lavender fields

— Юу, ты можешь увидеть мир моими глазами! Подойди ближе. — Ну и что это значит? — Что ты видишь? — Себя- — Ты и есть мой мир. Я люблю тебя. Кровь шумит в ушах, когда Канда приземляется на землю, сжимая Муген в руках. Мрачная улыбка блуждает по лицу, на плечи сыпется пепел, на руках — кровь. Звуки словно исчезли в пылу боя вместе с акума. Без того и другого, честно, гораздо лучше живется. Тишину разрезает крик. Слишком громкий, чтобы остаться незамеченным, слишком знакомый, чтобы остаться проигнорированным. Канда кидается с места, молясь этому дурацкому Богу — одна просьба, лишь одна за две жизни, всего один раз, п о ж а л у й с т а. Он видит недалеко только вспышку взорвавшегося акума, вокруг больше никого, даже искателей, а в ушах стоит этот оборванный крик. На задании экзорцистов было д в о е. Сквозь железо и строительные леса приходится продираться с помощью Мугена. "Лави!" Звуки почему-то не хотят выходить из горла. Канда натыкается на Молот, лежащий в груде осколков. Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет, этого просто быть не может. Кровь, кажется, пропитала всё тут. Железо на железе. Удивительно, но Канду тошнит. Такие картины он не видел даже в своих самых страшных снах, а ведь он часто просыпался посреди ночи с трупом Лави перед глазами. Но. . . Если торчащая из груди арматура, сломанные конечности — второй апостол видит даже кости, прорвавшие плоть, — если выражение лица младшего Книгочея застыло в крике — если всё это не заставляет Канду сойти с ума, то что может быть хуже? Точно, пепел. А надежда ещё есть. Муген отсекает железо как масло, Канда даже не сразу решается поднять тело, боясь причинить ещё больший вред. Куда больше, он не знает. Зато теперь, сидя с переломанным трупом на коленях, он понимает, что чувствовал Лави все те несчётные разы, когда даже сердце Второго заводилось не сразу. Это с т р а ш н о. Но ведь кровь Канды должна помочь, всегда помогала в критических случаях, а тут даже не критический, тут куда хуже и на самом деле хочется закричать, но кто тогда позаботится о Лави? Даже когда надежды, кажется, нет. Даже когда ты не можешь не думать о том, что карминовые кости — это отвратительно, а не красиво, а сколько ребер сломано и, о Всевышний, сквозь дыры в одежде видны эти самые острые рёбра, — Лави, блять, балбес, — Канде просто необходимо говорить с ним, словно вот сейчас он оправится от какого-нибудь удара по многострадальной голове и встанет. — Ты же высоту любишь больше, чем землю, так какого хера, безмозглый, ты не смотрел по сторонам? Это вообще не иронично, это пиздец, Лави. Канда разбирает слипшиеся рыжие пряди, выжидающе смотрит на залитое кровью лицо, словно бы от грозного (молящего) взгляда регенерация пойдёт быстрее. Мучительно долго кости встают на место, ползут ткани, мышцы, венки. Лучи закатного солнца играют на ещё свежей крови и застывших глазах Лави. Скоро он моргнёт, и тогда Канда выскажет всё, что о нём думает. Возможно, чуть позже...