликлиники, где работают его хорошие коллеги. А работать я буду удаленно, по серверам. Да и отпуск мне давно положен. – закончил говорить бот. Чимину почему-то показалось, что хён еще что-то хотел ему «сказать», но передумал, а потому через какое-то время отложил свой телефон и прижал Пака к себе плотнее. И Чимин никогда, наверное, не узнает, что очередная фотография в заметках, где он на груди хёна лежит и засыпает мирно, подписана «Нет, Чимин. Я обязан тебе всем.»

***

А на утро Чимин себя не помнил от счастья. Он не слышал, как ворчал хён на то, что «удобно» и «спать с Чимином» точно больше никогда не встанут в одно предложение рядом, потому что он проснулся ночью от недостатка кислорода, а на утро и вовсе еле поднялся, ибо все кости сковало от онемения и боли. Пак и внимания не обратил на этот якобы недовольный тон бота и шипение хёна, который ходил от двери к двери и почесывал свои конечности, потому что знал, что этот засранец нагло лжет и не краснеет, и на самом деле, это сам Пак проснулся от того, что лишнего вдоха сделать не может. Хён слишком сильно обнимал его во сне, как будто боялся, что Пак может встать и уйти, как будто не хотел отпускать. Если быть честным, Чимин даже своего внешнего вида сегодня не замечал, хотя всегда неизменно первым делом после пробуждения плелся по привычке к зеркалу и укладывал свои волосы. Он делал вид, что каждый раз проделывает эти все махинации: причесывается, глаза подкрашивает, духами с теплым запахом корицы душится - для себя, что делает все это по привычке, но где-то глубоко внутри себя он яро верил, что хёну нравится его укладка и легкий запах выпечки. И предстать перед ним в виде неопрятного человека без определенного места жительства он никогда не хотел. Но сегодня, когда хён за очень ранним завтраком положил ему под руку какие-то бумаги вместе с чем-то объемным, а после небольшого промедления и непонятливости в глазах Чимина, объяснил, что это – их билеты на автобус и паспорта, он забыл совершенно обо всем. Потому что отъезд от автовокзала был всего лишь через три часа, а у него ни сумки не сложены толком, ни банальные справки для перевода в другую поликлинику не подготовлены. Он находился в этом состоянии возбужденного атома до того момента, пока не сел в автобус. После у него случился эмоциональный взрыв, потому что кресла оказались очень мягкими, соседи очень тихими, а окно очень огромным. Плевать, что он ничего не видел! Зато его личико пригревало утреннее солнышко. А еще плевать, что хён этого не понимает, и все продолжает ворчать через его телефон, что в люксовом автобусе могли бы быть и побольше кресла, а на окнах вообще могло бы быть затемнение. Дурак этот хён иногда! Когда автобус тронулся, Чимин завороженно смотрел в окно, как будто действительно мог разглядеть там что-то кроме кромешной темноты. Хён, который его взгляд тоскливый уловил, за руку его взял с тяжелым вздохом и по привычке уже описывать все в красках начал. И мосты, и оживленные трассы, и цвета деревьев, а порой и очень интересных прохожих или зверей. Так Чимин узнал, что на остановке к ним подсел мужчина в глубокой старости, но в очень смешной зеленой шляпе и с фиолетовым зонтиком. Пак даже думал о том, чтобы сфотографировать этого дедушку, потому что когда-нибудь он мог бы это увидеть, но потом вспомнил, что люди этого уж точно не поймут. Когда автобус проехал ровно половину пути, у хёна уже отваливалась рука и кончались эпитеты со сравнениями. Потому что он как минимум три с половиной часа описывал все, начиная от зданий и заканчивая смешными камушками на санитарной остановке. И Пак это, конечно понимал. Он с благодарностью сжал его ладонь своей маленькой ручкой, а потом хлопнул по своим коленям. Будучи айдолом, ему приходилось путешествовать вот так. И он знает, что иногда очень хочется прилечь, но понимаешь, что твой сосед немного против этого, а потому корчишься на неудобных сидениях и пытаешься спать сидя. Кажется, хён готов был его расцеловать, потому что он чуть не задушил его в своих объятиях и прислал кучу спящих смайликов на телефон, которые бот всегда озвучивал как «сон спящий мужчина». Когда автобус подъезжал к Пусану, у Чимина сердце выпрыгивало из груди. Он чувствовал себя даже не на седьмом, на десятом небе от собственного счастья. Он уже чувствовал родной воздух, родную атмосферу, которая проникала в его легкие и медовыми слоями заполняла их до самого верха. Он теперь запах цветочного меда ощущал (как оказалось позже, это антисептик хёна) и приятного свежего воздуха. Чимин довольно взвизгнул, когда они остановились, и чуть ли не самым первым вырвался наружу. Он задавал сонному уставшему хёну кучу вопросов: поменялось ли что? Снесли ли это? Достроили ли другое? Что вообще вокруг? Он даже не сразу смог назвать таксисту адрес своего дома, потому что его переполняли эмоции. А вот около дома Пак наконец-то успокоился. Странный страх окутал всего его тело. Он почему-то подумал, что дом его мог измениться, что ничего родного там уже не осталось. Он знал, что маленькая квартирка на окраине города не нужна никому, в том числе и государству, но все же боялся, что мог наткнуться на какое-то препятствие. А хён, как будто чувствуя в нем это, осторожно руку его сжал покрепче и наконец-то повернул вставленный в замочную скважину ключ. Скрипнул он противно, а у Пака от этого по щекам слезы покатились. Потому что замок этот дурацкий, сколько он себя помнит, всегда так скрипел. Отец так и не починил его, хотя обещал матери сделать это ровно двадцать пять лет совместной жизни. До последнего вздоха. Пак ходил от одного угла к другому, прикасался то к одной вещице, то к другой, с поразительной точностью описывая все, что тут находилось. Он даже ни разу не запнулся, просто потому что наизусть знал, где и что находится. Просто потому что простился с этим местом вместе с родителями, и больше никогда не возвращался сюда, храня внутри светлый образ вот этой маленькой родины. Даже хён удивился тому, как помнит все Пак. Все-таки почти десять лет прошло со времен трагедии. Чимин со слезами на глазах рассказывал своему молчаливому хёну о своей семье, своей истории, не подозревая, что тот ее наизусть знает, потому что для него это тоже важно. Всегда важно было. А еще рассказывает ему о каждой вещи в этом доме, где все еще хранился запах, как казалось Паку, сладких маминых духов и терпкого папиного одеколона. - С ума сойти… Я бы не подумал, что это вот настолько важно для тебя, Чимин. – послышалось из динамиков, когда Пак безошибочно приземлился задницей на ту самую зеленую софу, о которой мечтал, когда ему было безгранично хорошо. - Вот так, хён… Моя спальня сверху. Там сразу понятно, что моя, потому что дверь подписана. Не переживай, я по этим лестницам гонял с закрытыми глазами. А твоя вот здесь, - он указал на массивную дверь, - за кухней. Это родительская. Думаю, тебе понравится их огромная двуспальная кровать. Пак улыбнулся и подхватил свою легкую сумку с немногочисленными вещами, которые остались после переезда из больницы. Сраные менеджеры даже не открыли ему общежитие, чтобы он забрал чуть побольше вещей. В конце-то концов, не все там было куплено на их деньги. Почти половину он купил на честно заработанные. Но хён сказал ему забить и обещал отвезти в магазин, когда будет время. Если Паку это будет нужно. А Чимину ничего теперь не нужно. Он в родном доме. С родным человеком. Ему больше для счастья ничего не нужно. Кажется, он тут совершенно забывает, что ослеп. Совершенно забывает, что тошнит после длительного переезда дико, и голова разрывается от пережитых эмоций. Или от того, что опухоль начала прогрессировать. Но ему плевать. Чем быстрее она прогрессирует, тем ближе он к концу лечения. Деньги он, конечно, пока что не нашел. Зато свято верит в свое выздоровление, и это – главное. - Я первый в душ! – довольно пропищал Чим, хватая полотенце из своей сумки и все нужные ему для вечерних ванн принадлежности. Это, кажется, единственное место, которого в доме боялся Чимин, хоть и очень хотел туда попасть. Потому что там всегда, сколько он себя помнит, был до ужаса скользкий пол. Он и будучи здоровым падал там ни один раз, разбивая башку в кровь, а тут без зрения, в легкую может навернуться еще разочек. И, если быть честным, страх смерти у него почему-то намного выше чувства собственного стыда, потому он, прежде чем пройти в сторону душа, останавливается напротив родительской двери и тихо мнется на пороге. - Хён? – постучался он, прежде чем войти. Кажется, хён сейчас был не в том виде, чтобы принимать гостей, потому что, как понял Чим, он понесся через всю спальню, чтобы что-то схватить и на себя напялить, но после сам осознал, что бессмысленно и неловко кашлянул. - Чимин? – послышалось из динамика телефона в его заднем кармане. – Что-то хотел? - У меня к тебе просьба… ты не мог бы помочь мне в ванной? Ну, в том смысле, что… блять. – Пак тяжело вздохнул, опуская голову, чтобы скрыть свои покрасневшие щеки, выдающие его с потрохами. Остается надеется на то, что хён слишком тупой и ничего не понимает в человеческих чувствах, - Короче, там очень скользкий пол даже в самой ванной. Ты не мог бы придержать меня, пока я не сяду? А-то что-то мне страшно, что я убьюсь раньше времени. Чимин постарался непринужденно улыбнуться и незаметно выдохнуть с облегчением. Самое страшное позади. Он, черт подери, все это сказал и попросил помощи всего лишь во второй раз за всю их совместную жизнь. И даже если хён назовет его извращенцем и вытурит из отданной ему комнаты, то это уже будет не так страшно. Пак просто смирится и пойдет испытывать свою судьбу в эту зловещую ванную комнату. Но вопреки придуманной и разыгранной им самим трагедией, хён лишь цокнул языком, про себя называя Чимина мелким придурком, и взял его за руку. Пак может поклясться, но он еще никогда так сильно не смущался, как стоя за закрытой дверью душа. Он почти всем телом чувствовал на себе тяжелый томный взгляд хёна, от которого вздрагивал мелко каждый раз, когда он падал на другую часть тела, но старался думать, что это от усталости он у него такой. Не может хён поддерживать эту неправильную теорию жизни, которую Чимин уже некоторое время в себе побороть пытается. - Ради бога, - заметив промедление и дикое смущение Пака, написал ему хён, вгоняя в краску еще больше, - Чего я не видел там, Чимин? Раздевал тебя для МРТ, когда ты навернулся с лестницы, я. Чимин удивленно приподнял брови, но все же облегченно расправил плечи. Ему после этого хуевого аргумента стало действительно легче. И каждый раз у хёна выходит его ненавязчиво успокоить, натолкнув на мысль, что ничего страшного в происходящей ситуации и в помине не было. Он ничуть не удивится, если у этого парня где-то в тумбочке валяется красный диплом о высшем образовании психолога, потому что это очень похоже на правду. Пак опасливо подошел поближе к хёну. Ну, так, на всякий пожарный, как говорится. Он, кажется, после этого еще месяц будет ходить, опустив голову в пол. Потому что он стоит непозволительно близко, потому что кожей своей его сбитое дыхание ловит, потому что ухом чутким тяжелые вздохи слышит. И Чимину жарко становится, кровь к щекам приливает нещадно, но все ощущения желанные страхом перекрываются. Он опасливо начинает стягивать со своей головы свитер. Длительный переезд сделал свое дело, потому что от таких активных действий голова закружилась, а от сдавленного выдоха хёна подкосились коленки. Как маленький бонус. Умри от смущения быстрее, чем от разбитой в мясо башки. Чимин за долю секунды успел приготовиться к скоропостижной смерти. За какое-то мгновение у него перед глазами пролетела вся жизнь, как бы банально это не было, но крепкие холодные руки его за пояс ухватили и спасли от падения смертельного. Пак, кажется, даже не понял, что он все еще жив. Только холод этот на талии, медленно переливающийся в жгучее тепло, в реальность вернул. - Ну, вот. Я же говорил, что тут очень скользко… - тихо прошептал Чим, хватая хёна за руку, чтобы стянуть с себя побыстрее обе штанины. К превеликому счастью, он без особых происшествий уселся в своем нижнем белье в ванную и облегченно выдохнул вместе с хёном. Хён испугался не меньше самого певца, когда тот начал стремительно уменьшать угол между собой и плоской поверхностью, а потому он сейчас наконец-то задышал спокойно. Чимин снова кожей ощутил. Он еще раз поблагодарил своего храброго спасителя, предупредив, что позовет, когда будет выходить. Ибо после душа тут в бесконечное число раз опасней. Чимин стянул с себя остатки одежды, и пустил воду по трубам. Она со скрежетом и странным клокотанием некоторое время не собиралась выливаться из крана, будто ей и там очень даже хорошо, а после неожиданно хлынула горячими струйками прямо на голову Паку. Неужели, черт подери, кто-то десять лет назад забыл перевести воду из душа в кран? Пак улыбнулся, потому что это наверняка был отец. Он всегда от матери за это получал. Парень радовался этой воде, как манне небесной. Это действительно то, что нужно ему после, как оказалось, не очень удобного автобуса и слишком жаркого денька. А еще после пережитых эмоций. Наверное, он никогда еще так сильно не радовался обычной, черт подери, воде из-под крана. Чимин смыл с себя всю пену, почему-то радуясь, что он может обслуживать себя сам. Все-таки, слепота намного лучше переломанного позвоночника. Он собирался посидеть еще хотя бы несколько минут, чтобы прийти в себя и собраться с духом позвать своего хёна. Что-то не подумал он о том, что ему придется предстать перед молодым человеком нагишом, ведь чтобы надеть хоть что-то на себя, нужно пройтись по телу полотенцем. А чтобы хотя бы достать это полотенце треклятое, нужно вылезти из ванной. Пак этого самостоятельно, конечно же, не сделает. Просто страх за свою жизнь все еще на махонькую ступеньку выше, чем стыд и смущение. Стоило этой ситуации всплыть в фантазиях Чимина, как он тут же заклеймил себя конченым пидорасом и последним ублюдком. Просто потому что ему она понравилась. И, кажется, его телу тоже. С этим загруженным графиком у Пака совершенно не оставалось времени на подобные детские глупости. В ванной хотелось только смыть с себя прошедший день и не уснуть, потому что есть нехеровые шансы утопиться или разбить башку во время падения. После полученной травмы, Чимин вовсе забыл о том, что он, в конце-то концов, мужчина. К голове кровь хлынула мощными потоками. Все мысли в кашицу смешались неразборчивую, но в каждой из них нитями шелковыми красными прослеживался след хёна. Запах его с ума сводящий всякий раз, когда Чимин его чувствует, кожа его светлая молочная, что ментоловыми сигаретами пахнет, руки… большие, то холодные, то теплые. Эти руки Пака во всех его самых грязных и пошлых мыслях трогали. Не касались, а грубо трогали. Он до подробностей мелких помнит, какие ощущения поглаживания незначительные вызывают. Чимин и сейчас себе представляет, как эти пальцы блядские длинные, как вчерашним вечером скользят с плеча к позвоночнику, опускаются слишком долго, слишком вязко до самой поясницы. И у Пака перед глазами темнеет, когда он возбуждения своего ручкой маленькой дрожащей касается. Его дугой гнет от контраста: горячий налитый кровью член и холодная ладонь. Хёнова, блядски правильная на его органе, красивая и непозволительно пошлая ладонь. Он тихо стонет сдавленно, когда фантомные поцелуи на своей груди ощущает, когда эти губы несуществующие, но такие желанные по его телу рассекают и целуют-целуют-целуют… Чимин рукой вниз медленно ведет и задыхается от собственных ощущений. У него ноги изящные влажные от воды горячей и капель стыда собственного подрагивают мелко, все свестись норовят, но Пак их насильно приоткрытыми держит, потому что в его мыслях сейчас именно там хён. Он именно там его целует, именно там трогает. Ему кажется, что прошла целая вечность между тем, как он опустил сжатую ладонь до самого основания, а затем поднялся и круговым движением головку горячую обвел. У Чимина искры перед глазами пляшут, а черти счастливо ему место в адовом котле готовят, потому что хочется чувствовать не себя, хочется хёна рядом. Блядского хёна. С его блядским запахом ментола и яблока кислого. Чимин себя ласкает нежно, мокро, вязко, как никогда еще не ласкал. Ему кажется, что хён такой же. Что хён с ним так бы себя и вел. Осторожно, без резких движений, совсем-совсем нежно. И ему от этого умереть хочется, чтобы больше не воскресать. Что там говорилось? Приятней уже не будет? Так вот… теперь уж точно. У Пака губы алые от укусов частых, от стонов сдерживаемых, они припухли немного, они заветной чужой влаги ищут и вкуса горького сигаретного. Чтобы до скрипов в глотке, чтоб до хрипа в голосе. Чтобы и грубо и нежно. Чтобы до пятен красных на теле. Чтобы только его. У него по губе нижней капелька пота скользит, которую он языком ловит ловко и слизывает жадно. Ему все кажется, что он все действия хёна предугадывает. Паку кажется, что именно он здесь ведет, потому что ему так нравится. Конечно, хён бы позволил ему воплощать все желания, хён бы сам эти желания все в жизнь воплотил, живого места на Чимине бы не оставив. Потому что Пак его, сука, изучил за этот месяц с небольшим. Хён не привык делиться, если это по праву принадлежит ему, он все и чуть-чуть больше себе заберет, присвоит, ни за что не оставит. И Чимин готов подписать любые документы, любые доверенности на свое тело, лишь бы только ему принадлежать. Никому-никому-никому. У Пака сердце на адовом круге заходится, когда он стонет слишком громко, потому что ему непозволительно приятно. Потому что у него в легких аромат хёнов, потому что у него на члене рука хёнова, что слишком на настоящую похожа. У Пака ноги дрожат, когда он руку с органа возбужденного убирает свою, а скольжение все еще чувствует. Заветное. Холодное. А потом до жжения горячее. Чимин не стонет. Он ангельские песни поет. Потому что ему самому эти стоны высокие кажутся медом засахаренным, в котором кристаллики сладости плавают. Испорченный, но такой вкусный мед. Как и сам Пак Чимин. Испорченный, распаленный, но весь такой желанный. Паку кажется, что он в сон провалился, или точно умер тогда, перед тем, как опуститься в ванную. Потому что орган его возбужденный смазкой сочится, а по уретре блядским указательным длинным пальцем хён проходится. Чимину кажется, что он точно сошел с ума, потому что по его шее бронзовой тонкой губы бесстыдные гуляют. Губы, которые целовать нежно должны, которые себе каждую клеточку присваивать должны. И хён его не трогает. Хён блядски касается. По-прежнему он лишь касается, так нежно, так любяще, что поджилки трясутся, что дыхания на полноценный вздох не хватает. Чимин не верит до последнего, пока руку свою чуть вперед не вытягивает и не натыкается на горячую кожу мягкую, цепляясь за нее, как за спасительный круг. Но его этот круг только топит еще больше в море собственного саморазрушения. А из груди вместо стыда стон вырывается гортанный. Чимин себя в этом стоне не узнает, но ему нравится. До сноса башки нравится. Потому что хён его руку перехватывает грубо, за спину заводит и держит крепко вместе с другой, чтобы Пак не вырвался, не натворил глупостей от испуга. А Чимину действительно страшно. Приятно и страшно. Но он не собирается бежать, не собирается отталкивать, потому что Пак знает, что ему это нужно, что ему этого хочется даже больше, чем хёну. Хён из него один за другим стоны задушенные выдавливает, громкие и чуть сиплые стоны вырывает с корнями, как будто уничтожить их всех хочет, а они все возрождаются и возрождаются. У него по щекам пунцовым слезы градом катятся, потому что он с собой ничего сделать не может. Он оттолкнуть от себя этого хёна глупого не может. Не хочет. Он знает, что сам сейчас все крушит и ломает, что сам себя в яму с головой зарывает, но все равно извивается ужом под хёном, все равно кричит под его руками, все равно разрывается на лоскутки под его губами. У Чимина сердце останавливается, а в груди атомная бомба взрывается, потому что его неестественной дугой выгибает, когда внизу живота разрывная граната на ошметки разлетелась, а его ударной волной снесла к чертовой матери. У него возбуждение болит и скулит вместе с ним, когда хён своей горячей рукой еще вниз-вверх проходит. У него губы алые до крови в трех местах прокусаны. Хён его руки наконец-то выпускает, а Пак в комок сжимается весь, прикрывается стыдливо и лицо свое в ладони прячет, как будто это смысл имеет. У него слезы неостанавливаемыми ручьями текут, и он ничего со своей дрожью во всем теле поделать не может. - Уйди... Пак тихо-тихо шепчет, но хён как будто не слышит. Прикоснуться к нему еще раз пытается, что-то на его коже вывести хочет, как будто это теперь имеет значение. Как будто на голову Пака еще не рухнул блядский потолок, не сломал его пополам. Но он только огрызается и рычит не по-человечески, заставляя к самому выходу отпрыгнуть. – Уходи!