Симбиоз

- А-а-а! – в который раз раздался крик из уст Дазая, который начал дергаться на кровати от очередного кошмара, однако, сразу же угодил в крепкие объятия Накахары, что прижал его голову к своей груди и принялся гладить шевелюру. - Тихо-тихо… - приговаривал он. – Всё хорошо, ты дома, со мной, ничего не бойся. - Чу-у-уя, - заныл тот, – прости. - За что? - Я опять напугал тебя, - шептал он, не в силах пошевелиться. – Мне это так надоело. - Мне не сложно, - и Чуя поцеловал его в макушку. Почти каждую ночь Осаму просыпался от кошмаров, поэтому каждый вечер Накахара сильно прижимал его к себе перед сном, дабы тот не умудрился отбить ему в очередной раз лицо. Иногда он все-таки случайно заезжал ему рукой куда-либо, отчего всё тело Чуи теперь покрывали не только шрамы прошлого, но и синяки. Особенно много их было на шее, но тут ситуация была несколько иного рода. И это всё несмотря на то, что Чуя вязал ему руки, сначала веревкой, а потом пришлось наручниками, потому что веревку Дазай в порыве безумия просто разрывает. Он каждую ночь просыпался, прижимал его и, когда всё было совсем плохо, принимался петь: - Не шуми листва, Не качайся дуб, Скоро придет весна, Её облака принесут. Ты не бойся снов, Они тебя не тронут. У моих стражей-сов Глас отгоняет тревогу. У моих стражей-сов Глас отгоняет тревогу. И Осаму засыпал под его тихий голос, иногда в слезах от еще не ушедшего из головы ночного кошмара, такого страшного и всегда по-разному жуткого. - Засыпай мой милый, Засыпай скорей, Там под нежной сливой Будет ночь теплей. Там тебя не разбудят Ни гроза, ни град. Знай, что тебя любят, Знай и будешь рад. Его холодные руки ласкали шелковистые пряди и гладили бледное от ужаса лицо. Порой Накахара сам плакал, но не показывал этого голосом, а лица его в кромешной тьме было не видно. Лишь влага, капающая на лоб Осаму, позволяла тому понять, что его возлюбленный плачет. Он сам тогда горячими связанными руками тянулся до его шеи и ласкал пальцами, пытаясь успокоить. - Там под нежной сливой Совы на страже стоят. Этой ночью сонливой Твой покой хранят. Птицы не будят ночные, Только поют порой Песни свои глухие, Даруя спящим покой. Чуя никогда никого не успокаивал до этого. Всегда его волновали лишь собственные проблемы и личная боль. Однако, когда он видел такого обезумевшего Дазая, то ему ничего не оставалось кроме как попытаться проявить хоть какую-то эмпатию. Он до сих пор не понимал, что тот испытывает и не мог понять, но думал, что ему будет легче от этих теплых слов и прикосновений. - Не шуми листва, Не качайся дуб, Не обрывай сна, Его совы берегут. Ты не бойся снов, Их как всегда прогонят. Песни стражей-сов Унесут тревогу. Накахара не знал, почему всё еще помнит эту песню и почему поет её каждую ночь Дазаю. Тому, кажется, не надоедают эти строчки так же, как и не надоедали маленькому Чуе, засыпающему на коленях матери, которая так же обвивала руками его голову и так же плакала. Он не помнил, что её песня заглушала крики отца, который бился в дверь, заставляя её выйти и бросить «этого выродка», дабы выполнить очередной его каприз. Всё это было фоном между строчек из уст Коё, закрывающей рукавами кимоно своего ребенка, такого беззащитного перед яростью отца и незнающего настоящего горя. Ему нравилась эта песня, он вспоминает, как пел её порой себе в тяжелые времена перед сном, и как напевал её своей подружке-кукле из Америки, Маргарет Митчелл, страдающей от игр Шибусавы и не имеющей возможность бросить, так как только она могла обеспечить свою семью. Они тогда вместе бросили это дело, дав друг другу обещание. Каждый - свое. Порой Тацухико пытался заставить Накахару что-то делать с ней, но он отказывался, защищал её, за что огребал потом. Ему не было страшно, а вот Маргарет боялась за парня. Чуя делал это не из эмпатии, а потому что Хироцу рассказал ему о необходимости помогать людям. Это может вернуть ему хотя бы часть той человечности, присущей другим. Парень так и не понял это в силу своего нарциссизма, но думал, что вполне способен сострадать, ведь просмотр мелодрам и даже печальный Осаму, которого он недавно ударил, были действительно способны заставить его плакать. Хотя ему уже надоело быть такой плаксой, вся его жизнь превратилась в сплошные слезы, хоть он и счастлив вместе с Дазаем, даже больным и таким же ноющим. Пожалуй, они в очередной раз дополнили друг друга. А тот, в свою очередь, успокаивался и засыпал под песню Чуи, забывая о пережитом сне, понимая, что вместе с ним ему ничего не страшно, разве что страшно за самого Накахару, страдающего от его шизофреничных загонов. Спустя несколько дней, он все-таки смирился со своим диагнозом, не придавая этому особого значения, разве что теперь в магазине спрашивал: - Нет ли у вас льгот для инвалидов? - Да, можно вашу карту? - Дело в том, что я инвалид на голову, понимаете, у меня шизофрения, и я… - Осаму! – злобно кричал замечающий это представление Чуя и оттаскивающий его за ухо от прилавка, извиняясь перед женщиной: - Извините, он правда шизофреник, всё никак не могу за ним уследить, - он нервно смеялся, оправдываясь перед кассиршей, – то к людям пристанет, то в речку прыгнет, хе-хе. Затем он поворачивался к Дазаю, который только невинно улыбался ему, и показывал гримасу ненависти, как бы говоря: «Ой, сука, я такой, блять, шашлык из тебя сделаю!» В общем-то, Осаму действительно очень больно от него получал, но получал со смехом, потому что ярость Чуи была ну очень забавной. Но обычно это все равно заканчивалось тем, что шизофреник подсаживался к более-менее остывшему Накахаре, специально выжидая, когда тот закурит, ведь так ему сложнее его бить. Дазай медленно приближался к нему, проводил щекотно носом по щеке и легко целовал за ушком, отчего Чуя млел, выдыхал дым и все равно злобно отвечал: «Вот как на тебя дуться, чмо суицидальное?». Несмотря ни на что, они любили друг друга и в тайне размышляли о переезде. Оба немного стеснялись поднимать эту тему, хотя они и так, можно сказать, жили вместе, порой кочуя из дома в дом. Самое сложное, что переезжать надо к кому-то одному, а тут встает множество вопросов. Квартира Накахары очень маленькая, но в ней есть шкаф, с которым тот не сможет расстаться. Если у него начнется пожар, то он, пожалуй, сгорит вместе со шкафом, в попытках вынести его из квартиры. К тому же совсем недавно они даже дали ему имя «Шрёдингер», теперь он часть их семьи, бросать его на произвол судьбы все равно, что выбросить котенка на улицу. Конечно, можно заняться и транспортировать шкаф в дом Дазая, правда тогда и там надо будет разбираться, ведь это огромное количество мусора с барахлом. Всё это надо разобрать, куда-то деть и оставить фортепиано, ведь Чуя теперь и сам учится на нем играть. К тому же Осаму не очень-то хочет жить в своем доме, там слишком много грустных воспоминаний, он считает его таким же проклятым, как и себя, отчего и идет туда с неохотой. Он пытается отгонять мысли о том, что и Чуе пребывать там опасно, но не получается. Ему вообще очень страшно за своего нарцисса, такого же спящего сейчас рядом, нежно обнимающего и, наверное, все-таки любящего. Дазаю было плевать, любит его Накахара или нет, ему важно, что он рядом и можно смотреть, как тот пытается что-то изобразить на экране своего ноутбука, водя пером по планшету, читающего очередные строчки, написанные его обожаемым Гюго. Всего этого было достаточно, чтобы получать искреннее счастье вместе с Чуей, он любил в нем эти его детали, то как он что-то делает, хотя, казалось, если он просто сидит и пьет чай, то все равно будет таким же прекрасным. Осаму ловил каждую секунду вместе, каждый поцелуй, он ловил это счастье, которого, возможно, никогда не могло быть и, может, никогда больше не будет. Страшные мысли, но обычно такие правдивые. Он был уверен, что это совсем скоро закончится, так же, как и закончилась осень, в каплях которой они повстречали когда-то друг друга. Но пока что солнечное зимнее утро не мешало им наслаждаться теплом, объятиями и любимым запахом. Они лежали, закутавшись в футон голышом, потому что, вечером Чуя снова развел Дазая на очередной дроч. Тот был не особо против, потому что противиться своему парню с таким пошлым и состроенным невинным взглядом невозможно. Осаму всё чаще замечал, что Накахара действительно очень опытен во всех своих сексуальных проявлениях, отчего даже становилось как-то неудобно. Он нисколько ни смущался того факта, что его парень настоящая бывшая проститутка… или бывших проституток не бывает? Однако тот очень красиво это показывал. То на стол залезет, то на коленки запрыгнет, то палец оближет так пошло, что всё тело сводит судорогами. Он мог даже ничего не делать, просто лечь на живот и уже хотелось его взять. Очень сложно. Но реквизит для наказания уже доставили, поэтому им стоит лишь отправиться домой к Дазаю, и тот на нем отыграется по полной. Тем не менее, они лежали в обнимку, плотно прижавшись друг к другу, и ловили последние секунды сна, ведь скоро их покой будет нарушен. - Чуя, - шепнул пробудившийся Осаму, который услышал со стороны прихожей какие-то странные звуки, – это что, дверной замок? - М-м-м? – промычал тот, а затем в ужасе распахнул свои голубые глаза, даже немного пугая Дазая, который смотрел на него из полуприкрытых век, распахнувшихся потом в таком же ужасе. Нарцисс быстро сел и начал собирать с пола их вещи, кидая трусами в возлюбленного, нервным шёпотом приказывая: - Быстро надевай трусы! - А ты говорил, что не боишься воров и убийц, - улыбался шизофреник. Одеваться было неудобно со скованными руками. - Этот человек намного хуже воров и убийц, - он тоже оделся и залез под одеяло, сел как ни в чем не бывало, довольно напряженно и выпрямив спину. Осаму вот сидел спокойно, чуть сгорбившись, и смотрел на такого нервного Чую, что явно не был готов к появлению гостя, который уже распахнул дверь, довольно быстро разулся и показался в дверном проеме, обращая свой взгляд на сидящих под одеялом парней. - Ой, а что это вы не спите? – спрашивал улыбающийся своей милой улыбкой Огай Мори, как снег на голову завалившийся в квартиру Накахары. Он обратил внимание на Осаму, руки которого были в наручниках. – У-у-у… я вам, кажется, помешал… Дазай припоминает, что когда-то видел Огая, но практически не помнит его и не был знаком с ним лично. - Да нет, я просто буйный, поэтому Чуя меня вяжет перед сном, - улыбнулся он. - Вот же… Осаму! - выкрикнул нарцисс с недовольной гримасой, но, достав ключ, принялся расстегивать ему кандалы, нервно спрашивая у незваного гостя: - Ты чего тут забыл?! - У Гин скоро бал, и я вспомнил, что у тебя завалялось множество классных платьев в шкафу, поэтому и пришел, - он подошел ближе и посмотрел на Шредингера. - Чуя! – воскликнул Осаму, хватаясь наконец-то свободными руками за свои щеки и бросая на него радостный взгляд. – У тебя есть платья, а ты молчал?! - О-о-о… нет… - пробубнил тот, подбирая под себя колени и хватаясь за переносицу. – Ах, да, Дазай, это Огай Мори – мой мама, папа, брат, сестра, начальник, и я до сих пор благодарю всех богов, что не любовница. - Очень приятно, - сказал врач, перешагивая через парней и подбираясь к шкафу, затем развернулся и протянул Осаму руку, которую тот сразу же пожал. - Дазай Осаму, - представился тот, – писатель, философ, шизофреник и любовница вашего недорослика. - Ты охуел?! – Чуя тут же врезал ему по ребрам, отчего Дазай скрючился. Огай усмехнулся и полез в шкаф, дабы наконец-то найти то, зачем он пришел. - Какие вы милашки, - доносилось оттуда. - Еще слово, и я тебя там закрою! – кричал Накахара. – Вот какого хрена ты приперся? А если бы… если бы… - Если бы вы тут действительно чем-то были заняты, я бы подождал, - говорил тот, – или посмотрел. Осаму посмеялся, его радовало, что наставник Чуи спокойно относится к их отношениям. Затем парень поднялся и тоже пошел в шкаф. - Куда?! – закричал нарцисс, пытающийся поймать его за ногу, но безуспешно. - Я просто хочу посмотреть на платья, - улыбнулся Дазай и подошел к Мори, который копался в какой-то коробке с разноцветными тканями. – А как выглядит эта девушка? - О, моя милая Гин стройная брюнетка, даже не знаю, что ей подобрать. Неужели придется все-таки покупать новое? Но что не возьми, ей всё не нравится! - Да уж, она как Элис, - поддакивал Накахара, развалившийся на футоне и заглядывающий в шкаф. – Разве что постарше будет. - О, ребятки, вы должны будете как-нибудь заехать ко мне, - говорил Огай, что всё еще копался в коробке, так же, как и Осаму, которому он потом шепнул: - У меня есть его фотки в платье. - Ах! – его улыбка стала еще шире. - Огай, блять! Я всё слышу! – кричал Чуя, он больше всего боялся, что эти два до жути похожих друг на друга человека объединятся. – Почему ты вообще их не удалил?! - Потому что ты там такой милый, - говорил тот, рассматривая очередной предмет гардероба. – Мы же почти всей семьей тебя наряжали, такое нельзя просто удалить. На лице у Накахары отразилось что-то ностальгическое. Он вспомнил, как приезжал в гости к ним, как маленькая Элис, на которую у Мори тоже были какие-то планы, вела его в гостиную, напяливала платье прямо на футболку, и потом они с Гин украшали его, заплетали косички, он нервно вздыхал, но терпел. В какие-то моменты они хотели припахать Рюноске, но тот лишь кидал сердитый взгляд на них и сочувствующе смотрел на бедного, обмотанного розовой тканью, Чую. Огай же, когда вернулся, подбежал к нему и стал трепать за щечки, отчего юный нарцисс пытался увернуться, но не смог, также, как и от камеры. Это было невыносимо, но сейчас парень вспоминал это с улыбкой на лице. Если так подумать, то у него на самом деле была семья, но он её никогда не замечал, и сейчас, смотря как два его любимых человека копаются в шкафу, ища подходящее платье для выпускного, он вздохнул и поднялся с футона, подходя к ним. - Ну и что вы тут не можете найти? – говорил он, доставая какое-то красное платье и напяливая его на себя. Мори и Дазай непонимающе посмотрели на него, а тот в свою очередь встал в позу, подмигнул им и выдал: - Я поеду на бал! Они еще несколько секунд стояли в ступоре, а потом обомлели от такого Чуи в платье. - О, ками-сама, как тебе идет! – закричал Осаму на весь шкаф и пошел его обнимать. Огай стоял в стороне и улыбался, он сейчас был очень за них счастлив. - Ой ну всё, отойди! – отпихивался Накахара, но потом все-таки обнял парня, бросая взгляд на наставника и вытягивая руку, дабы того тоже заключить в объятия. – Да-да, иди сюда. - Ну, раз ты в платье, - улыбнулся Мори и все-таки подошел, обнимая эту новоиспеченную парочку сумасшедших. – Обещайте, что зайдете ко мне на праздниках. - Я его вытащу, - сказал Осаму, прикрывая глаза и наслаждаясь таким милым моментом. - Как же я вас, придурков, обожаю, - шепнул Чуя, который всё это затеял. Ему было странно так же, как и остальным, но почему-то очень приятно. Дазай чмокнул его в щечку, а потом они наконец-то разлепили объятия, Накахара стащил с себя платье и кинул в коробку, а Осаму подобрал какое-то струящееся светло-голубое. - Мне кажется, такое пойдет вашей… - Дочери, - закончил Мори. - Да, у меня галлюцинация похожего типажа и ходит в подобном. - Блять, Осаму, хватит всем об этом рассказывать! – снова злился Чуя, выходящий из шкафа и заваливающийся на футон. - Да, думаю его и возьму, - ответил Огай, забирающий у Дазая платье и покидающий вместе с ним шкаф. Шизофреник сел на футон и стал наблюдать за тем, как врач складывает платье, пихая его подмышку и покидает комнату. - Ладно, давайте, удачи вам, а то я и так на работу опаздываю. - Ты никогда не опаздывал, - заметил Накахара. - Ну, случается, - оправдывался Мори, который уже обувался в коридоре. – Кстати, Осаму, моя секретарша ушла в декрет, не хочешь поработать в больнице? - Огай! - Ну я даже не знаю, - Дазай задумался, – не думаю, что это мое. - Не соглашайся! – кричал Чуя, ухватившийся за его руку. – Он недоплачивает! - Когда это я недоплачивал? – удивился обувшийся врач и потянулся за ручкой двери. – Ладно, мое предложение будет в силе, а я пошел. - До свидания, - попрощался Осаму, улыбаясь. - Пока, Мори, и в следующий раз звони, если решишь приехать. - Но так же неинтересно, - говорил он, открывая дверь. - А нам пиздец весело, старый ты извращенец! - Ладно-ладно, бывайте, - и Огай покинул квартиру, закрывая дверь на ключ. Накахара тут же выдохнул, обнимая Дазая и заваливая его на подушку. - Как же вы меня бесите оба. - А, по-моему, классный мужик. - Он очень двойственная личность, - объяснил Чуя. – Вроде адекватный, но со своими загонами. - Ну, я рад, что он не против наших отношений, - Осаму прижал его к себе сильнее и принялся водить пальцами по голому плечу. - У него просто была похожая проблема, он тоже любил одного мужчину, - Накахара устроил свой нос у шеи возлюбленного и прикрыл глаза, – и любит его до сих пор, несмотря на то, что прошло уже двадцать лет. - Да ладно? – поднял голову Дазай. – Какой верный. - Мне его очень жаль, поэтому я сам пытаюсь его поддержать, хотя не знаю, как это сделать. Во мне он искал какое-то спасение. Это ведь он посоветовал мне сойтись с тобой, а всё потому что не хотел, чтобы я испытывал такое же чувство, как и он. Даже не представляю, насколько ему больно. - Тогда мы точно должны будем его навестить. И купить подарки! - Да, - Чуя приподнялся и чмокнул парня в щеку, – и подарки. Ты разбираешься в поэзии? - А что? - Рюноске любит поэзию, хотел ему сборник подарить. - Давай на днях отправимся в магазин и закупимся подарками, ты как? – улыбнулся Осаму. - О, я только за. И маме надо будет что-нибудь подобрать. - Да, - Дазай подумал о том, что ему, наверное, и дарить подарки некому, а потом опомнился. – А мне ведь тоже надо будет здорово закупиться… - Слушай, - Чуя немного потупил взгляд, ему было немного неудобно спрашивать, – а ты… не против, если мы пойдем не одни? Тот серьезно посмотрел, не ожидая такого поворота от возлюбленного. - А кого ты хочешь позвать? - Ну… эм, - он правда волновался, хотя и знал, что Дазай всегда его поймет. – Моя подруга недавно приехала из Америки и… мы с ней всё никак не можем найти момент для встречи и… я подумал, может, позвать её с собой? - Конечно, зови! – шизофреник расцвел в улыбке. – Мне нужен будет дамский совет! - П-правда? – его всё еще не отпускало. – Ты не против? - Нет, а что, у тебя с ней что-то было? - Нет-нет-нет! – Накахара даже покраснел, настолько его съедало напряжение. – Меня даже когда заставляли, я отказывался. Лицо Осаму исказилось в непонимании, ему захотелось больше узнать об этой его таинственной подруге. - Что, прости? – во взгляде читалось что-то раздражительное. – Заставляли? - Ну… - он нервно улыбнулся. – Как бы… она моя бывшая коллега. - Да? - Да, но она очень хорошая! – Чуя говорил уверенно, внушая правду. – Она единственный человек в этой жизни, кто меня не оставил. Она, даже когда уехала, постоянно писала мне и вот сейчас вернулась со своим женихом. Мы с ней, как брат и сестра! Я просто обязан с ней встретиться! - Ладно, я думаю, можно, - Дазая смущала эта ситуация, но он подумал, что в этом нет ничего такого. - Правда?! – он расцвел и кинулся обнимать возлюбленного. – Спасибо, господин, вы самый лучший! - Вот за это тебе и не отказываю, - ответил тот и ласково погладил нарцисса по спине, – хотя тебе невозможно отказать. После он поцеловал его в лоб, на что Накахара чмокнул того в губы, а затем они решили наконец-то подняться, понимая, что уснуть уже не получится.

***

Мори сидел на диване и думал о том, как сильно его жизнь переменилась за последнее время. Он счастлив вместе с Акико и будет встречать с ней Новый Год, возможно, они даже куда-то полетят вместе с его дочерью, которую Ёсано собирала на бал. Наверху Рюноске, как всегда, залипает в очередную книгу или ноутбук, а может, все-таки что-то по медицине читает. Сейчас у него много нагрузки, ведь парень теперь работает за Накахару. Особенно Огай был рад, что у его подопечного всё более чем хорошо, и особенно он радовался тому, что их с Хироцу план работает. - Честно говоря, я не думал, что они окажутся такими послушными и правда расстанутся, - говорил Рюро, сидя в своем кабинете, куря сигарету и болтая с Мори, который как бы случайно решил его навестить. - Ну, тут сыграла паранойя Дазая и наработанная послушность Чуи, - отвечал ему тот, попивая кофе. - Да, вообще, ты правильно всё сделал. Я сам хотел тебе сказать, чтобы ты подтолкнул Накахару на первый шаг, а тут еще и сыграла ссора и драма, прямо отличное начало. - Почему все-таки нельзя было им сразу разрешить встречаться? - Это часть терапии. Во-первых, это их сильнее сблизило, во-вторых, сыграло на болезни и заставило их лечиться не по чьему-то наставлению, а по собственному. Они оба пострадали, но зато остались в плюсе. Конечно, я не думал, что случайность сыграет такую злую шутку и доведет одного до еще одной попытки, а другого до измены… да, надо будет проработать это всё получше. Но, благо, всё обошлось. - Сразу видно, что ты работал с парочками. - Единственные браки, которые я не могу спасти – это твои. А с мальчиками… да пусть они будут счастливы, я уверен, что скоро они допрут, как им необходимы таблетки и будут лечиться вместе. Знаешь ли, если есть с кем лечиться – то все равно какие там у кого болезни, и кто насколько потенциально опасен. Нейролептики из всех сделают паинек и еще и подружат. Но ты только им не говори, что я устроил эту мелодраму специально. - Хорошо, - улыбнулся Огай, еще раз убеждаясь в оригинальности методов Хироцу, которые никогда не подводили. – Уверен, что это не опасно? - Ну, понимаешь, Чуя, заботясь о человеке с бредовым расстройством, хотя я подозреваю, что это все-таки шизофрения, будет пытаться ему сочувствовать. Ты когда-нибудь пытался сочувствовать сумасшедшему? - Я даже не знаю, как это. - Именно поэтому для Накахары это лучший вариант. Он будет пытаться понять то, что не способен понять и обычный человек. Посмотрим, к чему это приведет, но точно не к плохому результату. А Дазай… у него есть то, что способно успокоить эксцентричность Чуи – терпимость, железная терпимость. Он все равно будет бояться его смерти, поэтому станет защищать от внешнего мира или внешний мир от него, если, конечно, они против этого мира не объединятся, что, в общем-то, только их сблизит. - Ну и заварил ты кашу, Хироцу. Надо тебя определять в свахи, - усмехался Огай. Он сам видел, как этим двоим хорошо вместе, пусть они сейчас и переживают тяжелые стадии своих заболеваний. Однако именно так и познаются люди. Тем временем темноволосая девушка, худая, словно питается только фруктами, стояла на табуретке, и стопы её закрывал подол длинного светло-голубого платья. Такой её редко кто видел, ведь обычно Гин одевается как пацан, и ведет себя порой так же. Со своим старшим братом она отличается только возрастом, и, пожалуй, девушка молчаливее Рюноске. Однако сейчас она действительно чувствовала себя какой-то нимфой, духом вод, красивой, легкой и струящейся. Огай смотрел на свою младшую дочь и не мог налюбоваться. Он совсем не заметил, как его малышка Гин стала взрослой, и вот идет на школьный бал. Подле неё стояла Акико и крепила на платье какие-то жемчуга. Она не захотела отдавать его к портному и посчитала, что лучше самой заняться украшением, да и ей хотелось лучше узнать семью Мори. Как оказалось, несмотря на холодные взгляды, дети у него довольно веселые. Порой она замечала, как брат с сестрой устраивают друг другу какие-то подлянки, а потом усмехаются. Почему-то её смущало то, что никто никогда в этом большом доме не смеется. Или пугало. Здесь очень холодно, и ощущение, что кого-то не хватает. Может, ей так только кажется? Когда платье было готово, Гин спустилась с табуретки и присела на неё. - Сейчас поправим пару прядок, и можно будет выезжать, - пояснила Ёсано, принимающаяся возиться с прической девушки. Та согласилась и принялась терпеть очередные издевательства над её волосами, в этот момент в гостиную зашел Рюноске. - Вы её уже два часа мучаете, - ворчал он, направляясь на кухню. - Зато посмотри, какая красота! – восхищался Мори, рассматривая свою дочь и уже заготовивший фотоаппарат, на котором недавно рассматривал старые фотографии наряженного Накахары. - Тебе, конечно, идет, Гин, но с костюмом было бы проще, - как всегда, брат придерживался только своего мнения. - Тебе нравится? – решила поинтересоваться Акико, думая, что, наверное, девушке и правда всё это безразлично. - Угу, - промычала та. - Она в восторге! – пояснил Огай, и его дочь немного раскраснелась. Ей и правда очень нравилось, она никогда не была такой изящной. Ёсано еще пару минут повозилась с её черными прядями, а затем отлезла и взглянула на нее со стороны. - Всё! – воскликнула она и дала девушке туфли, которые та начала надевать. Когда Гин поднялась с табуретки, то Акико пододвинула ей зеркало, чтобы девушка смогла лучше себя рассмотреть. Она, кидая взгляд на отражение, обомлела. Сейчас она выглядела еще прекраснее, чем когда надела это платье. - Это что, я? – не верила она своим глазам. До этих пор она никогда не считала себя такой красивой. Она казалась себе обычной и непривлекательной, тощей, с растрепанными волосами, скрывающей свое «некрасивое» лицо под маской. Но сейчас, когда она посмотрела на себя в этом платье, на лицо, лишь слегка украшенное макияжем, и струящиеся длинные черные локоны, она испугалась. Испугалась своей слепоты и глупости. Гин, не веря своим глазам, пролила пару слез и сразу же замахала худыми пальцами у лица, дабы высушить влагу. - Ну ты чего? – удивилась Ёсано такой реакции. – Тебе не нравится? Та всхлипнула и бросила короткий взгляд на подбегающего отца, когда Акико заключила её в объятия. - Нравится, - пропищала она и тоже обхватила её руками. Да, девушка, сумевшая покорить сердце её отца, плохому вкусу не научит. – Спасибо вам большое! - Что там происходит? – вышел из кухни старший Акутагава с миской инжира. – Вы что, мою сестру до слез довели? - Это слезы счастья, Рюноске, - пояснил отец. – Такое порой бывает, представляешь? - Какие глупости, - ухмыльнулся он и прошел обратно через гостиную к лестнице, дабы добраться до своей комнаты, но затем бросил еще один взгляд на сестру. – Шикарно выглядишь. - С-спасибо, - промямлила она, продолжая обмахивать лицо. Тут из карманов парня раздался какой-то странный звонок, и он вытащил телефон, прислоняя к уху. - Смотри, Акико, - шепнул Мори, – сейчас будет шоу. Рюноске громко поставил миску с инжиром на полку, скорчил недовольное лицо и принялся орать в трубку: - Ты придурок! Какого черта ты звонишь мне, когда у меня руки заняты?! Сколько можно тебя просить, чтобы ты, гребанное чучело, перестал мне названивать?! Я чуть не выронил миску… - затем с той стороны начали раздаваться непонятные, но подобные крики. Акутагава слушал их внимательно, отходя к стенке. - Да мне плевать… да… и что?! Слушай… - он тяжело выдохнул, прислонил пальцы к переносице и принялся опять слушать. – Ты серьезно?! Ты предлагаешь мне праздновать на работе?! Я могу! Далее он опять стал вслушиваться, тем временем Мори сидел на диванчике и хихикал, Ёсано смотрела на эту сцену, а Гин как ни в чем не бывало копалась в телефоне. - Что это? – наконец-то спросила Акико. - Это он так со своим другом разговаривает. - Другом? - Ну можно и так сказать. Потом оры продолжились: - А теперь слушай сюда, если ты, тварь, не приедешь к концу месяца, то я тебя просто выпотрошу! Ты можешь уже сейчас попрощаться со своей жопой, тебе всё ясно?! Ясно… отлично! Отлично! Ты хочешь этого… что? – его тон сменился на обычный и тихий. – Ну… ладно, если ты… да… - он закрыл лицо рукой и покашлял, слушая, что ему говорят. – Ладно, если ты постараешься… хорошо… Пока, котик. И он наконец-то положил трубку, запихивая телефон в карман и забирая снова миску инжира как ни в чем не бывало, чуть покашливая. - Друг, говоришь? – покосилась Акико на Огая. - Ну… я не против их дружбы. - Что твой сын, что подопечный по мальчикам. Совпадение? - Не знаю. Природа, - он немного смутился, осознавая, что это правда. - Ладно, - выдохнула девушка и повернулась к Гин, которая копалась в телефоне и не обращала внимания на недавние крики брата, что уже взобрался по лестнице наверх. – Поехали? - Угу, - как всегда хмыкнула та и оторвалась от экрана. Она поднялась и еще раз бросила короткий взгляд в зеркало, в очередной раз поражаясь своей красоте. Тогда она решила, что навсегда изменит отношение к себе. После они втроем покинули дом и сели в машину. Мори хоть и был спецом в подборе платьев и тому подобное, но помочь девушке накраситься могла только девушка, поэтому он и позвал Ёсано, которая и навела марафет. Ей было несложно, да и в доме Огая она появляется не первый раз и с детьми его знакома. В какой-то мере она уже считает себя частью этой семьи, с ними довольно интересно, особенно наблюдая такие сцены, как сегодня. На улице было как-то непривычно холодно, особенно для климата Канагавы, поэтому девушка плотнее завернулась в свой шарф и как можно быстрее забежала в машину, где и Мори сразу же включил обогрев. Его дочь села сзади и также продолжала пялиться в телефон, наверное, списывается с друзьями, которые тоже едут на бал. Уже опустилась темнота, и ехали они среди ярких городских огней. Не долог был их путь, совсем скоро показалось здание школы. Гин поспешно проверила все вещи, взяла сумочку и чмокнула отца в щеку. - Повеселись там, - сказал ей он, когда та уже открыла дверь. Потом дочь кивнула, улыбнулась и вышла из машины, сразу же встречая своих одноклассниц, которые были явно шокированы её внешним видом. И это она еще не сняла пальто. После этого Мори обратил свой взгляд на возлюбленную. – Ну что, отвезти тебя домой? - Да, пожалуйста, - ответила та, и они поехали дальше. Конечно, она могла бы заехать к Огаю, но настроения что-то не было. Еще на ней висит огромное количество всяких докладов, рефератов и диплом, отчего не легче. Остался последний год, стоит чуть потерпеть, и она станет настоящим врачом, возможно, под руководством её нынешнего начальника. Или будущего мужа? Она думала об этом. Вдруг Мори решит сделать ей предложение. Что ей ответить? Да, ей весело с ним, интересно, она уже успела полюбить этого странного мужчину, такого по-взрослому решительного и порой по-детски милого. Ей вообще не казалось, что ему уже целых сорок пять лет, умом он был слишком молод, и, наверное, чуточку глуп. Хотя может Акико так только казалось? Совсем скоро они подъехали к её дому и высадились из машины. Огай настоял на том, чтобы проводить её до двери. В общем-то, они часто так делали, и ничего страшного не происходило, да и какая разница с кем там она гуляет. - Ладно, тогда до встречи, - сказала девушка, когда они уже стояли на пороге и поцеловала его в щеку. - Пока, милая, - он ответно чмокнул её, уже собирался отходить, как вдруг дверь сама распахнулась, и из-за неё показался человек, которого они оба так боялись увидеть. Фукудзава смотрел как всегда сурово, исподлобья, сдвинув брови, и сам не ожидал увидеть свою дочь вместе с другом молодости. Он был в своем зеленом кимоно, заправив руки в широкие рукава. Мужчина был выше Мори сантиметров на десять, поэтому надвигающийся взгляд выглядел особо серьезно. Но затем он спокойно посмотрел на дочь. - Акико, иди домой, я скоро буду. - Но… - пыталась возразить та. - Иди. Домой. Она встала между ними и смотрела с непониманием, ей хотелось знать всё, о чем они будут говорить. - Ёсано, ты же не будешь перечить своему отцу? - как ни в чем не бывало, совершенно не волнуясь, спросил Огай. - Хорошо, - выдавила из себя та и скрылась за дверью, оставляя отца снаружи. Как же давно Мори его не видел. Кажется, пятнадцать лет прошло с момента их последней встречи, и вот сейчас он снова стоит на пороге его дома и невинно улыбается. Они выглядят спокойно, но на самом деле их обоих трясет от одного взгляда друг на друга. Чужой разум – тьма недоступная, они не знают, что случится в следующее мгновение, и лишь пилят друг друга взглядом. Фукудзава жестоким, а Огай насмешливым. - Даже не пригласишь войти? – спросил последний. - А ты замерз? - Немного. - Тогда могу пригласить тебя в сад, - и тот стал спускаться по лестнице, мгновением оказываясь так близко к своему бывшему товарищу, который уловил аромат такой знакомый. Кажется, он никогда не забудет его запах. Они отправились в сад и сели на скамейку почти вплотную, но смотрели только прямо перед собой, боясь нарушить молчание и сломать что-то внутри себя в очередной раз. Но вот, спустя какое-то мгновение, Огай повернул голову и начал всматриваться в уже не такое суровое лицо Юкичи, который все еще не решался взглянуть на него. Вдруг на его плечо упала белая снежинка. - Ты так изменился, - шепнул Мори. - А вот ты прежний, - грубо подметил тот. – Что между тобой и моей дочерью? Хирург усмехнулся и отвел взгляд в темное небо, с которого начинали сыпаться маленькие хлопья снега. Кажется, его уже давно не было. - Я думаю, ты и так знаешь, - ответил он. - Зачем ты опять отравляешь мою жизнь? – Фукудзава повернулся и со всей ненавистью посмотрел на Огая. – Что тебе снова надо от меня и моей семьи?! - И ты снова знаешь ответ на этот вопрос, - с его лица пропала улыбка, а на черные волосы, собранные в хвостик, начали сыпаться снежинки. – Но заметь, не я решил начать этот разговор. - Я знаю, что ты её не любишь, я не позволю тебе быть с ней. - А я и не хочу быть с ней, - он наконец-то снова обратил свой взор на собеседника, на этот раз заглядывая прямо ему в глаза со всей своей озабоченностью, – я хочу быть с тобой. На лице Юкичи отразился ужас, его пробило током и сковало от таких слов. - Я унизил тебя, опозорил, растоптал и бросил. Отказался от тебя, заставил страдать, а ты все равно хочешь быть со мной? – голосил он громко и яростно. – Сколько лет прошло?! - Двадцать, - тихо отвечал Мори, – и пятнадцать с нашей последней встречи. Пятнадцать лет, три месяца и, кажется, семнадцать дней, потому что я отметил нашу последнюю встречу в календаре. - Нет… - шептал себе Фукудзава. – Она должна была быть последней. - Должна была, но не стала. - Зачем ты пришел? Зачем ты мучаешь Акико? - А зачем ты мучаешь себя, Юкичи?! – закричал он на весь сад. – Зачем ты мучаешь себя и отказываешься от меня!? - Потому что ты мне не нужен! – его брови сдвинулись еще сильнее. - Ты врешь! Врешь! – на лице Огая отразилась жуткая страдальческая гримаса, но он не отводил глаз от мужчины. – Ты же сам себе не веришь! - Это ты не можешь поверить. Ты веришь только в свои бредни, Ринтаро. - Да? Бредни? – он будто наигранно вопрошал. – Бредни – это твоя свадьба. Бредни – это рождение дочери. Бредни – это повод бросить меня. Бредни у тебя в голове, Юкичи, а то, что ты отрицаешь – это правда. - Что я отрицаю? - Что? – он сглотнул, ему уже не было страшно. – Свою привязанность. - Привязанность? Огай сдвинул брови и выдавил из себя какой-то страдальческий вздох, он упал со скамейки на колени, прямо перед Фукудзавой, хватая его за руку. Он посмотрел на этого недосягаемого мужчину с искренней теплотой, такой, которой не видел никто. - Я люблю тебя, - навзрыд говорил он, – и все эти двадцать чертовых лет не переставал любить. Ты всё для меня, Юкичи, всё в этой жизни, - он сглотнул и сжал его пальцы сильнее в своих ладонях. – Знаешь, я недавно встретил парня, за спиной у которого больше десяти попыток самоубийства. Спроси, чем мы с ним отличаемся? - Чем? – он смотрел чуть испуганно и с непониманием. - Тем, что я живу ради своих детей, иначе у меня было бы столько же попыток. - Мне твоих трех хватило, - он положил свою руку поверх его ладони и обдал теплом пальцев, отчего Мори выдохнул и посмотрел на него с трепетом. - Но ты знаешь, он намного счастливее меня. Он свое счастье нашел и не отпустил. В какой-то степени, это я не позволил им это счастье потерять, иначе бы всё кончилось так же, как и у нас. Но знаешь, что, Фукудзава, я не хочу, чтобы это был конец, - он взял его руку и прижал к своим губам, – теперь я точно не переживу этого. Я каждый день впадаю в большую депрессию, смотрю в зеркало и думаю, чего во мне такого отвратительного, отчего ты так меня не любишь… - Ты сам сказал, что это не правда, - возразил тот. Каждое слово любимого отзывались болью в сердце, ранили и заставляли ронять слезы, так же, как и небо сейчас роняло белый снег на их головы и траву в саду, что уже потихоньку белела. - Каждый день перед моими глазами ты. Я ем и думаю о тебе, я сплю и думаю о тебе, я трахаю твою дочь и думаю о тебе. Ты можешь избить меня за это, растоптать и унизить, как и тогда. Самую большую боль ты доставил мне, когда объявил о своей помолвке, остальное – ерунда. Всё самое прекрасное и ужасное в моей жизни связано с тобой. Я не должен тебя любить, мы не достойны друг друга… нет, я не достоин тебя, но я все равно продолжаю калечить себя этими мыслями, пытаясь так расплатиться за свои грехи перед тобой. - Ты знаешь, что не виноват. - Тогда почему ты так поступаешь со мной?! Почему?! – он отпустил его руку и поднялся, корчившись в крике. – Я прошу тебя! Я тебя умоляю! Давай начнем всё сначала! - Нет, теперь это невозможно. - Почему? Ты же бросил её, эту суку, разрушившую наше счастье! - Не называй её так! – он поднялся со скамейки и снова злобно посмотрел. - Она сука! Мразь и блядь! Я ненавижу её и не буду скрывать свою ненависть… - но его вопли были оборваны ударом в челюсть от человека, которого он любил. Фукудзава ударил его со слезами на глазах, но ему было обидно не из-за слов в адрес его бывшей жены, а из-за того, что он чувствовал боль Огая, сочившуюся сквозь эти оскорбления. Тот потер больное место, повернулся к нему и продолжил: - Ты знаешь, что это правда. Она никогда не любила тебя так, как я, и ты её никогда не любил, - он выпрямился и смотрел уже сурово. - Мы не можем быть вместе из-за Акико. - О, боги, она уже взрослая девочка! - Она моя дочь, и ты её обидел, так же, как и меня. Зачем ты вообще влез в её жизнь? - Она… так на тебя похожа, - Мори улыбнулся. – Я не устоял. Но я и сам отношусь к ней как к дочери, нежели, как к любовнице. - Я заметил… - он снова был зол. - Прости меня! – он спрятал заплаканные глаза в ладонях. – Я делаю ужасные вещи, разрушая всё вокруг себя в надежде создать, но нельзя создать что-то из хаоса внутри меня, поэтому я продолжаю рушить. Я окончательно потерялся и не знаю, что мне делать. Одно знаю точно, что без тебя мне остался год, дальше я медленно начну сводить себя в могилу. - Не смей! – кричал Юкичи. - Посмею! – он оторвал ладони от лица. – И ты меня не остановишь! - А если остановлю? – тот говорил тихо. - Что? – Огай не понимал к чему это. Фукудзава опустил свой взгляд вниз на покрытую тонким слоем снега траву, подошел ближе и заключил Мори в крепкие объятия, прижимая его к своей груди. - Я по тебе так скучал, - прошептал он ему на ухо, отчего тот только сильнее зарыдал и крепко обхватил его руками за талию. - Я тоже! – он уткнулся в плечо Юкичи, не желая больше никогда от него отстраняться. - Прости меня за всё. Я сделал выбор, который погубил нас обоих. - А я только усугубил всё это. - Пятнадцать дней. - Что? - Пятнадцать лет, три месяца и не семнадцать, а пятнадцать дней. У тебя всегда было плохо с математикой. - Но в шахматы я все равно тебя обыгрывал, - усмехался он, вдыхая аромат, почти забытый. Фукудзава погладил его по волосам нежно, как гладил когда-то. - Ты же знаешь, что у нас больше нет шансов. - Знаю. - И все равно продолжишь? - Да. Он сжал его ослабевшее тело сильнее, прижимаясь щекой к виску и продолжая греть в объятиях нежно, пока Огай сжимал его очень сильно, потому что боялся отпустить. - Мы не сможем. - Я знаю. По его щеке тоже скатилась слеза. - Поверь, Мори, я бы с радостью остался здесь с тобой в этих объятиях. Если бы только снег мог превратить нас в белые статуи. Пролетали бы годы, десятилетия, века, а мы бы стояли, обнявшись в этом саду всё так же не замечая времени, потому что время с тобой всегда течет так быстро. Я бы отдался на съедение льду только с тобой, но почему-то это всё сказки. Сказки не такие как жизнь, в которой мы с тобой существуем. Прости меня, еще раз и… забудь. - Нет! – он снова зарыдал и был готов задушить Юкичи. – Позволь мне еще немного побыть ледяной статуей вместе с тобой! И Фукудзава тоже не мог его отпустить, он хотел насладиться вдоволь, возможно, последними их в этой жизни объятиями, поэтому тоже сжал его крепче, повернул голову и поцеловал мокрую от слез щеку. - Ты меня не забудешь, да? – спросил он. - Никогда. Они чуть отстранились и посмотрели друг другу в глаза. Еще немного и расстояние между ними начало сокращаться и такие холодные губы обоих слились в таком же нежном и трепетном поцелуе, как и двадцать лет назад. Ёсано, выглядывающая из окна на двор, не могла сдержать слез и медленно сползла по стенке, понимая, как подло была обманута.