Невидимый любовник

Длительный перелет оказался для Чимина чем-то сверхъестественным. Ему за все три месяца ни разу не было настолько плохо, потому что черепная коробка его на мелкие осколки разлеталась, рассыпалась невидимой лунной пылью, облучая все его тело умерщвляющей радиацией, и плевать ей совершенно было на этот катетер с коктейлем из обезболивающих. Ему на моменте взлета казалось, что опухоль внутри раздулась на несколько сотен тысяч квадратных километров, заполняя собой все пространство, заставляя его забыть о собственном существовании, оставляя мысли только о существующей в мире боли. Он действительно задумался о том, что лучше было бы, если бы он чуть сильнее ударился три месяца назад и откинулся бы к чертям собачьим. Не доставлял бы проблем своим существованием ни окружению, ни себе. На третьем часу полета он поверил, что он умрет прямо в салоне авиационного средства для транспортировки больных и уж точно никогда не увидит солнечных лучей ранних теплых и заката кровавого, какой всегда ему нравился. Но он в свое выздоровление наконец-то поверил всей своей наивной душой чистой, в чудо по-детски сильно поверил! Он ждал теперь момента, когда утром зажмурится в первый раз за долгое время от слишком ярких лучей за окном, потому что ему это надежду в будущее вселяло. Но даже вера, что огоньком внутри зажглась, не могла тишину такую нужную подарить. Ему неспокойно было где-то внутри, как будто в одном из кровеносных сосудов маленькая буря начала раскручиваться из-за неизвестных причин, весь кровоток сбивая, все органы на кислородное голодание обрекая. Чимину не хватало чего-то. И он точно уверен был, что не хватало ему теплых рук на запястьях, что выводят глупость какую-нибудь приятную в воздухе, и объятий крепких на плечах, что запахом сигарет ментоловых и яблоком кисло-сладким наполнены. У него словно кусочек души самый важный оторвали, но не потрудились забрать и подальше унести, чтобы не рвать его на части. Рядом с ним, собственными принципами прикованным и обездвиженным, положили, запретив даже смотреть в ту заветную сторону. Потому что «неправильно». Потому что это он сам внутри себя блядским «предательством» окрестил. И сам, если честно, сейчас разобраться не мог, почему? И он это глупое «неправильное предательство» к Юнги чувствовал, из-за чего до истерики смешно становилось. Как можно нечто подобное чувствовать к тому, кого всю жизнь свою не смел рядом с собой ставить? Чимину и смотреть не нужно было в ту сторону, где почему-то кусочек души его находился, потому что он Мина лучше, чем самого себя знал. Он его, холодного, каменно-спокойного, но слишком за Чимина бледного переживающего, на обратной стороне век видел. Он Юнги, от которого точно такой же, как у хёна его, шлейф ароматный расползался, в чиминовы легкие заливаясь нихрена не спасительным, но таким нужным, свинцом, всей своей кожей ощущал, отчего становилось не по себе. Не должно быть так. Неправильно. Но так нужно. Паку страшно за свое состояние внутреннее и плохо, потому что голова гудит, словно еще один самолетный двигатель. Врачи все вокруг него крутятся, бесполезно давление измеряют раз в пятнадцать минут, в капельницу его препараты никому ненужные и не помогающие добавляют, как специи в новое ресторанное блюдо, о самочувствии справляются совершенно безучастно, а ему совсем не до них. Потому что он сейчас лишь все вокруг проклинает за то, что ему плохо стало именно в тот момент, когда Юнги соизволил позвонить за несколько месяцев упорного молчания. Будь это любой другой из его семьи, будь это его хён загадочный, он бы радовался, потому что смог бы у них сейчас защиты и заботы попросить открыто, смог бы безбоязненно в объятия прибиться и к груди теплой широкой приникнуть, чтобы почувствовать себя под крылом от всего обороняющего. А вот у Юнги не может. Скорее умрет, чем слабым себя выставит. Потому что он этого хёна, сколько себя помнит, всегда боялся. Любил больше всех за то, что он всегда честным был, за его мудрость и любовь к жизни – за все, чего Чимину никогда не доставало, что он постоянно в себе отыскать пытался. Но боялся до покалывания в кончиках пальцев, ведь Пак себя всегда хуже него считал, недостойным и взгляда размеренного глубокого, который Юнги всегда ему дарил. Потому всегда сторонился. Тянулся всеми ниточками сахарными к нему, но постоянно себя останавливал, одергивал, ругал и сторонился. Да и хён никогда себе излишка не позволял. Наверное, потому что видел, что Чимин, такой тактильный и мягкий, ко всем вокруг тянется, а его – всегда мрачного и спокойного – побаивается, обходит лишь улыбкой смущенной. Сам же Мин Юнги никогда не полезет на амбразуру грудью - не в его правилах - а потому совершенно спокойно принимал такое особое отношение к себе. Чимин, не имея лучшего варианта, сидел на кровати большой удобной, что прямо в салоне самолета была, в руках кулон свой прокручивал, боязливо проводя по лицевой стороне большим пальцем. Он все понять не мог, почему хёна рядом нет в такой важный для него момент, почему он никак о себе знать не дает. А еще больше понять не мог, почему этого не ощущается? Как будто не потерялся этот глупый хён в мутных сетях между городами, а где-то совсем рядом находился. Пак это все на терпкий запах ментола сбрасывал. Он ведь хёна не видел никогда, только по запаху его теплому родному отличал, да по прикосновениям, от которых электрические заряды проходились. А тут Юнги с точно такими же сигаретами, как у его хёна, будь они трижды прокляты. Но в глубине, где-то под ребрами, что-то не так было. Его снова кто-то пытался обмануть и вокруг пальца обвести, как маленького ребенка. - Чимин. – неожиданно тишину прервал после тяжелого вздоха Юнги. Он дождался, когда врачи все махинации проделают и наконец-то из спальной части салона выйдут, оставляя бедного испуганного певца наедине с самим собой. А Пака передернуло от этого голоса. От этого вздоха. Он подобрался весь и на лицо свою фирменную сладкую улыбку нацепил, от которой скулы сводит. Потому что ненатуральная, противная и липкая, как ложь. Ложь, из которой он целиком и полностью состоял, и теперь вынужден состоять, чтобы никто ничего не заподозрил. Чтобы никто ураган внутри него не заметил. - Хён, - слишком радостно выпалил Пак, чуть поворачиваясь корпусом на голос. Он спешно в карман рубашки засунул свой медальон, проверяя еще раз, закрыт ли он прочно. – А ты, кстати, почему со мной летишь? Разве нет работы поинтересней? И хён, кажется, морщится сейчас показательно. Потому что его тоже воротит от этой напущенной сладости и наигранности в Чимине. Пак это всегда знал, замечал часто, что Юнги разницу чувствует между настоящим Чимином и тем, на которого камеры и софиты направлены. И явно симпатизировал больше тому, что в домашних огромных свитерах таскался по общежитию, улыбался только краешком губ и с дикими писками залетал к нему в студию, прося оценить маленьких цыплят. - Кому врешь сейчас? – совершенно спокойно спрашивает Юнги, а Чимина наизнанку выворачивает от его прикрытой горечи в голосе, потому что он еще ни разу вот настолько открытого хёна рядом с собой не видел. - Себе. – правдиво отвечает он, - Тебе. Всем. Как и всегда, знаешь же. - Знаю. – тихо, как будто сам себе говорит Юнги, на кровать рядом с ним присаживаясь. Непозволительно близко. Как никогда раньше. Паку голову кружит от такой концентрации запретного Мин Юнги в крови. У него переизбыток Юнги, передозировка, потому что раньше никогда себе не позволял им упиваться, а сейчас, словно границы невидимым ластиком стерлись. Паку почему-то помнится, что он их сам стер, позволяя себе непозволительное. И от этого почему-то не было стыдно или виновато. Как будто это – правильно. - Меня отправили с тобой, как самого ленивого и бесполезного, – беззаботно улыбаясь, выдает хён, откидываясь на кровать, потому что горизонтальные поверхности он всегда любил больше всего в этом материальном прогнившем мирке, - А тебе что-то не нравится? Пак впервые за три месяца слишком сильно сожалеет о своем недуге. Потому что Юнги настоящий всегда, но не в своих словах. Он настоящий только в глубине своих широких зрачков, что больше на омуты манящие похожи. Глаза у него слишком чистые и светлые, которые с головой всего его выдают и правду о нем рассказывают собеседнику. Чимин не раз замечал, что Юнги его прямым текстом послать может, но в глазах беспокойство и тепло плескаться будет, а порой, наоборот, говорит кому-то из стаффа, что он очень благодарен им за бесценную помощь, а в глазах безразличие полнейшее. Но сейчас Пак это зеркало души его увидеть не мог. Не мог понять, действительно ли мемберы там по считалке решали, кто поедет в составе группы сопровождения, или хён шутит просто, потому Чимин просто голову чуть вниз отпускает и осторожно ковыряет отросшие слишком сильно ногти. Ему от Юнги, слишком близко находящегося, еще хуже делается, потому что он ежесекундно себя вынужден отговаривать от того, чтобы помощи попросить. Каждое мгновение себя ругать должен за то, что так хочется почувствовать, какие же они - объятия самого Мин Юнги! Вот только эта забота открытая, которая сейчас Чимину нужна, никак с образом этого холодного безразличного хёна не вяжется. Пак самому себе признаться не хочет, что просто боится, что его оттолкнут. Все на свои принципы сваливает, как и всегда. - Болит? – вероятно, заметив эту глупую, вечно его выдающую, привычку, тон понизив, спросил Юнги, приподнимаясь на локтях. - Нет. – совершенно честно лжет Чимин, руки друг от друга отрывая, только не зная куда их теперь деть. - Продолжаешь врать? – принимая вертикальное положение снова, спрашивает Юнги. - Продолжаю, - обреченно отвечает Чим, тяжело выдыхая. Игра «сострой из себя Героя перед Мин Юнги» проебана окончательно и бесповоротно, Пак Чимин. С разгромным счетом в ней победу одерживает сам Мин Юнги, потому что он ложь за десятки километров чувствует. - Ты боишься меня, Чимин? – вдруг выпаливает этот вопрос хён, кажется, даже сам от себя подобного не ожидая, но держась по-прежнему слишком спокойно, лениво. - Что? Нет! С чего ты это взял? – слишком эмоционально пищит Пак на ультразвуках, отчего голова в сотни раз сильнее болеть начинает. Но он действительно не понимает, как и почему хён к этому логическому заключению, от части правдивому, пришел. - Боишься. – уже утверждает он, осторожно Чимина за плечо обнимая крепко-крепко, - Иначе давно бы об этом попросил. Чимину кажется, что он умер. Что он спит. Что угодно, лишь бы не осознавать, что все это происходит в реальности. Его Юнги сейчас обнимает! Настоящий Юнги, который сигареты тяжелые курит и кофе крепкий литрами хлещет, закрываясь от всех в своей студии на несколько замков. Который вообще контакт телесный в обычной жизни с трудом переносит. Юнги сначала аккуратно, боязливо по его плечам своими пальцами тонкими проходится, а потом всего сжимает и своей безмолвной заботой окутывает. Он накидывается на ничего непонимающего Пака так, как будто скучал по нему все это время. Как будто Чимин для него был чем-то важным. Пак весь в этих объятиях растворяется и полным придурком себя считает, потому что в его голове больной воспаленной Юнги и хён загадочный ниточками тоненькими связываются, все ближе становятся, практически в одного человека сливаясь. Потому что у хёна, которого Чимин только представить мог, запах такой же нужный, браслет на руке такой же тяжелый и звенящий, объятия такие же крепкие и нежные. Ему кажется, что он с ума сходит, потому что не может Юнги его обнимать. Не может Юнги быть таким же, как его хён. Или наоборот. Может. - А теперь сможешь соврать? – тихо над самым ухом хён спрашивает, почти губами хрящика касается и, кажется, улыбается от того, как Чимин успокаивается медленно от его дыхания размеренного и грудной клетки мерно вздымающейся. - Не смогу. – сонно отвечает Пак. Кажется, даже головная боль его отступила, дышать легче стало, как будто кислород заменили чем-то более приятным. - Ты знаешь, кто этот твой загадочный «хён», о котором ты рассказываешь? – неподдельный интерес в голосе, переплетенный с азартом каким-то непонятным. - Нет. – лишь односложно отвечает Чимин. Потому что не понимает этого вопроса. Как и всего Мин Юнги, сотканного из блядской тайны, которую никто и никогда разгадать не сможет. - Догадываешься? - Не хочу. Слишком настоящий, чтобы быть кем-то из моей прошлой жизни. – снова удобно укладываясь на груди хёна, успокаиваясь от того, как мерно она вздымается, удивляясь совершенно спокойному сердцебиению, тихо фырчит Чим. – Но вы курите одинаковые сигареты. И Паку, наверное, только кажется, что у хёна сердце за секунду разогналось до бешеного темпа. Скорее всего, ему это учащенное сердцебиение приснилось из-за объятий теплых и таких нужных. Чимин к ним тянулся так, так их ждал, что недовольно буркнул что-то в полудреме, когда хён вместо себя оставил что-то мягкое. Окончательно проснулся Пак только тогда, когда кто-то из докторов попытался осторожно из его руки иглу от капельницы вытащить. Он дернулся, испуганно выныривая из объятий сна, пугаясь того, что рядом никакой опоры, ни в лице Юнги, ни в лице своей подушки. И если с подушкой еще более или менее было понятно, потому что скорее всего, кто-то из персонала больницы забрал ее, чтобы дотянуться до бинтами перетянутой руки. То вот вопрос о том, куда делся этот странный Мин Юнги, звучал набатом в его голове. Неужели и он исчез, оставляя его совсем одного? - Добро пожаловать в Америку, Пак Чимин, - слишком радостно для сложившейся ситуации объявил доктор Чхве, помогая ему приподняться с постели, чтобы парень не удумал свалиться с ног и убиться, не дойдя до выздоровления несчастных нескольких шагов и пары десятков метров. Чимин еле ногами перебирал, пытаясь и за доктора держаться, чтобы не свалиться и не убиться об что-нибудь выросшее из ниоткуда прямо посреди салона. Он нервно волосы свои выцветшие ерошил рукой свободной, челку спутанную с одной стороны на другую перекладывал и думал напряженно, сам не понимая о чем. В нем страх снова проснулся. Впервые с того момента, как он переступил порог травматологической поликлиники и оказался дома у хёна, в груди заерзал противно пищащий колючий комок, с каждой секундной становясь все больше. Потому что слишком много неизвестности рядом. Белая пустошь смертельно опасная вновь под ногами, глаза своей белизной слепящая. Ведь рядом нет того, кто действительно защитить от этого бескрайнего космоса, который Чимина до чертиков пугал. - А где Юнги? – спускаясь с трапа опасливо, держась за доктора мертвой хваткой, дрожащим голосом осмелился спросить Чимин. Сейчас можно было показаться слабым. Можно было показаться беззащитным и пугливым маленьким ребенком, которому нужна была защита, ведь рядом не было тех, кто не должен был этого видеть. Вот Чимин и пользовался этим своим правом, сглатывая с уголков губ соленые холодные слезы. Слишком непривычно. Слишком спутанно. - А… ваш хён, как только самолет приземлился, сразу же изъявил желание отправиться в больницу, чтобы устранить возможные неурядицы. Он проверит готовность вашей палаты, познакомится со списком врачей, процедур, медикаментов. Да и самих врачей ознакомит с вашими документами, которые мы, конечно, отправляли факсом, но кто его знает. Я вот этим железкам компьютерным не доверяю совершенно! И Чимин, признаться честно, не понял. Потому что с каких это пор Юнги стал «его хёном»? Нет, он, несомненно, является для него старшим братом, членом его большой семьи, но с какого черта доктор Чхве называет его так, как называл хёна? Того хёна, который о нем заботился все течение болезни, который это течение своей заботой и любовью ускорил, который новую жизнь Чимину подарил. Пак брови нахмурил, задумываясь об этом слишком сильно. Настолько глубоко это в его голову проникло, что нечто острое в этой самой голове зашевелилось и болезненно ухнуло. Чимину показалось, что кто-то выстрелил ему в голову, потому что шаг вышел совсем неровным, неправильным и не в ту сторону, в которую хотелось. Он оступился, чуть не утягивая за собой в падение бедного испуганного доктора, который, к слову, уж точно бы не удержал его на весу, если бы Паку самому не удалось бы удержать равновесие. - Вы в порядке? – загнанно поинтересовался доктор, вручая бедного Чимина в руки двух санитаров. Теперь эти санитары, что были так противны каких-то два месяца назад, казались Паку настоящими спасителями! Ему дышать стало легче, когда крепкие мужские руки его подхватили и поволокли в сторону машины скорой помощи. Но Чимин по-прежнему нихуя не в порядке. Потому что хён так и не ответил ни на одно его сообщение, даже не удосужился прочесть их. Потому что Юнги тоже пропал из поля «зрения», оставив его на растерзание этим противным незнакомым докторам и машинам. Потому что у него в голове болезненно тягуче крутятся шестеренки, заставляя Пака задумываться над чем-то эфемерным и совсем непонятным из-за головной боли. - Доктор Чхве, - страдальчески выстонал Чимин, заставляя себя поднять ногу на порог машины, - У меня болит голова. И вообще все болит. - Еще какие жалобы? – с некой опаской в голосе спросил его старческий голос, закрывая за всем больничным персоналом двери. - Тошнит. И мне кажется, как будто у меня сбился внутренний компас. Есть внутренние часы, а у меня вот сбился компас! – радуясь, как маленький ребенок, тому, что его наконец-то привели в горизонтальное положение и снова пустили по венам такой нужный анальгетик, выпалил Чим. - Я знаю, что вы творческий человек, и для вас все эти метафоры в порядке вещей. Но я все равно недопонимаю вас! Пак чувствовал, как доктор еле сдерживает себя от ругательных слов на языке, и ему действительно стало жалко этого старого человека, который вынужден был мотаться с Паком, перенося два огромных перелета за несчастные сутки, потому он сделал вид, что улегся очень даже удобно и тут же уснул. Глупо, по-детски, но ему так было легче. Обезболивающее, имеющее, по всей видимости, слишком сильную концентрацию, подействовало на него почти наркотически. Потому что перед глазами неясные образы заметались, в голове самые болезненные точки ментальные всплыли, как будто внимание Чимина привлечь пытались. Перед ним блик сверкал самыми разнообразными цветами радуги, переливаясь в перламутровые оттенки, и Пак не знает, что это, но почему-то к этому маленькому существу тягу чувствует, словно к чему-то родному. Пак к нему руки свои тянет, коснуться и тепло его запредельное ощутить хочет. А этот блик лишь медленно раскручиваться начинает, с каждой секундой все набирая скорость и обороты. В воронку ветряную затягивает все вокруг: и пустошь белую смертельно опасную, и мутные образы, еще нераскрывшиеся, совсем непонятные и самого Чимина. А когда водоворот из пустоты заканчивается, перед глазами вдруг Юнги появляется. Такой же, как тот блик теплый, родной отчего-то. От него волнами запах ментоловых терпких сигарет исходит. На нем свитер хёнов надет крупной вязки и цвета темно-болотного. У него на руке браслет массивный из драгоценного металла звенит от малейшего движения. А ноги в берцах тяжелых с каблуками крупными. И у Чимина в груди что-то разрывается, потому что все вещи хёна его тайного слишком подходят Мину, слишком идеально в его паззл вписываются, а оттого неделимы становятся. Паку даже кажется в этом сне, что он когда-то наяву видел Юнги в этой одежде, что Юнги не раз в таком виде появлялся перед ним. Но все это не так важно. Тот огонек, который он хёном своим окрестил, чувствуется. А Чимин, кажется, даже не замечает всей этой одежонки и внешнего вида Юнги, он глубже заглядывает. Туда, под самые ребра, где душа минова предположительно находится. И не ошибается. Именно там, с сердцем рядом, меж ребер этот блик волшебный скользит, все своим светом и теплом освещает. И у Чимина вместе с этим сном странным метафоричным крыша съезжает, наконец-то открывая вид на звездное небо. Оно пугающее, темное, но такое манящее и притягательное, что окунуться в него с головой хочется. И Пак уже готов вкусить это сумасшествие, готов в омут звездный нырнуть, лишь бы из этих сетей между хёном и Юнги протянутых выпутаться. Но его холодная рука за шкирку хватает и в реальность скучную серую, словно из-под толщи мутной сладкой воды, вытаскивает. Чимин задыхается от переизбытка кислорода, жадно воздух ртом глотает и осознать не может, почему блики эти из его сна в реальность тянутся, почему ему после обычного сна кажется, что он с того света вернулся, почему «тот свет» ему таким прекрасным показался. Он ответы на многочисленные вопросы найти в себе не может, только голос сиплый и прокуренный над своей головой третьим чувством улавливает, и руку нежную, но холодную и дрожащую на своей макушке ощущает, отчего становится легче. Дышать, несомненно, слишком трудно. Реальность и сон отличить почти невозможно. Но хён его наконец-то рядом, и от этого на мгновение хочется жить. Но Чимин снова свою спасительную соломинку из рук выпускает, снова тонет и захлебывается в чем-то настоящем. У него в груди страх вязкий и противный закипает, вываривается, все тело заполняя, потому что певец слышит голос. Неважно, что этот голос ругается на кого-то, защитить его от мира остального пытается. Неважно, что это – именно то, что Паку не хватало. Потому что Пак в собственной голове теряется и различить не может, что это за человек рядом с ним? Хён или Юнги? Почему в голове между ними блядский знак равенства стоит? Почему эти двое ключевых людей его жизни так похожи друг на друга? Почему голова кружится, начиная болеть жутко от еще одной слишком высокой ноты голоса над его ухом? И почему под ним кровать слишком мягкая, на больничную чем-то похожая, он ведь в машине скорой помощи в сон странный проваливался? - Хён… - тихо стонет Чим и рукой нащупать своего защитника пытается. А тот, кажется, забывает, что он голосовые связки только что срывал, доказывая врачебному составу что-то, наверняка, очень важное. Он к своему бедному маленькому Чимину возвращается и за ручку маленькую берет, сжимает ее крепко в своей большой ладони горячей и большим пальцем по тыльной стороне поглаживает, успокоить пытается. Паку кажется, что хён к нему вернулся наконец-то. Он не дрожит, как осиновый листочек на ветру, потому что человек, который ему шанс на жизнь подарил, сейчас рядом находится и трепетно за руку держит. Как и должно было быть. - Чимин? Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? – загнанно спрашивает Юнги. И у Пака снова истерика непонятная начинается. Потому что он чувствует блядский рукав крупной вязки, что на свитере темно-болотного цвета был. Слышит, как браслет платиновый о кожу трется, составными частицами звенит немного. Запах ментола и яблока любимого каждой клеточкой тела ощущает, впитывает. Только ушей почему-то голос Юнги касается. И Пак сам себе этого объяснить никак не может. - Юнги? Почему так, Юнги? Я ничего не понимаю, - на плач срываясь, кажется, пустоте задает вопрос Чимин. Он завал в себе разобрать пытается, но не получается ничего, лишь сильнее сам себя в этой яме беспросветной закапывает. Все кажется бесполезным, бессмысленным, потому что Юнги тоже ничего объяснить не может ему, лишь ругается на бестолковых врачей. Кажется, про слишком большую дозу анальгетиков что-то говорит, а еще обещает засудить кого-то, ведь у них только что пациент чуть не откинулся от передозировки. Но Чимин не слышит совсем ничего. Ни его ругательств, ни слов успокаивающих, что между ними проскакивают. Он лишь свое сердце, размеренно бьющееся, слышит, и хёна любимого рядом чувствует. И понять это – выше всех его сил. Потому он просто старается забыться в окружающей теперь реальности. Это, по правде сказать, не кажется чем-то сверхъестественным, потому что ничего особенно-то и не поменялось, просто Чимин себе внушает, что все это время с ним был никто иной, как Юнги, а не какой-то выдуманный хён. Только этот Юнги глупый отчего-то не хотел имени своего говорить. Чимин с Мином старается общаться все свое свободное время, если не засыпает под действием анальгетиков и антидепрессантов противных или не проходит нудные однообразные процедуры. Мин, по своей природе не болтливый, слушает длинные рассказы своего тонсена, молчаливо поддерживает и неизменно рядом находится. И Пак, благодаря этому, не боится больше помощи у хёна просить. Он молчаливо жмется к нему, когда опухоль смещается, а он в пространстве теряется. Тихо скулит вечерами от боли постоянной и тошноты с головокружением, что намного легче на плече миновом переносится. Радуется, что Юнги не отталкивает и тепло свое драгоценное отдает, успокаивает размеренным дыханием. Чимину правда удается себя утопить в этой обыденности, потому он даже не прикасается к кнопке динамика телефона, не просматривает накопившиеся сообщения. Не хочет наткнуться на плохие новости, знает, что не перенесет их и себя собрать не сможет. В какой-то момент даже додумывается отдать телефон на хранение к Мину, чтобы не было соблазна заглянуть, а тот лишь хмыкает, но без лишних вопросов гаджет забирает. Как и всегда. Помогает безмолвно. Заботой окружает. Лечится Пак исправно под присмотром очень строгого Юнги и совсем чуть-чуть строгого доктора Чхве, принимает все таблетки, которые ему целый консилиум врачей выписывает, порой подшучивает, и просит ему еще какие-нибудь назначить, чтобы Чимин мог и без еды обходиться: завтракать, обедать и ужинать одними медикаментами, за что и получает от строгого хёна. И Пак правда старается не думать о том, что Мин его точно так же по ляжке бьет или в бок пихает, когда Чимин забывается, начинает какую-то дрянь второсортную выбрасывать в сторону медицинского персонала, которому он уже по гроб жизни обязан, и характер свой показывать никому не сдавшийся совсем не к месту. Но чаще Мин, в наказание за какой-нибудь очередной, учиненный Паком, скандал, грозится одного оставить и улететь домой, ведь «там хотя бы благодарные тонсены! Не то, что ты!». Чимин знает наверняка, что никуда этот парень не денется, надеется, что все этот хён врет и блефует, но каждый раз все равно в слезах заходится, когда Юнги психует и дверью палаты больничной хлопает, потому что без него страшно. Без него пустошь белая слишком опасная и слишком близкая. Чимин наглеет в край, когда просит у консилиума на контрольном собрании допустить Мина до операции, ведь без него ему слишком страшно! Даже у Юнги от такого заявления, как он потом сам сказал, вернувшись в палату и устраивая разбор полетов, «глаза на лоб полезли». Парень еще долго ворчал и бурчал, мол, что ему, совершенно левому человеку, делать в операционной палате, назвал Пака безответственным ребенком, но, увидев то, как Чим ногти свои ковыряет и виновато глаза покрасневшие опускает на постельное белье, тяжело выдохнул и согласился. А потому стоял сейчас у окна палаты в непонятном состоянии, за Чимином, ищущим потерянную безделушку, носящимся туда-сюда наблюдал. - Чимин, успокойся, ради бога. Это всего лишь медальон. Тебя бы все равно не пустили с ним в операционную палату. – где-то недалеко от окна его палаты вещает в сотый раз Юнги и тяжело вздыхает. – Найдешь его после операции, это будет гораздо легче. - Ты не понимаешь! – уже в тысячный раз верещит певец, носясь по палате, натыкаясь то на тумбочку, то на стул, то на чертового Юнги, который каждый раз ловит его и отчитывает за неосторожность. – Это важно для меня! Мне будет страшно без этого медальона! Пак в сторону шкафа со своими немногочисленными вещами снова полетел, как будто за три с половиной секунды что-то могло кардинально измениться, и медальон сейчас лежал там на блюдечке с голубой каемочкой, Чимина бестолкового поджидал. Но дверь шкафа прямо перед его носом захлопнулась, а сам он впечатался своим неугомонным носом в приятную ткань рубашки шелковой, снова теряя равновесие. - Хватит. – угрожающе рычит над ухом Юнги, крепко держа его за локти. У Чимина коленки трясутся, когда хён на него злится. У него сердце с глухим треском в пятки оседает и всякую жизнедеятельность прекращает от одного этого угрожающего рыка и тяжелого дыхания, что совсем близко находится, по телу леденящей корочкой расползается. Но блядскому Пак Чимину это блядски нравится. Бесконечно нравится голос низкий хриплый и шипение пугающее до полусмерти, потому что он хоть какие-то эмоции живые, настоящие, не операцией предстоящей и назначенной через каких-то полчаса вызванные, испытывает. И хёна напоминает. - Но, Юнги! – пытается сопротивляться Чимин, снова из крепкой хватки вырваться всеми силами пытается, чтобы все-таки к шкафу протиснуться и перепроверить все свои рубашки с брюками. А вот Мина, кажется, этот вариант развития событий не устраивает, потому что Чимин в пространстве теряется, когда его разворачивают резко на сто восемьдесят градусов и к дверце шкафа всем телом прижимают. И Паку плевать абсолютно на то, что в его спину ручки дверные врезаются, потому что ему крышу с корнями рвет, когда Юнги рычит почти по-звериному на уровне его шеи. Пак скулить начинает, а Мин еще сильнее его сжимает в собственных руках властных. - Страшно, хён. – наконец-то сдается Чимин, вырываться перестает и обмякает весь, как будто жизненные силы из него разом выкачали. Чимин чувствует, как ледяная корка вокруг Юнги тает. Он ощущает, как ладони до ужаса холодные, сомкнутые на его локтях, теплеть моментально начинают, ослабляют свою хватку и осторожно его за плечи дрожащие от слез молчаливых обнимают. Пак в ответ прижимается к своему хёну, тепло у него такое нужное забирает и слезы соленые вязкие, что в глотке свербят, глотает. Юнги его целует осторожно в макушку, по волосам выцветшим гладит и говорит что-то до ужаса глупое, отчего Чимину испуганному смешно становится до жути. Ему в объятиях миновых нравится, он себя в них защищенным чувствует, но все еще не верит, что этот хён может быть таким. Всегда хёна представляет. Потому что холодный и размеренный Мин Юнги таким быть не может. - Страшно? – тихо шепчет парень над хрящиком ушка и, кажется, улыбается краешком губ. Чимин от этой близости, от этого дыхания с терпким запахом ментоловых сигарет, сердце кульбиты описывает, натурально с ума сходит, большим куском масла по рукам хёна расплывается и улыбается нежно. Потому что он себя в облаках пушистых ощущает, когда Юнги с ним такой, когда позволяет себе на какие-то мгновения быть таким. - Нет. – так же шепотом отвечает Пак. Юнги его от себя отлепляет, а Чимин весь тянется за еще одной порцией спасительных объятий. Он смущается жутко, когда чувствует, как его слезы с щек в рукава шелковые впитываются, краснеет кончиками ушей, и силой улыбку из себя выдавливает. - Дурашка. – уже громче говорит Мин, а у Пака коленки трясутся, - На операции будет также. - Знаю. – совсем успокаивается он, выходя вслед за пришедшими санитарами, - Спасибо. И Чимин уже совсем скоро узнает, что где-то в заметках хёнового телефона еще одна фотография появляется, и подписана она: «Путь в старую-новую жизнь.» Только этот «Путь в старую-новую жизнь.» кажется слишком сумеречным и длинным, потому что Чимин себя не помнил от страха, когда на операционный стол укладывался, когда во все указания врачей вслушивался, когда его голову специальными приборами закрепляли, чтобы не дернулся нечаянно в наркотическом сне. А-то точно овощем останется. Пак про себя думал, что умер бы к чертовой матери, если бы не размеренное дыхание хёна где-то совсем рядом, которое он своей спиной улавливал, которое по всему телу расползалось теплом приятным. Заставить хёна притащиться сюда было самой гениальной его идеей, потому он чувствовал себя самым счастливым человеком. Он себя убедил, что это очередная нудная процедура, которая закончится так же легко, как началась, после которой он в объятия теплые позволительные вернется и попросит его больше никогда не отпускать, потому что в них намного комфортней. Чимину почему-то кажется, что после этой операции все изменится. Ему кажется, что он глаза открыть побоится. Потому со страхом тяжелые веки прикрыл и выдохнул тяжело.

***

- Хей, спящая красавица, пора просыпаться, наркоз давно отошел, - шепотом зовет голос знакомый. Пак его в голове своей на куски разваливающиеся почему-то «родным» называет и светится весь от счастья, потому что не помнит ровным счетом ничего из того, что было бы для него важным или очень нужным на данный момент. Ни перелета сложного, ни медальона потерянного такого нужного, ни хёна своего странного, без которого дышать сложно было бы, исчезни он куда-нибудь, ни даже операции - все это кажется каким-то блеклым и серым. Он только объятия теплые, Мином подаренные, помнит в красках ярких и вернуться в них очень хочет. Это желание свое он помнит! Пак с легкой радостью принимает единственную трезвую, наркозом подавленную, мысль о том, что он кукухой поехал, улыбается от уха до уха и на бок пытается перевернуться, только сил на это он не находит. - Юнги, - совсем осипшим голосом зовет его Чимин и руки тянет в ту сторону, откуда голос идет. Он от солнечных лучей жмурится, думает о том, почему занавески в его палате никто не догадался задернуть, и не понимает ничего. - «Юнги»? – задумчиво переспросил голос прокуренный, подходя чуть ближе, солнце своим телом затмевая, - «Юнги», - твердо повторил Чима. - А твой хён? - Не могу объяснить. – вдруг совершенно серьезно выдает он, и глаза по привычке отрывает. Только вместо темноты кромешной и предсказуемой, он на слишком яркий свет натыкается взглядом, от которого слезинки в уголках глаз скапливаются. Пак в комок сжимается рефлекторно и глаза свои ладошкой прикрывает. Он понять этого не может, потому что случившееся не осознает. - Что… - испуганно начинает он, но хён лишь рядом садится и смеется беззвучно. - Не бойся, Чимин. – вкрадчивым полушепотом просит Юнги, - Давай, открой глаза… И Пак почему-то слушается его. Он глазки испуганные, слезами наполненные приоткрывает, но не наталкивается на слепящие лучи. Первое, что он видит – рубашка зеленого цвета шелковая с завязками на воротнике, в которых они обычно на сцене выступали, подсвеченная ореолом солнечным. И он поверить не может, что это не сон и не галлюцинация. Чимин смотрит внимательно, изучающим взглядом по тонкой молочной коже проходится, волосы блондинистые рассматривает, как будто каждый волосок силится пересчитать, а затем наконец-то на лисьих глазах задерживается. Он улыбку глупую тянет, а затем в ладони свои утыкается и рыдает. Рыдает, потому что внутри всего стало слишком много. Внутри мир целый оживился и красками наполнился! У него внутри шар с разноцветной краской разорвался, оставляя на каждом органе кляксу неровную и все равно до ужаса красивую, потому что он ее увидеть может! И даже сам Юнги не верит в то, что, если Чимин захочет, он узнает про галерею фотографий. И про то, что там только что новая появилась с подписью: «Конец пути. Совенок увидел мир». У Пака плечи трясутся от рыданий, по щекам слезы горячие ручейками катятся, а на губах улыбка дрожащая играет, потому что он не верит. Не верит в то, что темнота его кромешная наконец-то закончилась. Он с места подрывается и всем телом прижимается к Юнги, в объятиях своих его сжимает и плачет. Плачет на его плече безостановочно, просто потому что не верит в то, что он от лучей солнца жмурится, что может разглядеть стену противоположную светло-голубую, на которой рисунки детские нарисованы. Поверить не может, что рядом с ним сейчас Юнги сидит, которого он видит. Пак тихо всхлипывает, когда отстраняется, и снова в глаза лисьи смотрит, где такое же счастье плещется. - Ты красивый, Юнги…