Arrest me

— Согласны ли вы, Чон Чонгук, взять в законные мужья Чон Чимина, быть с ним в горе и в радости, в богатстве и в бедности, любить и оберегать его всю свою жизнь? — Да. — Согласны ли вы, Чон Чимин, взять в законные мужья Чон Чонгука, быть с ним в горе и в радости, в богатстве и в бедности, любить и оберегать всю свою жизнь? — Согласен. — Объявляю вас мужем и мужем. Можете поцеловать жениха. Как только священник заканчивает с официальной частью, Чонгук притягивает любимого ближе к себе, наклоняется и у самых губ шепчет: — Чимин… — Чимин! Чон Чимин! Вышеназванный крупно вздрагивает, едва ли не подпрыгивает и сонно смотрит на красного от злости профессора, что склонился над непутевым студентом. Из разных концов аудитории слышится смех, и Чимин понимает, что уснул на паре, и уже даже готовится к тому, что его пошлют к ректору, но звучит спасительный звонок, и он первый вылетает из помещения, слыша вслед гневные крики мистера Кана и смех одногруппников. Коридор постепенно наполняется людьми, выходящими из разных аудиторий, образуется толкучка по пути к столовой. Чимин, как и обычно, во время обеденной перемены поднимается на крышу, где уже есть несколько таких же студентов, не любящих шумиху. Он подходит к самому ограждению и садится на край, придерживаясь за перила. Ему уже который день кусок в горло не лезет, поэтому Чон планирует все полчаса просидеть здесь, смотря на проходящих внизу людей, на пейзаж города, на проезжающие автомобили. С отъезда Чонгука прошла всего неделя, а Чимин уже чувствует себя таким ненужным и бесполезным, будто бездомная собака. Когда старший только уезжал, он и подумать не мог, что его будет так ломать. Он похудел на четыре килограмма, практически не спал все эти дни и постоянно смотрел на телефон, ожидая звонка брата. Чимин вообще не понимает, почему в другой город на задание отправили именно его парня с его напарником, хотя был Тэхен, который родом из Тэгу и смог сориентироваться в городе, где прожил половину жизни. Первые дни Чимин держался: проводил время с друзьями, разнимал Сокджина и Богома во время их мелких перепалок, спал по ночам, был таким же активным на тренировках, смеялся, как ни в чем не бывало. Но на четвертый день его начало практически ломать, есть не хотелось, спать не хотелось, все дни он ходил словно в воду опущенным, и, вообще, его состояние было подобием затяжной депрессии. Тоска по парню была ужасной, и Чимина, порой, начинала пугать такая привязанность, но не то чтобы он хотел от нее избавиться. Таким образом, питался Чон одним кофе, иногда прерываясь на чай или воду, спал на парах и ждал звонков Чонгука больше, чем верующие второго пришествия. Юнги и Джин несколько раз пытались растормошить своего друга, таскали на вечеринки и в клубы, Мин даже приглашал его в свою звукозаписывающую студию, зная, как он мечтал побывать там, но младший отказался, ссылаясь на вечерний видео-звонок своему парню. Как и всегда Чимин ударяется в воспоминания о своем парне настолько, что не сразу замечает подъехавшую к университету машину. Отвлекается он только тогда, когда слышит знакомую мелодию, которую поставил на звонок брата, и моментально берет трубку. — Хён? — Посмотри вниз. Юноша тут же опускает голову и видит у дверей универа черный внедорожник, на который облокачивается Чонгук. Он тут же подрывается с места, едва не падает, путаясь в ногах, спускается по лестнице и бежит ко входу в главный корпус. Сердце бешено бьется, а в голове пусто, как в вакууме, лишь одна мысль и один образ перед глазами — Чонгук. Чимину кажется, что он снова спит, и когда проснется, то старшего снова не будет рядом. Но вот он заворачивает за угол, почти добравшись до главного холла, и впечатывается в крепкую грудь. Поднимает глаза и видит самую родную и любимую улыбку на свете. Он обнимает его за шею, впечатывается своими губами в его и почти падает, когда чувствует горячие руки на талии и понимает, что это все же не сон. Чонгук отвечает также жадно, прижимает к себе как можно крепче и подхватывает парня под бедра, заставляя его обвить ногами свой торс. Коридор пока что пустует, до конца перерыва остается минут двадцать, и большинство студентов сейчас либо в столовой, либо в аудиториях, либо на крыше. Чонгук сильнее прижимает младшего к себе, чувствует, как тот оттягивает пряди его волос, гладит широкие плечи, беспорядочно водит руками по спине, и сам сжимает красивые бедра в руках, кусает пухлые губы почти до крови и тут же зализывает ранки. Он двигается в сторону дверей одной из ближайших аудиторий, которая, к счастью, оказывается пустой, и захлопывает дверь, сразу же впечатывая в нее юношу, все еще не опуская его на пол. Чимин коротко стонет в поцелуй, когда его припечатывают к твердой поверхности двери, но не отстраняется, продолжает целовать старшего и дышать только им. Он не может насытиться, утолить жажду после недели расставания и не отрывается от чужих губ даже тогда, когда его отлипляют от двери и несут к парте, усаживая на нее. Чон откидывается спиной на деревянную поверхность, утягивая парня за собой и чувствует себя будто в трансе. Он понимает, что происходит, только когда Чонгук забирается ему под толстовку рукой, сжимает талию и соски. Чимин снова стонет от прикосновения к чувствительной зоне и не хочет отстраняться, смотрит на брата расфокусированным взглядом, не может задерживать взгляд на чем-то одном и еле выдавливает из себя тихое: — Чонгук… пара… Но Гук на это лишь ухмыляется, выкручивает соски, ощущает дрожь миниатюрного тела под собой, слышит стоны мальчика и снова приникает к губам, но на этот раз в коротком поцелуе, сразу же отстраняясь и шепча в алые уста: — Поэтому нам стоит поторопиться, не думаешь? Он переходит на нежную кожу шеи, мельком целует за ушком, оставляет засосы и укусы, ведь с ними Чимин выглядит намного лучше, чем без. Знаки принадлежности так прекрасно смотрятся на бледной тонкой шее, показывают другим, что младший занят, что он смотрит лишь на одного человека, что эту стерву уже приручили. Чонгук шарит руками по тонкому телу, не может насладиться стонами, которых ему так не хватало все эти дни, сжимает мягкие упругие ягодицы, гладит бедра, разводя худые коленки в стороны. Он задирает толстовку почти до подбородка, зацеловывает линии острых ключиц, играется с чувствительными мальчишескими сосками, расстегивает плотно облегающие ноги джинсы, но отрывается, как только слышит громкий чиминов стон. — Тебе нужно быть тише, малыш, ты же не хочешь, чтобы сюда кто-то зашел и увидел тебя такого грязного, возбужденного. Ты же знаешь, что уже сейчас выглядишь, как потекшая сука, хотя я еще даже не сделал ничего такого. Чимин от низкого хриплого голоса и смысла сказанных им слов лишь сильнее дрожит и тихо всхлипывает. Голоса за дверью и незапертая дверь возбуждают только сильнее, и он прикусывает ребро ладони, чтобы не начать хныкать. Чонгука хочется до зуда в заднице, но тот почему-то медлит, ласкает податливое тело, так и не притрагиваясь к самому главному. Он водит ладонями по стройным бедрам, гладит, но всячески игнорирует мальчишеский стояк, стягивает узкие джинсы и белье до колен, а после переворачивает его на живот так, что чиминов член болезненно упирается в край стола. Чонгук замирает, и младший всхлипывает, потому что знает, что является причиной этого. — Ого, малыш. Тебе что, настолько не хватало моего члена, что ты теперь целыми днями ходишь с фаллосом в своей прекрасной заднице? — старший надавливает на конец игрушки, проталкивая ее еще глубже, и мальчик стонет, когда она задевает простату. — Я говорил тебе быть тише, разве нет? — Да… — Тогда почему ты стонешь, как самая настоящая блядь, м? — Чонгук склоняется ближе, ласково целует позвонки и все еще давит искусственным членом на простату, и мальчик еле сдерживается, чтобы снова не застонать. — А теперь напомни мне, малыш, разве я разрешал тебе вставлять в себя хоть что-нибудь, пока меня не будет? Чимин вздрагивает и почти не дышит, нарушение правил всегда карается, и перспектива быть наказанным пугает и возбуждает одновременно. Голос Чона все такой же сладкий, его прикосновения ласковые и нежные, и это лишь сильнее будоражит сознание. — Я задал вопрос, малыш. — Не разрешал… — Отлично, малыш. Раз ты помнишь, то почему сейчас в твоей заднице член? — Я… Хён, я… — Ясно. — Чон отстраняется, задирает чужую толстовку повыше и любуется распластанным по столу парнем, его тонкой талией, прогнутой поясницей, разметавшимися рыжими волосами, объемными ягодицами между которыми торчит конец фаллоиммитатора. — Кажется, тебя надо наказать, малыш. Давай посчитаем. — Хён, мне… мне пора на тренировку… пожалуйста… — звонкий шлепок обжигает ягодицу, и мальчик скулит от смеси боли и возбуждения. — Ты уйдешь отсюда только тогда, когда я разрешу. Даже если сюда кто-нибудь зайдет, мы продолжим. — в голосе старшего прорезается сталь, но после он опять переходит на тот мягкий снисходительный тон. — Итак, ты дважды ослушался, когда я велел тебе быть тише — это два шлепка; за то, что вставил в себя что-то без моего разрешения — десять; ты трижды был в клубах, хотя я запретил тебе гулять одному по ночам — пятнадцать; мне звонили из деканата и говорили, что ты либо не ходишь на занятия, либо спишь на них, а это плохо, малыш, ты должен хорошо учиться, чтобы радовать меня — за каждую пропущенную пару по шлепку, а теперь скажи мне честно, сколько их было? — Три. — Я сказал тебе отвечать честно. — Чонгук бьет уже по другой ягодице и снова слышит приглушенный всхлип. — В-восемь… — Прекрасно. — Чон гладит покрасневшие половинки, сжимает их в ладонях, доставляя еще больше боли и мазохистского удовольствия. — А теперь сложи все это вместе. — Т-тридцать пять… — Умница. Приготовься и будь тише, а то мне придется добавить еще шлепков. Чимин вздрагивает и тихо хнычет, стоит ладони опуститься на его ягодицу. Каждый последующий удар сильнее предыдущего, и уже после первых десяти шлепков задница горит от боли, а сам он еле сдерживает стоны, часто всхлипывает, размазывает слезы по лицу, не может отдышаться и судорожно сжимает фаллос в себе, который с каждым шлепком входит глубже, надавливает на простату, заставляет терять связь с реальностью. Голоса за дверью становятся громче, шум — отчетливее, риск быть обнаруженными увеличивается, и от этого Чимин заводится только сильнее, пытается тереться возбуждением о поверхность стола, но не получает достаточного удовольствия для разрядки. Чонгук чувствует покалывание на кончиках пальцев каждый раз, стоит его руке соприкоснуться с нежной чиминовой задницей, чувствует жар его кожи, наслаждается его всхлипами и слезами, его податливостью и развязностью. После каждого шлепка он надавливает на место удара, чтобы доставить еще больше боли. Наказание не должно быть приятным. — Только посмотри на себя, малыш, ты так сильно выпячиваешь свой зад, чтобы я его отшлепал, это восхитительно. Ты течешь от того, как сильно я шлепаю твою блядскую задницу и еле сдерживаешь свои громкие стоны, чтобы сюда никто не зашел и не увидел нас. Как думаешь, что о тебе станут говорить, если увидят таким грязным, развратным и жадным до члена? Увидят, как ты подставляешь мне свою задницу, как ты сам насаживаешь, лишь бы быть заполненным. — после слов брата Чимин почти плачет в голос, активнее подмахивает задницей и получает одно удовольствие от каждого звонкого шлепка. — Как же так, Чон Чимин оказался блядью, которая и дня не может прожить без члена в своей течной дырке. Чимин не сдерживается, стонет и тут же заходится в рыданиях, когда следующий шлепок выходит болезненнее, чем все предыдущие. Фаллос внутри без остановки давит на простату, боль от безостановочных ударов импульсами расходится по телу и смешивается с удовольствием. Когда Чон шлепает его в последний раз, звон от соприкосновения руки с алой кожей разносится по всей аудитории, а Чимин снова громко стонет, кончая. — Ого, малыш, ты кончил от простой порки, ты действительно похотливая блядь, хах, но не думай, что это конец. Мальчик пытается отдышаться, сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь и устоять на дрожащих ногах, когда слышит звук расстегивающейся молнии позади себя. Он разочарованно стонет, когда из него вынимают игрушку и вздрагивает от пустоты внутри. Тут же начинает подмахивать задом, ожидая, когда в него войдет большой и горячий член брата, но тот лишь смотрит, кладет ладони на горящие ягодицы, сжимает их посильней и разводит в стороны. Чимин уже представляет, как его заполняет потрясающий длинный член с выпирающими венами, как он хорошо трахает его, но Чон лишь приставляет головку к пульсирующей дырочке и замирает. — Хён, что… Почему ты остановился… — Думаешь, все так просто, малыш? Ты плохо вел себя, так что тебе надо очень хорошо попросить, чтобы я трахнул тебя. — Пожалуйста? Хён, пожалуйста… — Ты даже не стараешься. А мне казалось, ты хотел успеть на тренировку, но как-то незаметно, что ты торопишься. Я могу долго так стоять. — Но… Хён, пожалуйста? Мне очень нужен твой член, хён. — Плохо, малыш, плохо. — М-моей дырочке так не хватает тебя, хён… Заполни ее, пожалуйста. Чимин слышит, как на очередную просьбу Чонгук лишь усмехается, и снова начинает плакать. Внутри все зудит, задница горит от шлепков, грубых прикосновений и желания почувствовать в ней член. Ему ужасно обидно от того, что старший не вставляет в него свой орган, хотя тоже хочет его, свое возбуждение снова неприятно тянет низ живота. Он действительно не знает, что нужно сказать, чтобы старший трахнул его, в голове нет ни одной нужной мысли, все его внимание сосредоточено на пульсирующей заднице и возбужденном члене. Он слышит звонок на пару и понимает, что уже точно не успеет на тренировку, но Чонгук все также стоит позади, не сдвинувшись ни на миллиметр. Идей нет совершенно, пока в голову не закрадывается воспоминание о том, что сказал ему брат после одного из минетов: «Теперь, пока я трахаю тебя, ты можешь называть меня только офицером, ясно?» — Офицер, пожалуйста, трахните меня… Моя дырочка уже готова для вас, ей очень нужен ваш член… Она не может быть так долго незаполненной, офицер, прошу… Стоит Чимину закончить, он чувствует, как его стенки расходятся под давлением большого ствола, что сейчас входит в него. И мальчик громко стонет, потому что в коридорах уже никого нет, а почувствовать в себе этот прекрасный член спустя неделю — слишком большое удовольствие. Игрушки, различные фаллосы, дилдо, вибраторы и анальные пробки в сравнение не шли с тем, что вошло в него сейчас. Чонгук сразу задает быстрый темп, и Чимин плачет от удовольствия, подмахивает бедрами, скулит, когда Чон снова шлепает красные ягодицы. Ему кажется, что он в раю. Большой член брата так потрясающе его растягивает, вбивается в простату, заставляет действительно течь, как маленькую сучку, но ему это в радость. Младший действительно обожает ощущение большого члена в своей заднице, ему нравится грубость брата, шлепки, метки на различных участках тела, некая зависимость от своего парня. Чонгук обожает то, как юноша извивается под ним, плачет от удовольствия, его мягкую задницу, нежную кожу, то, как он сжимается вокруг него всякий раз, как близок к оргазму или когда получает сильный шлепок. Ему нравится, каким податливым и покорным Чимин может быть, но не менее ему нравится то, как стервозно он может себя вести. Мальчик высоко стонет каждый раз, когда парень попадает по простате, сжимает маленькой ладошкой свой член, не видит ничего из-за пелены слез перед глазами и взвизгивает, когда кончает во второй раз. Чонгук собирает его сперму с живота, подносит пальцы к пухлым губам, и юноша тут же убирает их в рот, посасывает, облизывает, словно леденец. Старший вынимает пальцы, наклоняется и целует, изливаясь в дрожащую задницу. — Ты не пойдешь ни на какую тренировку. — озвучивает очевидное Чон, наблюдая за еле дышащим и уставшим парнем. Выходит из него и прежде, чем сперма успевает вылиться, затыкает задний проход фаллосом. Чимин стонет. — Прости, малыш, но мы же не хотим, чтобы ты испачкал еще и джинсы. Он натягивает на брата белье и джинсы, снимает запачканную спермой толстовку и накидывает на хрупкие плечи свой пиджак. — Пойдем домой. — поднимает изящное тело на руки и почти не чувствует веса. — Ты вообще ел, пока меня не было? — Хён. — Чимин с трудом остается в сознании и смотрит на своего парня с такой нежностью и любовью, что у него сердце щемит. — Я люблю тебя. — Знаю, малыш. И я тебя. Чимин засыпает в самых любимых руках и с самыми любимыми губами на своих.