Невидимый любовник

«Давай, скажи, что думал не обо мне!» Адским набатом звучит в голове, эхом отскакивая от абсолютно пустых стен черепной коробки. Пустой, потому что нечего возразить и противопоставить. Пустой, потому что это просто сраная правда, которую почему-то очень сложно принять. Чимин потерялся в лабиринте собственных столпов, на которых, кажется, когда-то давно держалась вся его жизнь. Он блуждал между своими принципами, глупыми философскими мыслями, что прилипли к нему под несколькими рюмками соджу, и мироощущениями, сформированными под прессом постоянного стресса и бесконечных поисков себя. И, как ни странно, он не находил ни выхода ни себя. Пак уже третий по счету день валялся на своей узенькой твердой кровати, поднимаясь только ранним утром, пока весь дом находится в мертвом холодном сне, чтобы хоть на пару мгновений выйти из этого убежища и остаться незамеченным. Он просто не видел смысла заставлять себя принимать пищу и таблетки, не хотел даже слышать о физических упражнениях, которые помогли бы ему держать прежнюю форму и снижать давление на зрительные каналы. Он просто не хотел столкнуться со своим соседом, потому что знает. Как только запах сигарет его ментоловых почувствует, как только близость кожи его ощутит, сгорит от собственного стыда и самоненависти. И даже угрозы хёна, который уже серьезно, кажется, намеревался выломать к чертовой матери эту чертову дверь в его спальню, ничуть не пугали. Знает, сука, что хён этого не сделает, даже если сильно захочет. Чимин снова и снова бесполезно нажимает на кнопку динамика своего телефона, снова и снова прослушивает сообщение, что пришло вчера ночью и лишь чудом не затерялось среди сотен других, снова и снова он улавливает сквозь голос бота отчаяние и непонимание хёна, которое он прятать под пафосом и наигранной ненавистью пытается, но выходит так хреново. «Давай, скажи, что думал не обо мне». Но Пак молчит. Потому что ему нечего говорить. Он действительно позволил себе думать о хёне, о его руках больших и чуть шершавых на кончиках, о его прикосновениях к своей плоти из-за него же возбужденной, и о том, как же, сука, прекрасно сходить с ума его губ тонких теплых, подрагивающих при каждом поцелуе. Он себе разрешил то, чего так всю жизнь боялся и сторонился. И Чимин себе этого проступка объяснить никак не может. Он раньше считал, что нужно человеку свою душу отдать, чтобы его любить, чтобы мечтать о нем ежечасно, чтобы его образ на обратной стороне век видеть перед сном и в момент пробуждения. Он считал, что нужно прожить с человеком жизнь и немного больше, чтобы понять, что ты действительно его любишь, что ты действительно не зря живешь рядом с этим человеком. А здесь… здесь никакой определенности, ясности, строгости. Здесь лишь сердце ноет бестолково, а под ребрами тянет тоскливо от одного «хён», нечаянно с губ соскользнувшего. Здесь мысли роем в голове ютятся, разрывая ее на мелкие кусочки каждый раз, когда он прикосновения к себе вспоминает, когда о запахе его думает. Здесь тоска тяжелая чугунная нависает, когда хёна рядом нет. Чимин усиленно делает вид, что чувств этих понять не может, что этого всего не замечает будто бы, отгоняет это все от себя, как мух надоедливых. Потому что не знает, правда ли можно такие чувства себе навязать за месяц с небольшим? Можно ли любить, нет, не считать симпатичным, именно любить того, чье имя для тебя все еще остается секретом? Возможно ли вообще любить того, кто почти каждый день шпыняет тебя, говорит, как ненавидит, пускай ты и знаешь, что это самая правдивая ложь? «Давай, скажи, что думал не обо мне». И Пак понимает, что думал именно о нем. Самое страшное для него, что хочет продолжать думать. Что он, будь у него возможность вернуться в прошлое, сделал бы все точно так же. Он позволил бы к себе прикоснуться, снова подчинился бы этим твердым, но таким нежным, рукам, и каждый раз стонал бы так же приторно-сладко, как в первый. Ему этого хочется. Даже сейчас, когда кажется, что он все сломал. И их дружбу, и их недолюбовь. Кажется, хён вчера психовал, когда уносил очередную нетронутую тарелку с едой из-под его двери. Он злился жутко то ли на себя, то ли на Пака бестолкового, который снова себе придумал непонятно чего в своей дурной башке, и всем в округе жизнь теперь этим отравлял. В принципе, теперь на законных основаниях можно говорить, что он на голову отбитый. Что в прямом, что в переносном смысле. И Пак считает это замечательной отговоркой! Хён тоже себя глушить пытался. Только он на дне стакана, а Чимин – в море своей неуверенности, что истоки от страхов многочисленных берет. Чимин замочек на двери повернул, не пытаясь быть бесшумным, и выскользнул в прохладный пустой коридор, потому что уверен, что хён все еще спит, потому что он почти до самого утра слонялся по своей комнате, музыку классическую слушал, от которой мурашки табунами по коже рассыпались. Он порой такт мелодии выбивал то на стене, то на полу, и вздыхал тяжело. А еще курил. Курил много. У Пака слезы по щекам воспаленным покрасневшим текли каждый раз, когда колесико зажигалки шоркало, а через пару мгновений по комнате запах ментола расползался удушающим ядом. Потому что ему это слишком ярко о реальности счастливой новой напоминало, жизнь его новую рисовало во всех красках, которую они с хёном по крупинкам собирали после разрушения полного, перебирали заново его самого, как детский конструктор, а сейчас он собственными руками в одиночку спрятать, разорвать, уничтожить все это пытался. Сам не понимал, зачем делает это, но каждый раз он исправно убеждал себя, что так правильно. Что так всем будет лучше. И непонятно, что он в это «всем» вкладывал. То ли хёна, который уже несколько дней метался по дому и до Чимина достучаться пытался, явно не чувствуя облегчения и счастья, то ли самого себя, трясясь от каждого нового сообщения, ведь руки невыносимо ломило от желания ответить на их бесконечное множество единственной, самой просто и очень глупой фразой. Фразой, на которую он никогда не считал себя способным. На которую, он считал, нужно положить всю свою жизнь. Пак вновь слезы соленые ладонью дрожащей стирает, когда мимо комнаты своего хёна проходит стремительно. Он в ванной комнате трижды проклятой останавливается и на раковину опирается, снова ударяясь в истерику. Просто потому что ему надоело себя под каким-то панцирем защитным прятать, чтобы, черт подери, не ошибиться. Он, оказывается, всю свою блядскую жизнь, даже будучи совершенно здоровым, брел в такой же молочной слепоте и оступиться на камушке маленьком боялся. Его все время собственные страхи ослепляли, жить всегда мешали. Да и сейчас все еще мерещилось ему, что это заговор против него какой-то зловещий, что хён его обмануть пытается, что играть с ним пытается, как кошка со слепым воробушком. И Чимин готов поклясться, что он сейчас думает о том, как бы на пол ненароком воды пролить – желательно пару литров – и шмякнуться, основательно своей башкой тяжелой чугунной приложившись. Чтобы больше не просыпаться, чтобы больше себя ни в чем не убеждать, чтобы о хёне таком блядском, но таком любимом, больше не думать. Но не успевает и пары капель с его локтей острых стечь, как за запястье крепкая рука хватает и дергает на себя, втаскивая обратно в неприятных холод пустого мертвого коридора. Пак знает, кто это, и зачем он его схватил, даже удивляться сильно не приходится, когда чувствительного носа ментоловый крепкий запах, переплетающийся с кисловатым соджу, касается, но он все равно пищит из своих последних сил, задыхаясь под навалившимся на все его тело неожиданно страхом. - Пусти меня, придурок! – на самых высоких нотах пищит он, пытаясь отбиться, но хён, даже невыспавшийся и полупьяный в разы сильнее. Ах, как же предсказуемо! Что ж… мушка беспомощная, что в паутину к пауку попадает, наверное, всю свою никчемную жизнь только и мечтает о такой смерти. И даже Пак, что выбраться активно пытался, был согласен с этим. Ему бы тоже хотелось от рук этого паука умереть, – Пусти, иначе я тебя убью, клянусь! Мне нечего терять! И Пак допросился. Его впихнули в дверной проем и швырнули прямо с порога на большущую мягкую постель, озлобленный рык издавая. Он пролетел немалое расстояние, но приземлился удачно, не ударившись ни головой, ни какой другой частью тела. Точно рассчитанный бросок, словно опытный баскетболист трехочковый в кольцо закинул и даже глазом не моргнул. Уже испуганно сползая с кровати, Пак был чуточку больше уверен, что его не хотят убить. Хотя. Вопрос, конечно, очень спорный. Он к стене противоположной, где комод стоял мамин резной, прибился, как загнанный в угол зверек, нервно прерывисто дыша и во все глаза «смотря» туда, где хён находиться должен. Кажется, Чимин его дыхание тяжелое озлобленное даже с противоположного конца комнаты ощущал каждой клеточкой своей кожи. От дыхания этого мурашки по всему телу расползались теплые, а к щекам медленно краска прилипала. И Паку себе захотелось врезать с кулака. Потому что «тебя сука убивают, а ты думаешь о его дыхании, больной ты ублюдок!» Хотелось, чтобы из него эту дурь всю выбили к чертовой матери. И о хёне мысли, чтобы выбросили, как мусорный пакет со старым хламом. И глупость его чтоб вынес кто-то, поколотив хорошенько перед этим. - Говори. – зловеще прошипел динамик чужого телефона. Чимин вздрогнул, мурашками покрываясь, потому что у бота голос другой, потому что это даже не его телефон вещает. Только через пару секунд молчания, наполненного двумя синхронными глубокими вздохами, до него дошло, что это авторедактор голоса. Наконец-то хён с ним не по сообщениям общается! - Ч-что… - начало было Чим, но хён расстояние между ними в два шага преодолел и почти вжал его в чертову стену. Пак своими позвонками все выступы комода ощущал. Страх и боль все тело наполнили, а потом на глаза быстро слезинки прозрачные набежали, спадая редкими дождевыми кристалликами. - Не разыгрывай комедию! – взревел видоизмененный голос почти у самого уха, заставляя Чимина в комок сжаться. – Говори! И со стороны правда кажется, будто бы Чимин ломает сраную комедию, будто бы хочет заставить парня очень симпатичного чуть поубиваться, на задних лапках попрыгать и прихоти свои поисполнять чутка, за нос его водя, как самая профессиональная стервозная шлюха. Но вот Паку так не кажется от слова «совсем». Потому что ему действительно страшно, непонятно и больно. От самого себя больно. И тошно. - Что! Что мне тебе сказать! – впадая в плач истерический, снова верещит он, вжимаясь в чертов комод своим телом. Кажется, он сейчас на атомы распадется и сквозь этот предмет мебели пройдет, потому что его позвоночник уже все изгибы резьбы прощупал и принял, - Скажи мне, что? Я скажу все, что ты хочешь. У Чимина по щекам слезы катятся. Опять. У Чимина губы алые искусаны и в трех местах прокусаны. Опять. У Чимина сердце в кругах адовых заходится. Опять. Потому что хён отступает с тяжелым разочарованным вздохом и уходит в другой край комнаты. Он ему сбежать сейчас позволяет, из комнаты выйти разрешает, как бы намекая, что препятствовать не будет, но Чимин даже с места не двигается, не отодвигается ни на миллиметр. - Говори, что происходит, или убирайся к чертовой матери! – из последних сил так же кричит в телефон хён. Пак сквозь изменение его боль слышит. Пак сквозь расстояние его боль чувствует, потому что она осязаема в этой комнате. Ему себя убить хочется нахуй, потому что хён бедный всего этого просто не заслуживает. Пак сползает на пол и за волосы свои хватается цепкими маленькими пальчиками, с силой оттягивая их. Ему хочется выдрать их вместе со своим воспаленным пульсирующим мозгом, чтобы больше не ощущать этой противной тяжести и боли в своей слишком узкой и душной голове. Чимин свою свободу действий чутко ощущает. Он знает, что может встать, уйти, и не пойдет его никто догонять, чтобы на цепь посадить или убить. Но сидит. Знает, что если сбежит сейчас, то за собой все двери захлопнет и мосты сожжет. Ему не это, черт подери нужно. Ему этот хён злой и колючий нужен. Чтобы он злился, кололся, но любил! Плевать на все принципы и формальности глупые, плевать даже на то, что Пак его имени не знает. Главное, что он душу его знает, что она к его душе подходит, как ключик маленький к крохотному замочку. Его душе это нужно. А вот самому Чимину страшно. Страшно наступить не на ту лесенку, упасть, сломаться и не иметь возможности собраться снова. Ему больно. Больно внутри, потому что там внутри тоска разъедающая от одиночества и непонимания. Даже хён сейчас его понять не может, хотя – Чим уверен – очень пытается. - Да ничего не происходит! – так же кричит, глотку свою срывая, он, подрываясь с места. У него глаза, кажется, сейчас из орбит вылезут, потому что давление на них колоссальное. У него стресс огромным прыжком на несколько десятков делений прыгнул, к земле его придавливая. У него каша в голове непонятная, бесцветная и безвкусная. - Тогда какого хуя, Чимин? Обычно после такого – хён запнулся, кажется, вспыхивая одновременно с Паком, - люди становятся ближе! Я чувствую себя последним ублюдком, который насильно тебя к этому склонил. Пак судорожно выдохнул, отвернувшись от хёна в сторону окна. У него испуг в глазах натуральный. У него отчаяние в зрачках мечется. Он сам в этих зрачках широких незрячих тонет с головой. Ему хреново невероятно, как будто он действительно умрет сейчас, если не сделает хоть что-нибудь, чтобы себя из этого омута беспросветного с водой мутной вытащить. - А тебе бы не было страшно? – тихо вдруг проговорил Чим, кусая ноготь на большом пальце правой руки. Голос у него осип, сорвался и ослаб совсем, как бывало после слишком взрывных концертов. Он хрипел сейчас, глубоким слишком стал, отчего у парня за спиной, кажется, дыхание прервалось. – Скажи мне, хён, не испугался бы ты на моем месте? Пак обернулся к нему лишь корпусом, обнимая себя за плечи. Он точно знал, что парень этот сейчас на самом краю кровати сидит, смотрит на него в упор и понять пытается. Прочесть его и предугадать пытается, как в первый день, но не выходит ровным счетом нихуя! Потому что Чимин, кажется, и сам себя понять не может. - Я не знаю, кто ты. Я не знаю, как тебя зовут, что ты любишь. Я не знаю, о чем ты думаешь, о чем любишь думать. Я твой любимый цвет не знаю, хён. – его голос все тише становился. Почти в шепот переходил, потому что слезы беззвучные душили, в глотку иглы длинные холодные вставляли, царапали, - Хён, я всю жизнь боялся любить даже тех, кто со мной пол жизни прошел. А ты – незнакомый мне человек. Чимин остановился на какое-то время. Всем казалось, что он молчал вечность. Обоим казалось, что они умерли. Потому что невозможно так долго не дышать, не двигаться. Невозможно допустить такое сердцебиение непостоянное, удары пропускающее. Невозможно так жить. Чимин на ногах негнущихся к кровати подошел и уселся с хёном рядом, смотря в стену напротив себя. Пак не знает, конечно, наверняка, но ему кажется, будто бы парень этот точно так же сидит, стену с картиной Рембрандта, которую он уперто перетащил сюда, пилит и силится слушать голос хрипящий, все его интонации слышать, чтобы каждую мелочь, каждую крупинку разжевать, запомнить и усвоить. - Ты говорил, что мы знакомы. Я это чувствую, хён, но мне все равно страшно. Пойми, хён, я остался один, хотя всю жизнь был окружен людьми. У меня остался из прошлой жизни только ты, но я не знаю тебя. Знакомый незнакомец. – горько усмехнулся парень, осторожно голову на плечо хёна положив. Он к нему прижался всем телом своим, как озябший продрогший котенок, что в зимнюю пургу на улице оказался, не имея возможности даже забиться в холодный подвал. Он тихо носом шмыгнул, складывая руки замерзшие меж своих исхудавших тонких ног. Чимин еще сильнее плакать начал, когда хён безмолвно слезы с его личика нежного смахивать начал рукавом своего свитера прокуренного. И Чимин точно помнит этот звон благородного металла, точно знает, что он был в его прошлой жизни, но не помнит. Он ничего не может вспомнить. - Я все блуждаю от варианта к варианту. Я теряюсь в догадках. Все мои друзья казались мне настоящими. И я понятия не имею, кто из них сейчас рядом со мной. Все мои догадки кажутся мне слишком абсурдными, – переходя на надломленный шепот, тихо сказал он, когда хён его за плечо приобнял и к своей груди прижал ослабшей рукой, - Мне страшно любить вот так, хён. Пак наконец-то замолчал. Ему все слова, ранее сказанные, бессмысленными сейчас казались. Потому что нисколько ему не страшно сидеть вот так, прижавшись к хёну. Не страшно ему вдыхать аромат любимый, от которого раньше закашливался, от которого глотку драло немного. Не страшно ему на груди мерно вздымающейся лежать. Не страшно ему любить того, кто к себе прижимает, явно испытывая тоже самое. Страшно, когда наоборот, без него. - Мне тоже страшно. – почти неразличимым шепотом произнес хён. У Пака коленки задрожали, а сердце кольнуло, с громким хлопком ниспадая к пяткам. Он этот голос не узнает, но он почему-то кажется слишком родным. Хён с кровати сполз, перед Чимином на колени становясь. Он его руки дрожащие и бледные в своих руках сжал. Он его ладони холодные бесконечными поцелуями нежными покрывал, от которых голову кружило. Он его кожи своими губами касался, и Чимин понимал, что ему ничего больше не страшно. - Мне тоже страшно любить, Совенок. «Совенок». Пак задохнулся. Потому что перед глазами незрячими кинолентой воспоминания болезненные поплыли. Она в то последнее утро была особенно красива: снова темные локоны, что кое-где покрыла седина, золотом покрылись живым, настоящим, снова платье было пестрым, ярким и совсем девичьим, снова улыбка играла на лице, как солнечный лучик. Потому что в то слишком солнечное утро отец еще раз в любви ей признался, не догадываясь даже, что это – последний. Он в то последнее утро был молодым: снова надушенный своим одеколоном апельсиново-шоколадным, снова в самый свой лучший официальный костюм с иголочки одетый, снова, как в юношестве, в ресторан ее пригласил, потому что любил ее так, как никого в своей жизни. Так, как вообще никто не способен любить. Они в то злосчастное утро, которое потом Чимин будет проклинать последними словами на протяжении многих лет, были непозволительно прекрасны. Были непозволительно счастливы. «Доброе утро, Совенок» - сказали они вдвоем, когда Пак из комнаты сонно вылез, натыкаясь взглядом на них, таких красивых и влюбленных. И почему-то по его щекам тогда слезы покатились. То ли знал он, что никогда больше этого не услышит. То ли счастлив был за этих двух взрослых детей, что любили друг друга. – «Мы любим тебя, Совенок!» Для него эта фраза важнее самой жизни блядской была. Потому что только в этом доме, только в этих стенах, только когда в ушах звенели эти теплые материнские слова, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Это было ровно десять лет назад. Это больше никогда не повторялось. У Пака внутри, кажется, плотину прорвало. У него внутри что-то давным-давно сломанное, разорванное, изуродованное безнадежно, сейчас волшебным клеем по кусочкам собиралось. И, если его не обманывало собственное сердце, это он сам. Он сам сейчас возрождался в себе. Настоящий, правильный и ничем не очерненный, не испорченный. Чимин уверен, что никто из его знакомых знать этого не мог. Он уверен, что рассказать это смог бы только самому родному, самому близкому по сердцу человеку, которому безгранично бы доверял, которого бы знал, как самого себя. Он уверен, что, если бы хён этого не знал, он бы ему обязательно поведал. Потому что хён точно стал для него сейчас тем самым нужным человеком. Тем человеком, без которого обычный счастливый парнишка Чима превратился во всемирно известного певца с множеством масок по имени Пак Чимин. Он сейчас своим «Мне тоже страшно любить, Совенок» все стены в голове Чимина порушил. Он этим предложением коротким, что шепотом еле различимым было сказано, всего Чимина с ног на голову перевернул. Хотя, наверное, наоборот. Вернул с головы на ноги. Ему сейчас было правильно, ему сейчас было тихо. Как никогда еще до этого. «Бояться вместе – не страшно, Совенок» - невесомо вывел парень кончиком ногтя на запястье Чимина своего любимого. А Пак мурашками покрылся весь от прикосновения к своей косточке запястной. У него волны тепла по телу разошлись миллионами точек приятно-колючих. И ему так заскулить захотелось, потому что губы тонкие дрожащие осторожно скользить вверх начали. По коже сухой бронзовой, под свитером толстым растянутым до самого плечика острого. Пак вздрогнул всем телом крупно, когда хён осторожно руку его за запястье взял и на свою грудь приложил. Чимин сквозь крупную вязку болотно-зеленого свитера сердцебиение сильно учащенное уловил. У него у самого оно издавало не меньше трех ударов в секунду, словно соревнуясь с сердцем хёна. У него наконец-то грудь вздымалась прерывисто, неровно, как будто маятник столкнулся с препятствием и амплитуду движения сменил. Словно грузик маятника теперь скакал неправильно, показывая неправильные значения. «Только из-за тебя вот так, Чимин», - на своей груди пальчиком Чимина вывел хён. Он своим носом чуть острым тонкую линию невидимую, лишь осязаемую на несколько мгновений, вдоль шеи пряной провел, точку ставя у самой мочки. Он губами своими нежными теплыми обхватил ее, посасывая медленно и непозволительно жарко. У Пака сердце в груди бьется то быстро, то медленно, грудную клетку расшатывая, ребра выламывая к чертовой матери. У него перед глазами фейерверки цветные разрываются, оставаясь многочисленными неровными кляксами на обратной стороне век. У него руки дрожащие не слушаются, но он ими неумело, по-детски совсем, хёна за плечи обнимает и чуть на себя тянет. А хёну повторять не нужно. Он над Чимином испуганным, распаленным нависает, губами мокро мажет по шее, и наконец-то до губ алых пухлых доходит, слизывая капельки крови. Он целует его наконец-то, словно круг спасательный в холодные воды кидает, но на деле лишь топит в его собственном море. Хён, что во владения его верхнюю губу взял, ее прикусывает почти неощутимо, ни в коем случае боли не доставляет, а затем вниз срывается, словно с обрыва, но за нижнюю чуть приоткрытую губу цепляется и вновь целует. Целует до взрыва, до сноса с плеч головы. Целует так, как будто себя всего в этом поцелуе оставляет. Он языком по внутренней части проходится несмело, как будто спрашивает. В этот раз он еще больше боится его напугать, но еще больше хочет, чтобы Пак сам к этому пришел. Чимин задыхается, когда губы в тонком чувственном стоне приоткрывает и весь навстречу хёну поддается. Он весь под ним сейчас на глину горячую похож, потому что ту форму принимает, которая его любви бескрайней нравится. Он захлебывается в собственном судорожном выдохе, когда хён кончиком языка на его собственный язык наталкивается, когда кругом его обходит и по-хозяйски скользит, изучает новую территорию. У Чимина глаза невидящие огнем горят, потому что у него в груди только жгучее тепло. А еще немного нежности и целая бесконечность, целая вселенная неизведанной любви к этому глупому хёну с его запахом ментоловых сигарет и кисло-сладкого яблока, от которого умереть хочется. От которого умереть нисколько не страшно. Хён своими руками большими, то теплыми, то холодными касается его. Он не смеет его трогать, не позволяет себе этого. Он лишь скользит, касается, словно на музыкальном инструменте искусно играет, заставляя Чимина издавать самые красивые мелодичные звуки. И любит… любит слишком вязко и тягуче. Любит слишком ласково. Слишком любит. Чимин чуть в спине прогибается, чтобы еще ближе к хёну своему быть, чтобы каждой клеткой своей его ощущать, чтобы клетки грудные от дыхания тяжелого сталкивались в бешеном ритме. Чтобы сердца слышали друг друга еще лучше. А хён за талию его своей ладонью подхватывает и непозволительно сильно жмет к себе. Он как в последний раз обнимает, как будто потерять боится. Пак весь в постель вжимается, когда стыдливо своими маленькими ладошками забирается под свитер хёна и на себя его чуть тянет. Он действительно все решил, потому что ему этого хёна хочется ощущать еще больше, еще ближе. И хён его очередное желание выполняет, разрывает поцелуй на мокром шлепке, стянуть с себя свитер помогает. Чимину крышу рвет с корнями от того, какая у хёна кожа мягкая. Он себе ее молочную, почти прозрачную и блестящую в приглушенно рассветном солнце представляет, он к ней с восхищением кончиками пальцев прикасается над ключицей, скользит в ямочку, что над ней находится, срывая с губ хёна тихие выдохи. Хён к его шее пряной тянется, целует слишком мокро, дорожки от своих поцелуев оставляет, как будто говорит ему: «Ты мой теперь. Мой». И Чимин не способен спорить, потому что его под неестественным углом выгибает, когда хён свою ладонь холодную на возбуждение Пака кладет. Он проходится вверх с нажимом, оставляя яркий красный след на бронзовой коже, а затем слишком медленно опускается вниз. Он тянется, чтобы свитер с Чимина стянуть, но тот, как самый настоящий ребенок, в комок сжимается. Нет, все-таки чего-то он боится. «Тише, Совенок.» - осторожно выводит хён у самого пояса его брюк под свитером, заставляя все тело дрожать, а органы в узел скручиваться. – «Я люблю тебя, тише…» И Пак не сдерживает слез. У него кристальные капельки по щекам катятся, останавливаясь только в растянутых уголках губ. Он от счастья плакать перестать не может, да и не хочет. Потому что внутри этого чувства уже слишком много. Его разорвет к чертовой матери, если он не выплачет все то, что накопилось. Он позволяет с себя свитер стянуть, позволяет губами по своим щекам мокрым скользить и опускаться чуть ниже. Он себя целовать позволяет везде, где хёну нравится. Везде, где ему так хочется. Парень языком своим горячим по груди проходится, бусинку твердую лишь задевает слегка, неопределенно коварно улыбаясь, а затем скользит ниже по животу плоскому, слишком быстро вздымающемуся. И Чимин стонет, голос срывая. Слишком громко. Непозволительно красиво. По-детски стыдливо. Он лишь у пояса тормозит, свои остатки одежды откидывает. Осторожно его пояса касается, чтобы не спугнуть, не причинить вреда, тянет вниз, слишком легко стягивая такие же растянутые домашние спортивные штаны. Пак полустонет-полупищит от того, что стыд горячим зноем по груди расходится, но хён лишь выдыхает ему, дрожащему, на ушко что-то вроде «Ты слишком красив». И целует. И член до боли возбужденный трогает. Мокро и горячо. Он последние ноты из нотной грамоты Чимина срывает, когда его член в плотное кольцо обхватывает и спускается медленно. Он вниз скользит так долго, так вязко, что у Пака сердце истошно вопит, а затем и вовсе биться перестает. Ему кажется, что он погиб от переизбытка чувств, но, когда хён через целую вечность длиною в три секунды поднимается к самой кровью налитой головке, он возрождается снова. Хён играет с ним, хён по уретре чувствительной своим кончиком указательного пальца проходится. - Ну, пожалуйста, хён… - тихо скулит Чимин, когда хён слишком долго его ласкает. Когда хён непозволительно приятно его ласкает. Когда хён его слишком нежно его любит. – Хён, пожалуйста. Чимин не знает, чего он просит. Он хочет, чтобы дрожь эта в теле прошла, или чтобы увеличилась. Он хочет, чтобы коленки предательски прекратили сводиться, или чтобы наоборот, ведь органы в узел внутри все крепче скручивает. Он хочет, чтобы хён его мучить перестал, или наоборот, до конца жизни заставлял эти мурашки по телу считать. А вот хён, кажется, знает. Он к нему наклоняется. Он его своим телом в кровать вжимает, губами дрожащими и сухими к шее прильнуть пытается, но Чимин мечется под ним, словно зверек испуганный, словно не знает, куда себя деть. Хён его ножки изящные подхватывает, тихий писк ловя своим языком, и на пояс к себе кладет слишком бережно. «Ну, тише. Я рядом, Совенок» - на его плечике остром выводит парень, а затем надпись эту невидимую горячую зацеловывает. Чимин этой заботы не выдерживает. Он хёна обнимает за шею, его лицо, которое увидеть сейчас хочет больше всего на свете, зацеловывает, потому что страшно, ведь хён к его колечку мышц неразработанному свой палец смоченный слюной обильно приставляет и обводит, лишь надавливая иногда. Он проникает на одну фалангу, когда Чимин отвлекается на посасывание хрящика ушка, а затем доводит почти до основания. Пак сжимается весь, но тут же виновато прикрывает веки, утыкаясь в основания шеи своего хёна. У него слезки в уголках глаз собирается, он боль слабую ноющую ощущает, но ради хёна своего, ради того, чтобы ему одному принадлежать, как он хочет, он терпит и лишь стонет. Слишком сладко. Слишком приторно. Так стонет, что у хёна руки дрожат, которыми он Чимину ощущения приятные доставляет. Пак привыкает скоро. Он почти не замечает, как хён второй палец добавляет и углы меняет, потому что хён на его теле свободной рукой всякие глупости выводит. Все то, что сказать хочет, что прошептал бы ему на ушко, но почему-то боится быть узнанным. Чимин задыхается от того, как горячо внутри, от того как тепло в сердце. И в одно мгновение ему кажется, что он прозрел. Потому что перед глазами словно фонарик включили самый яркий, от которого он второй раз ослеп, видя лишь остаточные желтые блики. Он дугой гнется и в кровать вжимается, когда хён на какой-то выключатель внутри него своими пальцами попадает. «Совенок мой». Хён к его колечку горячему свою головку кровью налитой подставляет и выдыхает сквозь зубы сжатые. Чимин крепче к нему жмется, потому что знает, что будет гораздо больнее, но ему этого теперь еще сильнее хочется. Потому что каждая клеточка просит, каждая клеточка вместе с ним стонет, скулит. Хёна просит! Хёна этого с запахом ментола рядом, близко, внутри. И он чувствует, как член хёна в нем. Как горячо ему, как слишком узко, но он все равно скользит до самого основания и останавливается. Чимин чувствует, что ему невыносимо больно, но слишком хорошо, потому что хёну нравится. Потому что хён с ним не «трахается», он с ним настоящей любовью занимается. Той любовью, от которой под ребрами что-то екает и тепло ко всем органам посылает. Он под хёном извивается. Кричит под ним. Все как он хотел. До скрипа в легких, до боли в груди, до сорванного хрипа, до красных пятен на теле. И нежно и грубо. Как в последний раз. Он боли не замечает, потому что хён снова огромную люстру внутри него зажигает, снова свет проливает на его жизненный путь, в котором он давно потерялся. Он его любит. Любит. Очень нежно. - Хён, я… - тихо шепчет он ему на ухо, когда член, меж их животами зажатый, огнем настоящим гореть начинает. – Хён. Чимину кажется, что внутри разорвалась граната. Потому что вспышка света была слишком яркой, словно он в его только молнией поразило, а затем весь свет погас, растворился в его сбитом частом дыхании и неровном сердцебиение. Узел начал болезненно медленно раскручиваться, заставляя Пака поскуливать под теплыми руками хёна, который, кажется, пододвинул его к изголовью кровати. У Пака атрофировались все части тела. Руки и ноги свело приятной истомой, как будто кости вдруг стали полыми и слишком легкими. Ему кажется, что сейчас он может воспарить над землей и стать самой настоящей птицей! Ему хотелось прямо сейчас взмыть в небо, только хёна с собой прихватив! Только вот этого самого хёна не наблюдается сейчас рядом с ним, и это никак не укладывается в его пустой голове. - Ну, хён! В фильмах люди после этого вместе валяются, куда ты делся? - жалобно позвал куда-то запропастившегося молодого человека, он, и уже хотел было попытаться подняться с кровати, но прямо под его задницей завибрировал его телефон. – Какого… Чимин, что уже хотел возмутиться, вдруг сменился в лице и застыл. Он эту мелодию, что на заставке стоит, узнает из тысячи песен по первой ноте. Он эту ноту заветную почти каждый день ждет с нетерпением и трепетом в сердце, потому что эта мелодия означает, что ему наконец-то по видео-чату звонят мемберы из его группы. Пак спешно накинул на плечи одеяло, когда понял, что ответить ему все-таки надо, заворачиваясь в него, как в кокон, и принял звонок. - Чимин-а! – взвизгнули динамики телефона. Если у Пака звенит в ушах, значит с другой стороны прямо в динамик верещит вечно солнечный Хосок. – Чего у тебя такой вид? Ты вообще спишь ночами? Пак улыбнулся слишком ярко, как не улыбался уже давно. У него глаза в изящные полумесяцы превратились, а весь он, словно светился от счастья! Еще бы. Где-то на фоне он слышал голоса почти всех ребят, по которым соскучился жуть как! - Хосок, я не понимаю, зачем тебе телефон. Я тебя просто так сейчас из Сеула слышу! Чуточку тише! – смеясь, весело проговорил Чим, кутаясь в одеяло поглубже. - А я говорил тебе, что ты слишком громкий! – вклинился в разговор Намджун, который, скорее всего, держал сейчас телефон. – Привет, Чимин. Ты выглядишь счастливым. Неужели родной город так действует? Чимин вспыхнул весь, когда парни заметили, как же хорошо он сейчас выглядит. Интересно, неужели ради такого внешнего вида, нужно было лишь найти любимого человека? Он залился краской, вспоминая то, что сейчас было, и опустил голову в постельное, слишком нежно улыбаясь. У него счастье в груди плескалось на самом деле, только он не думал, что это будет видно даже через хреновую связь за сотни километров! - Ну… да? – неловко пробормотал он, улыбаясь. А в телефоне почему-то все взорвалось сначала одобрительным «О!», а потом диким смехом. Что-то ему подсказывало, что все это не к добру. Потому что, если Хосок начинает верещать в унисон вместе с Джином, это означает, что что-то пошло не по плану. И первым из этой общей неразберихи выделился низкий голос задыхающегося Тэхена. - Город… Колись, Чимин, кто на тебе автографы оставил? Пак испуганно перевел взгляд на свое плечо, а затем спешной рукой нащупал съехавшую простыню. Теперь ему от допроса длиною в жизнь ни за что не отделаться, он-то этих придурошных знает, как облупленных. Он надеется, что им просто надоест в конце концов, и они оставят этот вопрос без ответа. Не хочется ему выставлять свою жизнь на публику. Это он уже проходил. - Ну вы и придурки. – беззлобно заявил Чим, когда на фоне более или менее успокоились. В дверях послышались торопливые шаги, которые стихли, как только Пак повернулся на них. Кажется, хён немного не ожидал застать его с телефоном в руках, откуда смотрят шесть пар любопытных глаз, - Кстати, Чонгук-а, помнишь я писал тебе, что у меня появился загадочный хён? Ну мы тогда с телефона Юнги-хёна общались. И телефон почему-то замолк. На долгие секунды. Слышно было только тихое шептание, которое Чимин не мог разобрать, даже добавив звук. Хён после этого предложения почему-то слишком резко материализовался рядом с ним, вопреки всем мыслям Пака. Он думал, что этого упрямца придется три часа ловить, чтобы хоть на пару секунд показать на камеру. - А, да, вспомнил. – вдруг произнес мелкий. Почти сразу после того, как рядом с Чимином объявился его хён. – И? - Так вот… Ну. Вы, наверное, его видите сейчас. Знакомьтесь, это мой хён. Я не знаю его имени, но он обо мне заботится. Вот такая вот интересная история! Телефон смолк снова. Как будто связь прервалась. Пак чувствовал, как хён двигается. Он то ли не мог улечься, то ли жестикулировал руками, как будто снова распутывал наушники, или что-то в этом роде. И Чимин уж точно никогда не узнает, что в этот момент хён, что валялся на кровати, просто разводил руками на все немые вопросы из телефона, закатывая глаза, когда мемберы строили совсем ничего непонимающие моськи, на все угрозы хёна и его просьбы держать языки за зубами. - Хей? – неуверенно проговорил парень, поворачиваясь туда, где валялся его хён, - Связь пропала? - Нет, Чимин. – кажется, сдерживая лыбу, начал Джун. – Мы спешим, но мы не могли не позвонить. Мы хотели поздравить тебя с днем рождения! Ты стал на целый год старше, мудрее и, несомненно, еще прекрасней. Всей группой желаем тебе скорейшего выздоровления, и очень ждем твоего возвращения. Нам очень тебя не хватает. Пак застыл на несколько секунд, выслушивания поздравления от каждого члена группы. Он чувствовал, как по щекам медленно слезы катятся, потому что ведь он сам забыл про свой праздник. А вот ребята вспомнили, позвонили ранним утром и сейчас искренне, от самого сердца, желали ему поскорее вернуться. Чимин застыл, ожидая последнего хёна, но молчание все тянулось. - Спасибо большое. Я так счастлив! Представляете… я даже забыл, что у меня день рождения. Это здорово, но где Юнги-хён? – наконец-то смущенно спросил певец. Кажется, он ждал его поздравления больше всего. Потому что больше всего соскучился, больше всего к нему тягу странную ощущал. Из динамиков послышался еле сдерживаемый смех. - А он сейчас отошел. Но он ближе, чем ты думаешь. – проговорил как-то загадочно Джин, но тут же смолк, когда его хён рядом с ним шевельнулся. – Я думаю, он тоже поздравит тебя. Просто чутка позже. А нам пора! Звонок прервался, а Пак продолжал пялиться в телефон, ничего не понимая. Кажется, только что произошло что-то слишком странное, но Чимин этого не понял. И не поймет. По ощущениям похоже на то, будто его вокруг пальца обвели, как самого настоящего ребятенка. - Чима. – тихо проговорил приубавленный динамик телефона. – Я хотел быть первым… но твои друзья-придурки меня опередили. Хён пододвинулся чуть ближе к нему на кровати, протянул обе руки к его тонкой шее, и щелкнул маленьким замочком. На шею опустилась тоненькая изящная цепочка с какой-то крохотной, но увесистой подвеской в форме квадрата. Пак с искренним удивлением ощупал ее кончиками пальцев, а затем улыбнулся солнечно. - Хён… - Это не простая подвеска. Медальон. Внутри вложена фотография, с которой все началось, Чимин. Я верю, что когда-нибудь ты обязательно увидишь ее и вспомнишь все. И тебе больше не будет страшно. С днем рождения тебя, Совенок. Пак почувствовал, как щеки снова обжигает соленая влага, что счастьем насквозь пропитана. У него сердечко забилось в бешеном ритме, когда он на ладони держал этот медальон, представляя, что же может лежать внутри. Что же за фотография, с которой «все началось», и что это за загадочное «все»? И теперь хён уверен, что Пак точно когда-нибудь узнает, что в заметках есть еще одна фотография, которая подписана как: «Мой Совенок. Счастье в фотографии».