Невидимый любовник

Учила ли Чимина жизнь тому, что все хорошее когда-нибудь заканчивается? Да. Отец, когда сын стал чуть постарше, мог уже вникнуть в серьезные темы разговоров, каждый раз предупреждал его и предостерегал, что всему есть конец, что все не вечно, но это «все» нужно уметь отпускать от себя. Нужно уметь забывать плохое, помнить только теплое и хорошее. Показывали ли ему фотографии счастливых людей, которым он каждый раз умилялся, а затем сразу же включали кадры, где те же лица, только сначала они неузнаваемы из-за слез и искаженных болью мышц? Да. Просто при входе в «большой свет» сначала нужно пройти психологическое тестирование, которое выдерживает не каждый. И тогда Паку это далось очень тяжело, но он все свое актерское мастерство применил и выдавил что-то вроде «Плачут? Ну так это их проблемы». Переживал ли он когда-нибудь столь сильные эмоции, что внутренности по очереди разрывались к хренам кровавыми фейерверками, а затем заставляли захлебываться в собственной агонии? И снова да! Он живет в подобном эмоциональном фоне постоянно. Практически всю жизнь, начиная с «переломного момента». Как только из каждодневного его рациона пропало такое важное «Совенок», так все по пизде пошло. Каждый день фонтан из его собственных слез и эмоций, вызванных непонятно чем. Но даже спустя годы тренировок, проводимых путем неожиданных пинков и ударов под дых от судьбы, он не привык. Он не перестал скручиваться в пульсирующий комочек от очередного подкинутого дерьма, которое портило весь его чистый прорубь. Он не перестал плакать, когда его открытые нервные окончания что-то задевало. Он не смирялся. Никогда. Вот и сейчас слезы градом по щекам болезненным катятся, потому что боль физическая переплетается с той, что под ребрами истошно воет, что все органы его в узел связывает в один, изничтожает, душит, убивает. Ему это выносить невыносимо. Потому что он, черт бы все это побрал, никогда не был сильным человеком. Ни тогда, когда со смертью родителей своих смириться пытался. Он точно помнит, как спивался неопределенный срок и почти загонял себя в наркологический диспансер своими ежедневными выходками. Ни тогда, когда нашел выход из этого адского Лимба*, в котором он, как казалось, безвозвратно потерялся. Пак тогда собрал все свои последние деньги в карманах и направился покорять столицу, будучи мелким придурком, умеющим лишь танцевать и немного петь. Ни даже когда оказался практически принятым в группу. Чимину тяжело дался дебют, ведь перед этим он выслушивал отрицательные отзывы о себе, о своем телосложении. О том, что он совершенно не готов быть участником группы, в которую вложены огромные финансы, на которую все возлагают большие надежды. Да чего далеко гулять по просторам его жизни? Он не был сильным даже тогда, когда жизнь поставила перед выбором: «инвалидность или смерть». Пак не уверен, что он не сошел бы с ума от этого вопроса, если бы в его жизни не появился загадочный спаситель-хён, ведь жить со своим недугом ему представлялось блядски невозможным, как, собственно, и «единственный выход» - суицид. Потому что Пак Чимин всегда. Всегда. Был слабым человеком. Несколько дней назад он перестал различать день и ночь. Просто потерялся в реальности, когда динамик телефона озвучил зловещее «12:00», и у Пака в не выспавшейся после ночи, где количество сна ровнялось нулю, голове случился невероятных размеров коллапс, потому что он действительно не смог различить сразу, обед это был или полночь. Тогда он долго метался из угла в угол, держась за свою больную голову, и заливался слезами, потому что начал сходить с ума. Если бы не звонок хёна, который сообщил, какое сейчас время суток, Пак бы подох нахуй от нагрянувшей неожиданно панической атаки. А еще раньше перестал замечать, что он вообще плачет. Просто в какое-то время натыкался на что-то соленое в уголках губ, а затем осознавал, что он сидит в ванной, лежит на полу в пустой гостиной, валяется где-то под столом на кухне или находится в еще каком-нибудь не предназначенном для подобного времяпрепровождения месте, и рыдает. Осознавал, что по его уже постоянно нездорово красным щекам катятся эти блядские соленые кристаллики, от которых уже натурально тошнит. Все дело было в том, что «все имеет конец». Что «все хорошее в жизни кончается». Так же, как и кинолента счастливых беззаботных будней Чимина в своем родном уютном городке, в своем маленьком родном домике, под крышу которого, как ему казалось, вернулось наконец-таки счастье, что вытеснило отсюда черные тяжелые воспоминания, что чем-то горелым пахнут, что на ощупь, как дымка пожарная. Когда он обнаруживал себя валяющимся под каким-то предметом мебели, он уже рефлекторно стирал слезы надоедливые с шипением звериным, выбирался и шел в свою комнату, запирался на все замки, как будто это было не бессмысленно и плюхался в свою кровать, стараясь отвлечься. Он вспоминал все теплые моменты из своей жизни, вспоминал практически детально каждый день, проведенный здесь с хёном, вспоминал самого хёна, который в мыслях рисовался как бледнокожий, светлый-светлый, с глазами-омутами, чтобы хоть немного забыться и обмануться. Пак вспоминал их первую головокружительную ночь, которая случилась ранним утром, почти в предрассветный час. Он мурашками весь покрывался, отбрасывал на задний план боль головную, от которой глаза из орбит вылезали, от которой хотелось избавиться любыми способами, от которой просто с ума сходил Пак. И тихо скулил в подушку, понимая, как ему хочется вновь ощутить на себе спасительное прикосновение хёна. От которого задохнуться хочется и умереть. Потому что оно одним щелчком открывает райские границы. А следом и все остальные ночи, в которые они постель вместе делили, в которые они забывались, вспоминал. Он до мельчайших подробностей помнил, как его хён целовал, как любил его до бесконечности, до последнего вздоха, до самого высокого стона на той самой огромной родительской кровати, как к себе прижимал и слал бесконечные сообщения о том, что никогда не отпустит, что никогда больше не позволит Паку уйти. Чимин все силился понять, почему «больше». Ведь он, вроде бы, за период их знакомства от хёна наоборот не отлипал, но это ему новую порцию головной боли всегда подкидывало, потому что Пак понимал: это что-то определенно из прошлой жизни, которая была слишком далеко, практически недосягаема. - К хуям! – вскрикнул вдруг он, подрываясь со своей кровати, прерывая очередной поток воспоминаний и рыская по постельному белью в поисках мобильника. Ему прямо сейчас необходимо набрать своему хёну, иначе крыша его дома точно поедет. Иначе он точно откинется прямо здесь, так и не дождавшись этого блядского хёна, будь он трижды проклят. Он номер хёна наизусть знал. Ему даже не нужно было ставить контакт на быстрый звонок для удобства, потому что комбинацию наизусть заучил с первого дня их совместного проживания. А потому и сейчас набрал его без единой ошибки, с трепетом динамик к уху приложил, в надежде услышать родной, ботом искаженный, голос и хоть чуть-чуть перестать скучать. Потому что у него, сука, скоро болезнь начнется. «Хёноскучание» или «Хёнонедостаток» называется. И надо отдать должное, хён каждый раз берет трубку. Он каждый раз, как бы не был занят, принимает вызов, выслушивает все нытье своего придурковатого Чимина, а потом тяжело вздыхает, советует что-то, просит перестать хныкать или говорит, что уже совсем скоро приедет, но каждый раз неизменно отключается слишком быстро. Только вот этот раз стал исключением. Пак только успел восторженно вздохнуть и произнести свое привычное сладкое «хён-ним!», как вдруг в трубке послышались помехи. «Чимин, если это не очень важно, то прости, конечно, но я, блядь, работаю.» А затем несколько печальных гудков, свидетельствующих о том, что хён вот так вот просто взял и отключился. Он даже не выслушал, не спросил, все ли в порядке, не поинтересовался, чем Чимин занят… просто взял и отключился! Неслыханная наглость. Пак понимал, что у этого хёна профессия такая, что нельзя отвлекаться даже на долю секунды, потому что от его сосредоточенности зависит кадр! А как выяснил Чим, он работает со знаменитостями, с такими же айдолами, и потому от его любимого хёна зависит судьба группы или обложки какого-нибудь модного журнала. Но все равно не мог сдержать обиженных всхлипов и последующих несколько часовых рыданий по расписанию, от которых потом и без того больная голова начинала трещать по швам. Болезнь его стремительно прогрессировала. Врачи местной поликлиники удивлялись слишком положительной динамики формирования образования. Мало того, что стенки опухоли укреплялись «не по дням, а по часам», она сама не двигалась с места ни на миллиметр. У Пака лишь участились головные боли, но он практически не обращал на это никакого внимания, когда под строгим ворчанием хёновым глотал обезболивающие и ложился спать. Он все равно считал самым лучшим анальгетиком своего любимого хёна! А тот просто не мог смотреть на жалобные глаза и умоляющее «пожалуйста», что срывалось с любимых пухлых и дрожащих губ, потому всегда целовал и ласкал столько, сколько хотелось Паку, пока они оба не провалились измотанные в сон. Ему всегда было за это стыдно. Но, блять, просто космически приятно. Чимин только к позднему вечеру приходил в себя, как всегда сначала глотал огромные дозы обезболивающего, которое выписал доктор Чхве, а затем полз в ванную и пытался смыть с себя еле как прожитый в одиночестве день, от которого хотелось не в постельное завернуться и уснуть сладким сном, а сдохнуть к чертям собачьим и никогда больше не воскресать. Он уже даже не боялся поскользнуться на треклятом полу и разбить свою башку драгоценную, потому что этот вариант нравился гораздо больше, чем проживание в вечной агонии. Он пил невкусный холодный чай в одиночестве. Он никогда не понимал, как вкусовые качества напитка в его огромной для одного человека кружке зависели от наличия хёна рядом, но почему-то это всегда было так. Пак вспоминал теплые домашние вечера, когда они оба в огромных растянутых свитерах, взлохмаченные и разнеженные постельным теплом, сидели на одной табуретке, прижавшись друг к другу слишком сильно и пили из этой самой «супницы» черный чай с бергамотом. Он потирал свои озябшие пятки, которые не грели даже подаренные на день рождения Тэхёном потешные махровые носочки «с пандами», и вспоминал, как хён первое время отплевывался от этой «мутной хероты сладкой», говорил, что намного больше любит горький крепкий кофе, но уже через пару вечеров его лень взяла вверх, и он начал пристраиваться к кружке своего Чимина. А тот и не против был. Даже за! Пак всегда засиживался до поздней ночи, ожидая, что вот-вот откроется дверь с привычным скрипом, зайдет его хён, от которого повеет сладковатым привкусом ментола и низменно кисло-сладкого яблока, но после третьей кружки невыносимой гадости на кончике языка всегда приходило сообщение в стиле «Прости, сегодня опять останусь в Сеуле, работы валом» или «Сука, я опять опоздал на последний автобус. Пожалуйста, прости». И он просто откидывал от себя нахуй эту сраную кружку, сдергивал с ног надоедливые теплые носки, которые нихрена не грели, ерошил блядские волосы, которые никто так и не покрасил, а потом снова шел в свою комнату, снова запирался на все замки. Снова плакал. Снова глотал таблетки. Снова очень тяжело засыпал. В очередное холодное утро, он еле разлепил тяжелые веки и взял в руки надоедливо визжащий телефон с незнакомой мелодией. Точнее, мелодия-то знакомая, но вот тот, на кого она стоит, уже давным-давно перестал быть знакомым. - Да? – неуверенно принял звонок Чим, затаив дыхание. - Привет, - вот так вот просто. И никакого продолжения. Низкий хриплый голос, который казался очень заебанным. Голос, от которого кожа мурашками покрывается тут же, от которого смущения от корней волос к кончикам больших пальцев ползет. Потому что никогда этот голос вот так просто не зовет, не здоровается, не благодарит. В голосе нотки шепелявости звучат, которые всегда так нравились Чимину во всех без исключений песнях. А хозяин голоса, кажется, снова уже несколько дней не спит, несколько дней работает, как проклятый в своей неизменной «мастерской» и глотает сраный крепкий кофе литрами. - Привет, хён. – почти так же отвечает Пак, только голос дрожит. Он этого звонка ждал ровно три месяца. Ровно с того момента, когда хён произнес свое «мне жаль», а затем скрылся в блядской непроглядной темноте, но почему-то не отдалился от него этим занавесом железным под названием «авария». Почему-то только этот хён все еще в его настоящей жизни присутствовал, и от этого странного чувства, которое Чимин теперь непонятно почему именовал «предательство», по ребрам загулял теплый ветерок. - Почему уставший? – коротко спрашивает он в своей привычной отрешенной манере, а Пак, помимо волнующейся заботы через край переливающейся, слышит, как где-то недалеко от динамика шоркает колесико зажигалки. Молчание. Долгий затяг. Пак и забыл, что его хён курит, хотя он всегда задыхался, когда заходил в студию по указанию Намджуна, чтобы отшельника Мин Юнги оттуда вытащить. Потому что этот самый отшельник Мин Юнги к третьему дню безостановочной работы начинал наглеть и курить свои тяжелые до ужаса сигареты прямо в помещении. Ветерок теплый, что ребра пересчитывает, сменяется на дым сигаретный. И почему-то с запахом ментола. - А ты? - перебивает его своим вопросом Чимин, зная, что Юнги это до чертиков бесит, но он каждый раз исправно отвечает. - Знаешь же, что работаю. - сетует на свою жизнь музыкант, слишком быстро скуривая сигарету, словно на конкурс старается. - Деньги нужны. - А я плохо сплю. – лишь выдает Чимин, поднимаясь со своей кровати, потирая чертов затылок, который огнем горит. Хён наверняка слышит, как Пак щелкает блистером таблеток, как глотает несколько штук разом и запивает лишь одним тяжелым глотком воды. Наверняка слышит, как он шипит и матерится совсем тихо, потому что башку оторвать от плеч охота. А еще охота убиться. Прямо сейчас. Чем-нибудь тяжелым. - Болит? – односложно спрашивает Юнги, а у Чимина под кожей ниточки пыльцы теплой тянутся. Потому что он заботу о себе любит. - Болит. – спокойно и правдиво отвечает он, потому что бессмысленно этому человеку лгать. Раскусит, как семечку от шелухи отчищенную и даже не заметит. – Сильно. Хён, кажется, делает слишком сильный затяг, потому что через пару секунд задыхается собственным дымом. Он кашлять старается незаметно, шепотом, и Пак в этом звуке своего хёна узнает. Ему кажется, что крыша уже медленно начала отъезжать в сторону, показывая звездное небо жизни во всей его красе, потому что невозможно в любом звуке, в любом шорохе видеть того человека, которого так хочешь. Нельзя так. Неправильно. - Что говорят врачи? – неуверенно тянет Юнги. Пак понимает, почему. Этот человек никогда не любил больницы. Он их боялся практически, потому что не выдерживал чужой боли. Ему морально тяжело было находиться с теми, кто страдал. Потому хён был единственным, кто никогда не подходил ни к кому из болеющих или пострадавших членов команды, хоть и чаще всех осведомлялся о состоянии. - Прогрессирует. – лишь выдавливает из себя Чимин. Ему после вчерашнего посещения больницы жить хочется еще меньше. Он этого никому не говорил, даже хёну своему не писал, а вот Юнги скажет. Потому что Юнги всегда знал, что в таких ситуациях делать, – Только в последнюю неделю оно с места сдвинулось. Как предсказывали, на координацию давит. А Мин молчит. Долго. Упорно. Достает вторую сигарету из своей пачки и затягивается по второму кругу. Уже не кашляет, не давится привкусом ментоловым (Пак себе так представляет). Просто продолжения ждет, потому что знает, что это не все, что Чимин сказать хотел. - Вчера чуть не упал с лестницы, когда поднимался. – тихо продолжает рассказывать он, слыша, как у хёна телефон в руках дрожит. Пак пытается найти что-нибудь из еды в полупустом холодильнике, пока этот хён молчит упорно и пытается с мыслями собраться. Кажется, Чимин улавливает шмыг носом в трубке. - Страшно, хён. У него от этого под ложечкой засосало, а в легких кислород кончился. Все-таки этот Мин Юнги живой. Он все-таки, не играет заботу. Он реально заботится. Иногда это очень сложно понять. - Другие спальни в доме есть? – вдруг спрашивает Юнги после своего долгого молчания. Кажется, он и вторую сигарету докурил, только теперь не тянется за третьей. Скорее всего, как обычно, на кресло свое рабочее откидывается и сверлит взглядом потолок, крутясь на месте. - Есть. – Пак захлопнул холодильник, вытащив оттуда только йогурт. Не помешает устроить себе разгрузочный день. - Ты опять плохо ешь? – вдруг спрашивает Мин, слыша, как Чимин открывает свой йогурт. - Опять плохо ем. – остановившись, выдает Пак. Он действительно, кажется, живет уже несколько дней на одних перекусах и противном блядском холодном чае, даже не замечая этого. - Дурак. - Знаю. И они оба молчат, как будто знают, что говорить ничего не нужно. Между ними всегда было нечто такое. Такое, что словами никакими не опишешь, только прочувствовать сможешь. Когда Чимин только в группу пришел, ему Юнги встать на ноги помогал, тренироваться вместе с ним ходил поздними вечерами под предлогом того, что тоже плохо знает хореографию, а порой, показательно отказывался от еды, которую готовил стафф. Потому что в те времена Чимину откладывали гораздо меньше, чем всему остальному составу. Его Юнги постоянно поддерживал. Юнги ему руку свою подал, когда все совсем плохо было. Где-то в старых архивах «удаленного» даже фотография валяется. Они оба пьяные в стельку на кухне сидят, распивают неизвестно какую по счету бутылку соджу. Чимин под бок к своему хёну прибился, щедро поливая его футболку со смешным динозавром слезами, рассказывая какую-то бессмыслицу, а Мин лишь его к себе прижал одной рукой, поглаживая по еще темным натуральным волосам. Кто-то из мелких щелкнул, когда за водой заходил. Чимин ничего об этом вечере не помнил. Мин сказал, что тоже нихуя. После дебюта это забылось и стерлось к чертям рамками времени. - Спи в другой комнате. – прерывая молчание, на выдохе выдает хриплый голос, который, кажется, волнуется сверх меры, - Ты ведь можешь убиться. - Нет. – как всегда упрямится Чимин, потому что он привык к такому поведению ребенка. Он привык, что он живет по своим строгим принципам, и сейчас от своей вредности отказываться не собирался. Без хёна он в эту спальню не зайдет. - Почему? - Не осудишь? – взволнованно спросил Пак. - Не осужу. – предсказуемо ответил Мин чистейшую правду. Никогда в глазах его лисьих осуждения никто не находил. По крайней мере, правдивого. Потому что у хёна всегда была только одна мудрость: каждый живет так, как считает нужным. Каждый существует по-разному. - Тяжело одному там быть. Паку и говорить об этом тяжело. Распространяться об отношениях, которых у него никогда не было, он не любил. Помнит, как отплевывался от сраного фансервиса, придуманного хитрожопой компанией, которая только на оценку и рассчитывает. Помнит, как не собирался рассказывать ни про какие вещи из своей личной жизни, связанные с кем-нибудь из мемберов. Если с мелкими было что-то веселое, что он еще хоть как-то мог выдать на камеру, то с хёнам – а именно с Юнги, что от него и требовали – ничего. Он ничего не собирался о Мине выдавать. И сейчас не хотел. Как будто теперь право какое-то на этого Юнги имел. Странно. - А ты не один? – слишком неестественно-удивленно спрашивает Юнги. Как-то наигранно. Мин всегда был паршивым актером, потому Чимин догадывается, что Мин уже в курсе всей его личной жизни. В отличии от него, остальные пять придурков из группы очень любят пиздеть. Хотя, это их личное право. - Знаешь же, что нет. - И как? – скептически интересуется Мин. Только теперь интерес у него в голосе самый что ни наесть настоящий! Который разыграть этот второсортный актер никогда не смог бы. Пак улыбается. Он в себе нежность бесконечную чувствует, слышит шуршание бабочек под легкими, которые щекотят слишком приятно, которые весь воздух из этих самых легких выжимают до последней капли. Он смеется слабо, совсем по-весеннему, хоть на дворе уже поздняя осень, и радует своего хёна этим беззаботным, наконец-то веселым смехом. - Дышать без него не могу. – «Как без тебя, почему-то», добавляет мысленно Пак, плюхаясь на зеленую софу в зале и включая телевизор на первом новостном канале. Задумываясь над этим сильнее, чем должен был бы. А голова все еще фейерверками разрывается. Все еще болит слишком сильно. Все еще давит на его виски невыразимым давлением, потому он рефлекторно за медальон на своей шее хватается. Когда хён начал уезжать в Сеул на работу и задерживаться там по нескольку дней, Чимин себя первое время пытался успокоить, прослушивая все-все сообщения в накопителе, начиная с самого начала. А потом словил на мысли, что ему за этот кулончик держаться тепло. Что ему тихо становится, когда он думает о той фотографии, что туда вложена. - Наверное, здорово. – тихо выдыхает хён. Пак за своим головокружением сильным и тошнотой невероятной и заметить не успел, как этот парень за третьей по счету сигаретой в карман залез. Очнулся только, когда слишком родной «шорк» колесика услышал. Мурашками весь покрылся. Потому что о хёне вспомнил. - Не кури. – неожиданно даже для самого себя выпалил Чимин, зная наперед, что услышит в ответ. - Не запретишь. – спокойно выдохнул парень в трубке. Но зажигалку, кажется, обратно в карман засунул и выдохнул напряженно. Не любит Юнги, когда ему что-то запрещают, потому всегда слишком тяжело уживался с менеджерами группы и практически всем рабочим стаффом. Пак момент смешной помнит, как однажды Мину запретили обнимать кого-то кроме Чонгука на камеру, потому что «фансервис, ребята, фансервис». Мин тогда показательно к Чимину весь концерт лип. Смешно такой. И даже не такой уж и плохой актер. - Запрещу. – спокойно выдал Чимин, укладываясь на софу. Ему слишком плохо. Кажется, вчерашние рыдания не прошли мимо его опухоли, а завели с ней крепкую дружбу за парочкой рюмочек соджу, которые ему сейчас вообще запрещены. - Дурак. - Знаю. Чимин почувствовал, как весь съеденный недавно йогурт подступает к горлу, а желудок скручивается в смятую бумажонку с каракулями никому ненужными. Так было последний раз, когда он переборщил с диетой и чуть не довел себя до первой стадии нервной анорексии. Вовремя спохватился. Перед глазами поплыла неразборчивая темнота вместе с желтоватыми мутными бликами, и Чимин уверен, что видь он хоть что-нибудь, у него бы сейчас расплывались потешные зеленые обои, которые мама решила наклеить непонятно для чего именно на ту стену, что стоит напротив зеленой софы. - Чимин? – хрипло позвал его Юнги, который, кажется, уловил тяжелое дыхание мелкого, что пытался схватиться за что-нибудь, найти какую-нибудь опору. Пак схватился своей маленькой ручкой за подлокотник софы, противясь тому, каким колючим сейчас казался под онемевшими пальцами бархат. Странно, что родители выбрали именно этот материал. Чимин задумался над этим только сейчас, когда уже готов был проститься с жизнью. У него телефон из рук выпал, шмякаясь прямо на керамический пол, мимо темного ворса дорогущего ковра, который никогда в жизни не нравился Паку. Последнее, что Пак услышал из динамиков – его имя, произнесенное немного испуганным взволнованным голосом хёна. Хрупкий смартфон, по всей видимости, не выдержал столкновения с твердой поверхностью и разбился на пару кусков. Чимину кажется, что он сейчас сломается точно так же, если поднимется с этого чертового диванчика. Если не поднимется за своими таблетками, стабилизирующими общее состояние – умрет к чертовой матери. Пак соскользнул на пол, теряясь в пространстве. Боль гудящими раскаленными проводками входила в его тело, пронзая насквозь. Кажется, вот и настал тот последний момент лечения, которое предвещал ему доктор Чхве, потому что у него, помимо картинки, теперь отключился еще и звук. В ушах звенело, как будто он находился в центре самого огромного соборного колокола, который он видел, гуляя однажды по Парижу со своей группой. Тогда он ему понравился. Сейчас – вообще нет. Чимин на четвереньках дополз до тумбочки с таблетками, схватился за нее обеими руками и попытался подтянуть свое тело, чтобы приподняться и стать хоть немножечко ближе к заветным анальгетикам, которые всегда превращают его в овощ, усыпляют его как минимум на несколько часов, помогают выпасть из такой надоедливой реальности. Но вот, видимо, сегодня день каких-то неудач намечается, потому что его начинает мутить еще больше, органы прямым текстом черным по белому кричат, что хотят выпрыгнуть из организма и прочиститься в ацетоне или серной кислоте, потому что им очень хреново. Хреновей, чем самому Чимину. Потому Пак мешком валится на пол обратно, успев лишь смахнуть несколько блистеров за собой. Пак скулит как подбитая каким-то извергом маленькая беззащитная собака от невыносимой боли. Он чувствует, как его голову сжимают невидимые слишком сильные тиски, а затылок буквально огнем горит от этого невыносимого жерла ада. Чимин пополам сгибается, хватая первый попавшийся блистер таблеток. Кажется, это не самые сильные, что есть в его арсенале, они больше выполняют роль антидепрессантов, но и такие пойдут за неимением лучшего. Пак готов сожрать все двенадцать штук сразу, потому что, кажется, обычная доза тут справиться не способна, но он лишь машет башкой, отгоняя эти суицидальные мысли куда-нибудь подальше. Он хёну обещал. Хотя, хён тоже много чего обещал. Что не бросит, что не оставит, что уйти ему никогда не позволит. Так какого же, позвольте спросить, хуя, его нет сейчас рядом, когда Чимин захлебывается в собственной крови из носа и предсмертной агонии? Почему его нет рядом, чтобы подать таблетки и как всегда прижать к себе? Почему же нет его больших холодных рук, которые всегда успокаивали? Чимин этими вопросами стал задаваться, когда хён перестал возвращаться домой, или же когда приходил настолько измотанным, что просто падал с порога и еле полз к кровати. В голове у Пака не хватало фантазии, чтобы представить, чем таким мог заниматься фотограф, чтобы падать замертво на диван и не шевелиться практически час. Даже не разговаривать! Да, у него самого бывали такие моменты, когда хотелось поскорее сдохнуть, чтобы не чувствовать этой колоссальной усталости во всем теле, но он-то был участником всемирно известной и популярной группы, в которой нужно было не только петь и танцевать до посинения, но еще и в съемках извечных участвовать! Он был айдолом, а не фотографом! Пускай и знаменитым в определенных кругах. Чимина это беспокоить начало. Как любую ревнивую деваху лет семнадцати, которая только-только начала встречаться с каким-то слишком смазливым на личико парнем, и теперь бесилась со всего, что неправильно дышит в сторону ее пассии. А еще с того, что ее пассия тоже неправильно дышит куда-то в отличную от нее сторону. Он, существуя по всем законам жанров, придумал себе драматичную теорию, где хён устал терпеть инвалида, медленно превращающегося в самую настоящую обузу, начал «задерживаться на работе по очень важным делам», а потом и вовсе перестал приходить домой ночевать, оставаясь за сотни километров, в далеком городке, где точно нет этого глупого Пак Чимина с его мыслями странными, с его недугом тяжелым. Хёну, конечно же, ничего не сообщал о своем состоянии моральном и физическом, делал вид, что все хорошо и мирно ужинал за «семейным столом», но порой не выдерживал этого переливающегося за края чана с водой под ребрами и начинал морозиться при нем. Вел себя, как кошка мартовской, которой слишком мало внимания. Или, проще говоря, с недотрахом. Хён из него эту дурь вылюбливал до последней крупинки, если у него хватало сил, конечно. Но Паку все еще было чертовски, сука, мало. Потому что Пак всегда любил заботу к своей «бедной несчастной персоне». И терпеть не мог, когда у него эту заботу силой забирали. Он не привык делиться тем, что по праву принадлежит ему. А уж тем более, если это не «что», а «кто». И это «кто» - самое дорогое и ценное, что осталось в жизни. Чимин глотнул штук пять или шесть таблеток, сам даже не заметил, как пропихнул их в пищевод узкий и сухой, ведь за водой ползти бессмысленно. Он, в лучшем случае, отключится где-нибудь по пути от болевого шока. В худшем же, потеряет координацию и вмажется во что-нибудь твердое прямо темечком. Вот тогда точно подохнет здесь. В одинокой промозглой квартире. Где хёна нет. Где чай дерьмовый и холодный. Пак с силой дернул кулон с шеи. Он вырвал замочек с корнями, но было плевать. Когда-нибудь хён его за это простит и медальон обязательно починит. Сейчас Чимину это гораздо важнее было. Он в кулачке маленьком дрожащем бедное украшение сжал, цепляясь за нее, за реальность, как утопающий хватается за последнюю соломинку, которую видит перед собой. Он слезы глотая соленые вязкие, к груди холодный металл благородный прижал, одними губами прося хёна чудесным образом материализоваться где-нибудь рядом с ним. - Ну, пожалуйста, хён… - уже невыразительно стонет Чимин, прикусывая собственное запястье, чтобы не закричать от боли. Кажется, он умрет прям здесь и сейчас. И ему от этого действительно страшно. Потому что он все еще в промозглой квартире. В одиночестве. Где даже чай дерьмовый и холодный. Он все еще не чувствует хёна рядом, но его сердцебиение сбитое третьим чувством улавливает. И дыхание загнанное. У него в руках онемевших кулон горячий. Как будто хён его греет. Успокаивает. А перед глазами темнота. И звука больше нет.

***

Чимин открыл глаза. Голова уже не болела. Он испуганно осознал, что перед глазами все та же кромешная темнота, а значит, он не умер. Ах, как жаль, он ведь мечтал об этом несколько блядских месяцев. Неужели это так сложно, жизнь? Легкие, кажется, снова стоят на искусственной вентиляции, потому что на лице опять эта блядски неудобная кислородная маска, от которой у него всегда кружилась голова. Пак почувствовал кончиком носа своего чувствительного запах концентрированной хлорки, смешанной с анальгетическими препаратами и морозным свежим воздухом, от которого мурашки по коже. У него страх дикий смешивается с осознанием полного одиночества. Чимин не может разобраться в собственных ощущениях. Чимин вообще ни в чем не может разобраться. Ему чертовски хочется в теплые объятия своего хёна, чтобы его окутали любовью и лаской, как это было всегда, чтобы ему разные глупости на ухо нашептывали, чтобы его любили просто так, не за что. Ему просто нужно этого странного хёна с его ментоловыми сигаретами, с его кисло-сладким яблоком и кремовой пеной для бритья. Ему этот запах нужен сильнее, чем блядский кислород, что пихают через эту сраную маску. Только вот Чимин его рядом не чувствует. Единственное, что он чувствует – равномерные покачивания, словно его везут куда-то, и холодный ветерок, гулящий по телу. Ему неуютно, как будто на него сотни тысяч глаз смотрят, а он совершенно один. Нагой. - Что за… - Пак попытался сорвать с себя кислородную маску, но чья-то старческая знакомая рука остановила его, крепко перехватывая за запястье. Чимин чуть воздухом, идущим с этой повязки не захлебнулся. – Доктор Чхве? Где-то послышался облегченный выдох. В сознании Чимина снова что-то всколыхнулось. Неужели хён все-таки где-то здесь? Неужели он все-таки пришел, как настоящий рыцарь, и спас его от этой боли жуткой где-то под коркой мозговой. - Хён? Хён, ты тут? Пожалуйста, хён, мне страшно. – тихо прошептал Чимин куда-то в маску, заливаясь слезами. Он и не заметил, как горячие струйки по щекам хлынули, заливая страхом перекошенное личико и твердую подушку. – Да где я, блять? Когда рядом послышался странный писк, у Пака просто к чертовой матери крышу снесло. Это действительно походило на странное похищение кем-то. Воображение, которого некогда не хватало, чтобы придумать, чем занимается хён на работе, сейчас подкидывало чудесные истории, где его накачали наркотиками и выкрали из собственной квартиры, чтобы потребовать у компании или друзей выкуп. Или просто потехи ради убить, кто-то же в инстраграме давным-давно намеревался. Наконец-то с него сняли эту гребанную маску и помогли принять вертикальное положение. Теперь, упираясь спиной в оконное холодное стекло, а головой в теплую лампу с холодной до жути окантовкой, Чимин наконец-то осознал, что он находится в машине скорой помощи, которая мчится куда-то на всех парах. - Да, Пак Чимин. Заставили вы нас поволноваться. – проговорил знакомый старческий голос, который наконец-то перестал надоедливо елозить шариковой ручкой по бумагам и принялся нажимать на кнопки каких-то аппаратов. Кажется, с Чимина недавно сняли кардиограмму, а еще успели прямо в машине поставить капельницу. По ощущениям, на анальгетик похоже, такой же, как в первый день после аварии, - В курсе ли вы, что мы прилетели на самолете первым же рейсом в Пусан, как только поступил звонок о том, что с вами что-то случилось? Чимин неуверенно помотал головой. Сейчас он не был уверен ни в чем. Потому что рядом не было его единственной постоянной субстанции – хёна. Но вот запах ментоловых сигарет все еще тянулся по салону. - А куда мы сейчас едем? – тише обычного поинтересовался певец, ложась обратно на кушетку. Первый слой паники отвалился от него, как засохшая лечебная грязь, потому он мог позволить себе принять горизонтальное положение и прийти в себя. - Мы направляемся в аэропорт, откуда вас на специальном самолете для авиаперевозок больных доставят в Американскую нейрохирургическую поликлинику, с которой мы изначально подписывали контракт на ваше лечение. Чимин впал в натуральный ступор. Кажется, он не мог осознать всего происходящего прямо сейчас, потому что мозг все еще был сдавлен несуществующими тисками, а теперь еще и добит чем-то схожим с морфием. Слишком тяжело думать. - Я лечу на операцию? – не веря собственному хриплому голосу, переспросил Чимин, вскидывая взгляд. Он точно уверен, что смотрит прямо в глаза доктору Чхве, чем пугает его до жути. Незрячий ведь. - Верно. Вы будете неделю находиться на осмотре в той поликлинике, готовиться к операции, а затем вам ее проведут. И с вероятностью в девяносто восемь процентов к вам наконец-то вернется зрение. Представляете! Это невероятный случай. Опухоль сформировалась всего лишь за три месяца, хотя многие и полгода не могут добиться таких положительных движений. Я не поверил, пока врачи той поликлиники не прислали мне результаты ваших обследований! - А как же оплата… - На счет больницы сегодня поступили все средства. С учетом вашего полного содержания в одиночной палате среднего класса. Подписан перевод загадочным «Хён Пак Чимина». Паку все еще было что-то непонятно. Странная пустота была под ребрами, которую он никак принять и осознать не мог. Ему явно чего-то не хватало. И это совсем не забота и поддержка какая-то. Это физическое… медальон! Чимин резко подскочил, хватаясь за шею, ощупывая все карманы своих брюк. - О, кажется, вы ищите это. – вкладывая ему в руку маленький кусочек металла, спокойно пропел доктор Чхве, а затем ехидно посмеялся. – Вы с хёном очень удачно получились на этой фотографии. А со стороны, откуда не перебиваемый ничем запах ментоловых сигарет тянулся, который Пак различит из миллионов, даже с заложенным дыханием, послышался раздраженный выдох и какое-то шевеление. - Хён? – тихо проскулил Чим, смотря в ту сторону. Он надеялся, что сейчас его любимые руки за запястье перехватят, на неровной кушетке выведут что-то критически простое, но успокаивающее, и все будет как прежде. Так, как должно было быть с самого начала. Но, у жизни определенно точно другие планы. - Не знаю, про какого хёна ты сейчас говоришь. Но я тут, Чимин. – просипел голос, который совершенно не ожидал услышать Пак. Чертов голос заебанный, обладатель которого сигареты тяжелые курит и кофе литрами хлещет, днями и ночами работая в своей студии. Обладатель которого так нужен был Чимину все три месяца, а сейчас вдруг оказался просто необходим больше кислорода. Этот голос насквозь пропитан ментолом терпким, и Чимин вдруг понимает, что запах этих сигарет ему действительно подходит, что у его Юнги-хёна такой запах определенно точно был. Пак опять это в себе «предательством» окрестил непонятно почему, но лишь ласково улыбнулся. - Что ты тут делаешь? – тихо спросил Чимин, чувствуя, как по щекам снова слезы катятся. Горячие, вязкие, скучающие. - Еду с тобой. – совершенно спокойно ответил прокуренный голос Юнги. - Дурак. - Знаю.