Под властью отчаяния. Часть 1: Химера

В роднике твоих глаз и виселица, и висельник, и верёвка.

Человеку свойственно метаться в своих решениях из одной крайности в другую. Даже в любви мы можем постоянно сомневаться, боясь наступить на грабли, которые больно ударят по лбу. Но я больше не хочу думать о том, что будет дальше. Я хочу утонуть в настоящем. Утонуть в любимом человеке. Я не хочу быть спасённым из этого бирюзового океана.

(с) Ренди Грин

• • •

Diana Krall — Autumn leaves

Забыть два сверкающих и переливающихся апатита Йоханесс не мог, как бы ни старался. Машина быстро мчалась по ночной дороге вперёд, унося покорённого мужчину всё дальше и дальше от своей мечты, цели, от своего счастья. От мысли о том, что скоро наступит рассвет, и лунная романтика окончательно испарится в воздухе, становилось тошно. Губы всё ещё горели, клеймённые обжигающе-пьяным поцелуем, а на коже словно отпечатались ледяные прикосновения небольших тонких рук. Что-то в голове верещало о том, что Йоханесс неправильно поступает по отношению к сыну, в первую очередь. Прыжки в бездну не заканчиваются ничем хорошим, а Ольсен, к тому же, отдал себя темноте с разбега, ни капли не жалея об этом. Однако эти мысли, стоило им только появиться, тут же таяли, словно первый снег, выпавший в плюсовую температуру. Огромное нечто охватывало Йенса со всех сторон, облепляло, зажимало в угол, набирало власть над разумом, моралью, ценностями и здравым смыслом. Почему Эрик выбрал именно простого киномеханика, глупого и ничтожного по сравнению с феноменальным гением самого гангстера? Зачем он подарил Йоханессу огромную надежду на счастье, которое теперь могло быть достигнуто только одним лишь способом? Бесспорно, Ричардсон и сам запутался в своих чувствах, в самом себе, но Ольсен обязательно поможет распутаться, потому что, честное слово, он готов пойти на всё, чтобы Эрику стало лучше. Но одно казалось Йоханессу точным и правильным: гангстер нуждался в художнике. И вскоре он поймёт, что они вдвоём – день и ночь, смерть и жизнь, Солнце и Луна, совершенно противоположные друг другу, но существующие только благодаря друг другу. — По пути к боссу ты казался более дерзким и разговорчивым, — усмехнулся мафиози, сидящий рядом с Йоханессом на заднем сидении машины. — Забавно, что он не убил тебя. Знаешь, я бы принёс на твою могилку две гнилые гвоздики. — Мистер Ричардсон так часто просит притащить к себе кого-то, чтобы самому совершить убийство? — медленно произнёс Ольсен, нехотя выпадая из своего воздушного замка. — Только если ненавидит этого кого-то по-настоящему сильно. Ну, или хочет поговорить перед смертью этого кого-то с этим кем-то, — зло улыбнулся гангстер. — Но с тобой, видимо, совсем не тот случай. Понятия не имею, что там босс с тобой делал, но, кажется, досталось тебе не мало. Если честно, Йоханессу не совсем нравилось думать, как в неприбранный кабинет Эрика, где царила загадочная атмосфера полумрака, где пахло дорогими сигарами и мужским парфюмом, где на кофейном столике, как обычно, стояла бутылка с алкоголем, входил кто-нибудь другой. Убийство, разговор, пытки – неважно. В небольшой комнате сам воздух был пропитан гением Ричардсоном, которого не каждому дано понять и осознать, поэтому недостойные не должны были входить за заветную дверцу. — Он всегда убивает тех, кого ему привозят? — Йоханесс невольно прикусил губу: любопытство срочно нужно было усмирить новой порцией информации о таком загадочном Эрике. — Почему ты задаёшь так много вопросов? — фыркнул гангстер. — Ты мне никто, усмири свое любопытство. Когда мы ехали к боссу, ты мне нравился куда больше. Сейчас ты стал похож на сопливую малолетку. — Ну и пошёл в жопу, — скривился Ольсен, вновь отвернувшись к окну. Ну конечно, с чего он взял, что преданные «прислуги» мистера Ричардсона станут отрывать какой-то там мушке правду о своем неприступном «короле». В этот раз мафиози сжалились и не стали завязывать ленточку на глаза Йоханессу. Да и зачем? Ольсен не так уж и часто гуляет по Детройту, чтобы без проблем найти тёмное и таинственное логово Эрика, при этом не заблудившись в трёх соснах. К тому же, за окном всё ещё была непроглядная ночь, такая, что даже при большом желании нельзя было разглядеть дорогу и отметить для себя какие-то отличительные признаки, чтобы вернуться обратно. По радио играл какой-то лёгкий джаз, невольно заставляющий Йоханесса вспомнить первую встречу с Ричардсоном. Тогда, в тот день, он был безупречно недосягаем, зловеще опасен, несмотря на невысокий рост и тоненькую фигурку. Ольсен прекрасно помнил, как свыше десятка очарованных глаз пожирали взглядом Эрика, но внимание его самого принадлежало лишь одному человеку. Точно! Про кудрявую блондинку Йоханесс как раз и забыл. Как там её звали? Ангел? Анджелика? Анджелль! Ольсен, как не понимал тогда, так не понимает и сейчас, что такого обнаружил в этой кукле Ричардсон. Если его так «тянет к мужчинам», то, выходит, жена ему нужна для поддержания статуса? Даже если это и так, то мужчина всё равно не мог побороть жуткое желание разорвать на кусочки первую красавицу Детройта. Душно становилось от мыслей, что эта куколка видела Эрика гораздо чаще, чем кто-либо другой, что эта бесполезная принцесска знает Ричардсона в совершенно иной обстановке, в которой он мог быть совершенно другим человеком. — Как давно твой босс женат на Анджелль? — вновь решил испытать удачу Ольсен. — Ты смеёшься? Про их свадьбу говорили во всех углах Детройта. Он столько денег потратил на свою «кису», — в голове гангстера промелькнули нотки отвращения. — А, точно. Ты же не из Детройта, — мужчина махнул рукой. — Точно не помню, но около шестнадцати лет. Боб, шестнадцать же лет? — обратился мафиози к водителю машины. — За полгода до рождения его дочки, — ответили спереди. — Дочки? У него есть дети? — с ужасом спросил Йоханесс, большими глазами посмотрев на гангстера. — Да, у него есть семья, которую он никогда не бросит ради тебя, — кивнул головой мафиози, испепеляя своего собеседника взглядом. — Что? — Заткнись, ты меня заебал, — пожал плечами мужчина, отвернувшись к окну. — Только и спрашиваешь, что о мистере Ричардсоне. Ольсен рассеянно хлопал глазами, осматривая пейзаж за окном. У Эрика есть семья. Полноценная. Он отец и муж. Тогда почему… тогда что здесь забыл Йоханесс? Кто для Ричардсона эта самая драгоценная Анджелль, о которой все говорили с таким восхищением? — Как говорит босс: «Vafa Napole, compare», — с издёвкой в голосе произнёс гангстер, когда машина остановилась возле Йоханесса. — Тебе тоже не хворать, — проскрипел Ольсен, выползая из автомобиля. Мафиози тихо рассмеялся и тут же захлопнул дверь за мужчиной. Машина тут же умчалась с диким рёвом и бешеной скоростью вперёд, оставив Йоханесса одного, мучимого мыслями о Ричардсоне. Мужчина медленной походкой направился к дому, но каждый шаг давался с огромным трудом, потому что с каждым пройденным метром Ольсен становился дальше от Эрика на этот самый метр. Он нехотя открыл входную дверь и тихо прошёл в гостиную. Оливер ещё спал, что было совершенно не удивительно, так что оставленная записка даже не понадобилась. Йоханесс смял бумажку в руке и выкинул в мусорное ведро. Всё, ночная сказка официально окончена. Утром придётся притворяться обычным человеком, чтобы никто не заподозрил неладное. Йоханесс пойдёт на работу и вновь будет крутить плёнки со скучными фильмами, пересматривая картины уже в сотый раз. Актёры, декорации, сценарии — это всё так скучно и пусто по сравнению с тем, что творится вокруг. Ольсен бы многое сейчас отдал, чтобы наплевать на серость дня и навсегда остаться под тусклым светом серебряной луны.

• • •

Утро Йоханесс встретил с крайним недовольством. Он так и не смог заснуть ночью, потому что совсем не хотел вылезать из сладких мыслей об Эрике, окончательно утонув в сверкающей бирюзе. Ольсен целую тысячу раз проиграл в своей голове произошедшее в кабинете Ричардсона, вновь и вновь вспоминая поцелуй, внезапный, но мягкий и кисловатый из-за вина. После нескольких часов раздумий Йенс окончательно убедил себя в том, что Анджелль не представляет собой совершенно никакой опасности, потому что она, безусловно, лишь прикрытие, чтобы никто не узнал о настоящих предпочтениях Эрика. По-настоящему очарованным Ричардсон может быть исключительно мужчиной. И ведь не просто так гангстер пригласил к себе именно Ольсена. Возможно, он нашёл в художнике что-то необыкновенное для себя. Это определённо начало чего-то светлого и нового для мафиози, потому что Йоханесс сделает всё лишь для того, чтобы гангстер улыбнулся, чуть приподняв вверх уголки кораллового рта, приоткрыв пухлые губы и обнажив небольшие белоснежные зубы. Если влюблённость – это так красиво и безупречно, если сердце собирается биться, найдя источник питания в коротком, но сладкозвучном имени Эрик, то Ольсен даже счастлив, что стремительно летит прямиком в бездну. В конце концов, что плохого в падении, тем более, если дна не существует? Кто сказал, что вокруг обязательно должно быть темно? Может быть, лучи золотого солнца очень теплы, может быть, алмазы и бриллианты вокруг сверкают настолько ярко, что освещают все вокруг. Кто сказал, что ты падаешь? Может быть, ты наоборот летишь! — Доброе утро, пап, — раздался, словно гром средь ясного неба, голос проснувшегося сына. — Угу, — тихо буркнул Йоханесс, вздрогнув от внезапного вторжения в его личное пространство. — С тобой всё нормально? Ты выглядишь невыспавшимся. Ты давно встал? — обеспокоенно спросил Оливер, присаживаясь рядом с отцом на диван. — Я не спал, — отрешённо ответил мужчина. — Почему? Опять кошмары? — ахнул Расмуссен. — Бессонница. Тебе пора собираться в школу, — грубо отозвался Ольсен. — Ты переживаешь из-за долга? Пап, твоё здоро- — То, что я тебе вчера сказал, никоим образом тебя не касается, ладно? — фыркнул мужчина, невольно скривившись. — Забудь мои слова, как страшный сон. А теперь вали собираться. Оливер недоумённо захлопал глазами. Да, парень уже давно смирился со странным и переменчивым характером своего отца, с его грубостью, дерзостью и прямолинейностью, но никогда ещё не чувствовал себя настолько униженным и отвергнутым из-за слов Йоханесса. Несмотря ни на что, мужчина всегда старался вести себя сдержанно по отношению к собственному сыну. — Как скажешь, — тихо ответил Оливер и направился в свою комнату, чтобы собраться в школу.

• • •

Barns Courtney — Hellfire

Ольсен был слишком влюблён, чтобы спокойно работать, не бросая спешный взгляд каждый раз на медленные стрелки часов. Внутри бушевал целый ураган из самых разных эмоций, которые нужно было укротить, обуздать, чтобы Йоханесс вновь научился контролировать себя, однако единственный человек, который мог спасти мятежную душу мужчины, сейчас был слишком далеко. Киномеханик кусал губы, тревожно ожидая конца этой новомодной дурацкой картины «Чарли», той самой драмы, на которой всегда в зале кто-нибудь плакал. На неё сейчас ходили все, кому не лень, а Йоханесс успел выучить каждую секунду «лучшего фильма года», от которого на данный момент времени мужчину уже начинало тошнить. Вообще-то, Ольсен, человек, который ранее жил в достаточно маленьком городке и до достижения определённого возраста был далёк от кинематографа, так и не смог полюбить фильмы даже самых талантливых режиссёров. Собственно говоря, чтение – это тоже далеко не самое любимое занятие Йенса. Реальная жизнь всегда казалась мужчине интереснее, а уж тем более на данный момент времени. Едва ли кто-то из современных авторов мог представить в своей голове сюжет, где между ничтожнейшим выходцем из Дании и жестоким, но гениальным американским гангстером завязывается роман. К тому же, у мафиози есть жена. И, тем более, главные герои этого романа мужского пола. К мужчинам Йоханесс вообще страсти никогда не питал. Ольсен не считал себя романтиком и заводил отношения, если те не требовали от него много сил и затрат, если не мешали нормальной жизни и если кое-как способствовали процветанию. Да, он искал выгоду в союзе с женщиной. Что касается всего остального, то Йенс считал себя самодостаточным, чтобы заниматься ребёнком и домом (при этом свободно рассчитывая на помощь родителей) и не нуждался в заботе, совместных прогулках под луной и прочих походах на свидания. Если же мужчина нуждался в женщине как в объекте страстной ласки, то поиск отношений на одну ночь не составляло для него никаких проблем. Впрочем, так было исключительно до рождения Оливера. После появления мальчика на свет, а вернее после того, как Ольсен узнал, что по счастливой случайности успел стать отцом, и после того, как ребёнок оказался подброшенным в дом Йенса с коряво выведенным письмом в детской корзинке, все желания и типичные для мужчины потребности оказались забытыми на долгое время. Видимо, длительное ожидание сейчас дало о себе знать. Но всё-таки, к мужчинам Ольсен никогда не имел даже малейшей тяги. Йоханесс никогда не размышлял на тему гомосексуальности, потому что «странные» люди, питающие страсть к своему же полу, были где-то там, далеко, и совершенно не касались мужчины. Но вот мать, следившая за всеми новостями и интересующаяся не только излюбленной наукой физикой, но и жизнью общества, любила горячо высказываться на данную тему. Она вспоминала, как геев приговаривали к смертной казни в прошлом веке, что, впрочем, ни разу не было осуществлено. Вивьен до бесконечности могла говорить о гомосексуальности со стороны религии, упёрто доказывая, что «мужчину создали для женщины, а женщину — для мужчины». Что бы сказала мать, если бы узнала, что её ребенок влюбился в американского гангстера? О, она была бы в гневе! Она бы читала нотации и злилась! Отчего-то от осознания этого факта по душе словно растекался сладкий мёд. Йоханесс абсолютно НЕНОРМАЛЕН. Да-да, он сумасшедший, совсем не повод для гордости. Вероятнее всего, О ТАКОМ пороке никто не захочет узнать! А что скажет церковь? Священник назовет Ольсена потерянным грешником? Если это так, то мужчина прямо сейчас пойдёт в храм и громко признается в своем НЕДУГЕ в святых стенах. Киномеханик злорадно ухмыльнулся, но все предыдущие мысли тут же свернулись в клубочек и укатились прочь, стоило только Йенсу вспомнить, что произошло прошлой ночью. Длинные волосы спадали на острые плечи, такие мягкие и непослушные, к ним хотелось прикасаться, их хотелось расчёсывать, на них хотелось повеситься. За полупрозрачной рубашкой прятались выпирающие ключицы, созданные для поцелуев и ярко-красных отметин. Глубокий низкий голос всеми переливами чарующих тёмных цветов разговаривал именно с бедным художником. Худые пальцы грациозно терзали перстни. По бледной коже с подбородка стекала бордовая капля вина. Вы серьёзно называете кино искусством? Лично Йоханесс считал, что ни у режиссёров, ни у музыкантов, ни у писателей нет шансов, потому что настоящий шедевр, лучшее, на что было способно человечество, уже создано. Эрик Ричардсон – это блядский идеал, достичь которого невозможно. Наконец-то сеанс подошёл к концу. Люди начали собираться и подниматься со своих мест, чтобы выйти из кинозала. Ольсен криво улыбнулся, предвещая скорое возвращение домой. Дурацкий «Чарли» – это последний фильм, который Йенс должен был показать за свою сегодняшнюю смену. Конечно, никто не говорил, что теперь Эрик будет приходить в гости, звонить каждый день, чтобы услышать пару слов о самочувствии, звать к себе. Нет, Ольсен не настолько наивен, чтобы думать, что жизнь кардинально изменится. Ричардсон не просто так женился, имея при этом «тягу к мужчинам», как он сам выразился. Гангстеру явно есть от кого прятаться, однако Йоханесс сделает всё возможное, чтобы мафиози почувствовал себя более свободным. Хотя с чего это Йенс взял, что Эрик сейчас «взаперти»? Забавно думать о таких вещах касательно главного гангстера города, который запросто может застрелить всех, кому не нравится то, что он делает. Может быть, Ричардсон вовсе и не прячется, просто художник не знает ничего ни о том, что происходит вокруг Эрика, ни о том, что происходит внутри него. Мужчина вышел из кинотеатра, вдыхая в себя свежий воздух. Йоханесс провел руками по отросшим волосам и спрятал в ладонях лицо. Ольсен определённо сходил с ума. С какого момента его вообще начала волновать судьба Эрика? Художник с ужасом осознавал то, что все его мысли за этот день сводились к Ричардсону. Это ведь неправильно? Это ведь… болезнь! Ольсен не прав. Мать бы не осуждала сына, она бы испугалась. Это нормальная реакция, потому что психическое расстройство – это страшно. Куда теперь дорога Йенсу? Прямиком в больницу для сумасшедших? Мужчина ринулся со своего места и резко побежал вперёд, не обращая никакого внимания на мимо проходящих людей. Не думать. Забыться. Недуматьнедуматьнедуматьнедумать. Дома Йоханесс появился достаточно поздно, потому что в порыве эмоций свернул не в ту сторону, отчего опоздал на свой троллейбус. Пришлось ждать последнего рейса, нервно измеряя шагами улицу, на которой находилась остановка. Ближе к ночи воодушевлённое настроение Ольсена полностью исчерпало само себя. Теперь мужчина был погружён в глубокое отчаяние, полностью запутавшись в своих мыслях и чувствах.

Low Roar — Help me

— Где ты был так поздно? — раздался слишком писклявый даже для Оливера голос, который Йенс услышал, когда вошёл в коридор собственного дома. Мужчина перевёл усталый взгляд на Эльфриду, растерянно хлопающую глазами. Художник нахмурил брови, искренне не понимая, почему глубоко обиженная недавно девушка решила первой сделать шаг к примирению. Из-за такого ее поступка Йоханессу даже стало стыдно: он действительно не имел никакого права оскорблять человека, который желал Ольсену добра. И может быть, мужчина действительно хотел проводить с подругой, которой обязан многим, больше времени, однако в последнее время художник чувствовал себя выпавшим из жизни. — Я опоздал на троллейбус, — тихо отозвался Ольсен, делая неуверенный шаг вперед. — Олли спит? — Да, — кивнула головой Фрида. Кажется, ни в тоне ее голоса, ни в ее глазах не было враждебности. — Оливер сказал, что сегодня утром ты вел себя странно. Йоханесс тихо простонал. Господи, в какого омерзительного человека он превращался, если уже позволял себе срывать свою злость на родном сыне, который и так был чересчур шуганным и стеснительным. Мужчина виноватым взглядом посмотрел на подругу, ища в её лице пощады. Пауэлл лишь сконфуженно улыбнулась. — Пойдём в гостиную, дорогой? Мне кажется, нам есть о чём поговорить, а будить Оливера я не очень хочу. Он и так был… неспокоен. Ольсен согласно кивнул и зашёл вслед за Эльфридой в гостиную. Девушка робко присела на шатающийся стул, в то время как мужчина разместился на диване, причем на почтительном расстоянии от подруги. — Во-первых, у меня есть некоторые сбережения. Мне не жалко, могу отдать всё до последней монеты. Я хотела купить квартиру, но сейчас это совсем не важно, потому что ты и Гловер, безусловно, гораздо важнее, чем какая-то там квартира, — бешено затараторила Пауэлл, опустив глаза вниз и слегка покраснев. — Я готова отдать всё, честное сло- — Фрида, — мягко прервал девушку Ольсен. — Не нужно никаких денег. Всё нормально, ладно? Меня никто не преследует, Гловера тоже. И не будет. — Не говори так уверенно, — испуганно отозвалась Пауэлл, бросив быстрый взгляд в окно, словно ожидала что-то там увидеть. — Я родилась в Детройте, ты всего лишь турист здесь по сравнению со мной. Ричардсон не прощает долгов. Будь уверен, он первый узнал о банкротстве Гловера. То, что он всё ещё не дал о себе знать — определенно какой-нибудь из его очередных гениальных планов. Люди в плащах явятся, когда ты будешь ожидать их меньше всего. Фрида говорила так, словно рассказывала какую-то страшную историю про демонов или вампиров, в которую сама до дрожи верила и которую боялась даже произносить вслух. Йоханессу даже стало жалко свою подругу. Может быть, она крайне скандальная и тревожная личность, но зато Пауэлл всегда была искренняя в своих чувства и мыслях, в чём Ольсен всегда находил сходство с самим собой. Она умела бояться, она умела любить, она была живым человеком. Но в чём-то Эльфрида была определённо права. Йенс узнает, отчего жители города так боятся «Нацию розы», только если сам переживёт все те трагедии, которыми в течение многих лет щедро «одаривал» их Эрик Ричардсон. Если некоторые даже боятся произносить вслух имя «демона из преисподней», то с чего Ольсен взял, что он вне опасности? Права Пауэлл и в том, что гангстер, если не первым, но одним из самых первым узнал о банкротстве Томсона. Иначе почему он так быстро среагировал? Розовые очки начинали сползать с переносицы Йенса. — Я понимаю, что я кажусь тебе параноиком, — нервно усмехнулась девушка, — но ты даже не представляешь, насколько опасен может быть гнев этого ублюдка, — последнее слово Эльфрида буквально выплюнула. Одна часть Ольсена прекрасно понимала смысл сказанных подругой слов и подписывалась под каждой мыслью девушки насчёт Ричардсона. Выходит, что Йоханесса просто взяли в сексуальное рабство в обмен на лекарство, вместо денег, словно последнюю шлюху с переулка. Но другая, уже полностью поражённая страшной и быстро распространяющейся болезнью, отчаянно сопротивлялась с этим мнением, потому что никто не может знать, что на самом деле творится в голове Эрика. Он ведь не такой, каким его видит окружающий мир. Ричардсон, вопреки всеобщему мнению – человек, а не монстр. Ведь так? — Мы должны расплатиться как можно скорее, — вздохнула Пауэлл. — Но ведь у нас на руках нет того самого обещанного лекарства, — соврал Йенс, прекрасно понимая, что скоро правда всплывёт наружу, потому что рано или поздно он запутается во всём дерьме, которое говорит. — Меня это настораживает, — покачала головой Эльфрида. — Я не могу сидеть на месте, зная, что самые близкие для меня люди влезли в это дерьмо. Я так боюсь, что рано или поздно вы в нём захлебнётесь. Голос девушки задрожал, она обняла себя руками, словно пытаясь успокоиться. Все мысли Ольсена совершить чистосердечное признание исчерпали сами себя. Вероятнее всего, Пауэлл не станет легче, если она узнает страшную правду. Наверное, ложь, пускай и не такая уж и сладкая, иногда безопаснее. Йоханесс поднялся со своего места и встал на колени перед Эльфридой, осторожно взяв её за руку, нежными движениями поглаживая мягкую кожу. Невольно в голову залезли мысли о прикосновениях к Эрику, которые Ольсен тут же постарался отогнать куда подальше. — Хей, перестань, — хрипло произнёс Йоханесс. — Мы выкрутимся, ладно? Не забивай себя так. Всё будет хорошо. Пауэлл согласно кивнула и спрыгнула со стула прямо в объятия к мужчине, крепко прижимаясь к его груди. Ольсен осторожно поглаживал девушку по спине, осознавая, что впервые за несколько дней почувствовал себя совершенно нормальным. — Я люблю тебя, — сиплым голосом сказала Фрида. — Я тоже люблю тебя, — отозвался мужчина, до ужаса боясь того, что это признание девушке станет последним в его жизни.

• • •

После ухода Эльфриды Йоханесс вторую ночь подряд не мог заснуть. Он пустым взглядом смотрел в стену, уже ни о чём не думая и ничего не желая. Пару раз Ольсен находил себя разглядывающим мирно покоящийся телефон. Устройство предательски молчало, не собираясь подавать хотя бы какие-нибудь признаки жизни. Мужчину жутко раздражало то, что, несмотря ни на что, он продолжал ждать звонка от определённого человека. Но одно ужасное имя, казалось бы, вжилось в сердце Йенса, с каждым ударом вновь и вновь выкрикивая или даже болезненно выстанывая: «Эрик!» Чёрт подери, как же сильно хотелось избавиться от этой нескончаемой боли. Говорят, любовь – это счастье, это лёгкость, это когда на спине вырастают крылья, на которых можно долететь до самой Луны. Если опираться на эти высказывания, то Йоханесс точно болен. Внутри словно поселилось жуткое чудовище, которое заставляло думать об Эрике, заставляло желать его видеть, прикасаться к нему, которое, в случае непослушания, больно сжимало сердце шершавой рукой и пинало в живот. Или же это инфекция, стремительно распространяющаяся по телу. Одна часть Йоханесса уже давно не имела шансов на выздоровление, а другая продолжала бороться, но уже не так активно и отчаянно. Кажется, скоро Ольсен окончательно сдастся и сойдёт с ума. Как чувствуют себя люди, у которых медленно съезжает крыша? Им так же душно и тесно, как Йенсу? Им кажется, что контроль над телом и разумом захватывает кто-то другой, посторонний и лишний? В их голове появляются мысли о том, что они тем самым предают близких людей? Суть в том, что Ольсен ясно понимал, что чувства, которые вызывал у него Эрик, неправильны. Более того, он бы многое отдал, чтобы избавиться от этих сердечных мук. Художник не должен влюбляться в свою Музу. Всё это время Йоханесс относился к любви как к поиску человека для продолжения рода. Зачем она иначе нужна? Однако Эрик был даже не женщиной. К слову о женщинах. Несмотря ни на что, было у Ольсена однажды очень даже красивое чувство, которое, в отличие от влюблённости в Ричардсона, приносило не боль, а воодушевление и окрылённость. Её звали Дорта Лайне. Обворожительная чертовка с взрывным характером и дикой тягой к приключениям. К слову, тогда интересы ещё девочки-подростка и юного Йоханесса были очень схожи. Однако и Вивьен, и Ульрик сходились во мнении, что Дорта разрушает их сына. Интересно, что бы они сказали, если бы узнали, каким уничтожением болен их сын сейчас? Но вообще-то, Ольсен скучал по родителям. После их смерти, кажется, вся жизнь мужчины покатилась с горы вниз, в бездну. Хотя бы этот идиотский переезд в Детройт. Как Йоханесс вообще додумался до этого бреда? Господи, это худшее, что могло прийти в его голову! Если бы не эта Америка, то, возможно, всё было бы нормально. А что теперь впереди? Безысходность, неопределённая и пустая. Как можно было так неосторожно утонуть в самом опасном гангстере города? Ольсен устало провёл руками по лицу и закрыл его ладонями, пытаясь спрятать от всего мира, от теней на стенах, смеющихся над ним, от Эрика Ричардсона, который всегда всё знал и видел, от самого себя свою слабость, свои позорные слёзы, которые никто и никогда не должен был увидеть. Йоханесс не плакал даже на похоронах родителей, но сейчас многое изменилось по сравнению с прошлым. — Пап, ты чего? — тихо спросил Оливер, появившийся возле Ольсена слишком неожиданно и незаметно. Йенс быстро стер слёзы со щёк и поднял глаза на сына, попытавшись выдавить из себя жалкую пародию на улыбку. — Просто немного замотался, — прохрипел мужчина. — Ты спал ночью? — обеспокоенно прошептал Расмуссен, а потом, вспомнив вчерашнее утро, тут же отпрянул назад на пару шагов. — Прости, я слишком любопытный. Прости. — Олли, это ты меня прости. Я вчера повел себя отвратительно по отношению к тебе, — вздохнул Ольсен. — И не беспокойся обо мне, ладно? Всё в порядке. Парень отстранённо кивнул и направился на кухню под предлогом, что должен приготовить завтрак. Йоханесс тяжело вздохнул, прекрасно понимая, что всё, что ему было когда-то дорого, медленно рушится.

• • •

Niall Horan — Mirrors

Впрочем, вечером того же дня меланхоличное настроение Йенса прошло. В кинотеатре последним сеансом показывали романтический фильм «Ещё раз про любовь», отчего и самому Ольсену хотелось долго размышлять и говорить именно о любви. Наверное, именно по этой причине он снова вспомнил демона своего сердца. Он вспоминал недавний поцелуй и мечтал повторить его ещё много и много раз. Также мужчина думал о том, что Эрик не позвонил этой ночью, на что успел даже на секунду обидеться, но потом снова расцвел, как пион поздней весной, решив, что у Ричардсона, как у серьёзного гангстера, просто возникли какие-то проблемы. Йоханесс не мог винить своего мафиози за это. Но находиться вдали от любимого человека достаточно больно, на самом деле. Любовь, настоящая и искренняя, требовала крепких объятий и сладких поцелуев, но Ольсен даже не мог ощущать запах прекрасного Эрика. Не заметно даже для самого себя, Йоханесс дошёл до новомодного магазина, где продавались одеколоны. От цен невольно начало колоть в сердце, но мужчина больше не мог отказаться от своей глупой назойливой идеи. Пока продавщица была занята другими посетителями, мужчина решил самостоятельно изучить каждый запах и найти что-то хотя бы отдалённо напоминающее дорогой одеколон мистера Ричардсона. Спустя пятнадцать минут скитаний от полки к полке Ольсен смог отыскать аромат кедра. Наверное, если накрошить в баночку с жидкостью ещё и табак, то получится как раз примерно то, чего Йоханесс и добивался. Нет, всё-таки, это далеко не то, что искал мужчина, но теперь можно хотя бы создать иллюзию присутствия Эрика, потому что что-то схожее с одеколоном гангстера этот запах всё же имел. К тому же, парфюм стоил гораздо дешевле, чем его, так сказать, «оригинал». Однако одеколоны всё ещё существовали далеко не для бедных людей, отчего Ольсену пришлось потратить кругленькую сумму. Ну, ничего страшного, приобретение того, конечно же, стоило. Йенс запихал баночку поглубже в свою сумку. Через каких-то полтора часа Йоханесс уже оказался дома. Он держал в зубах дешёвую сигарету и осторожными движениями стряхивал пепел на ложку. Когда набралась небольшая горка, Ольсен высыпал её прямо в открытый флакон с зеленоватой жидкостью, издающей запах лес, среди которого аромат кедра ощущался ярче всего. Мужчина размешал ложкой содержимое стеклянной бутылочки, после чего принюхался: пахло хвойным деревом и табаком. Йенс ощущал себя ведьмой, которую так любили показывать в разных фильмах рядом с огромным котлом, в котором пузырилась странная жидкость. Ну или химиком, который проделывал разные эксперименты с веществами, в итоге получая нечто новое и невообразимое. Во всяком случае, Ольсен, кем бы он ни был — ведьмой или химиком, был крайне доволен получившимся результатом. Конечно, Эрик пах совершенно иначе. В его аромате было что-то утончённое, красивое, изысканное, но в то же время запоминающееся и сексуальное. Эта зелёненькая смесь была отвратительной по сравнению с ароматом Ричардсона, но Йоханессу, у которого фактически и гроша за спиной не было, пока что было достаточно и малого. В дальнейшем можно было добавить запаха вина. Теперь этот бордовый напиток до конца жизни будет ассоциироваться у киномеханика с гангстером. Мужчина прикрутил крышку флакона на место, после чего выпрыснул жидкость в воздух. Свежо. Но Йоханессу этого было мало. Нужно было достать больше вещей, которые могли бы напоминать о Ричардсоне. — Чем это ты занимаешься? — робко поинтересовался сонный Оливер, неожиданно выползший из своей комнаты. Это не вписывалось в планы Йенса, потому что мужчина думал, что сын уже спал. — Почему ты встал? Иди спать, тебе завтра в школу. — Я ждал, когда ты вернёшься, но заснул. А сейчас проснулся и увидел сквозь щёлочку свет. — Считай, что ты меня дождался. Теперь иди спать, — с ноткой раздражения в голосе приказал Йоханесс. Расмуссен прикусил язык и наоборот сделал парочку шагов вперёд, ближе к отцу, с интересом разглядывая флакончик духов, стоящий на кофейном столике. — Пап, что это? — Иди спать, Оливер, — отмахнулся Ольсен. — А зачем тебе это? — не прекращал юноша.

IAMX — Sorrow

Йенс громко проглотил образовавшийся в горле ком. Действительно, а зачем мужчина делает это? Ответ можно найти прямиком на поверхности: это очередной симптом инфекции. Йоханесс отшвырнул от себя флакон и резко поднялся с колен, чуть не завалившись обратно на пол. Что он делал со своей жизнью? Ольсен не мог объяснить, что с ним происходит, однако он понимал, что ничем хорошим эта ситуация не закончится. Чёрт подери, это дерьмо нужно пресекать на самых начальных этапах его развития! Бежать, срочно бежать! Куда угодно, хоть обратно в Данию, лишь бы не вспоминать леденящие душу бирюзовые глаза! — Собирай вещи. Мы уезжаем, — тихо произнёс Йоханесс. — Чего? — растерянно спросил Оливер, всё это время испуганно наблюдавший за нелогичными действиями отца. — Собирайся, Оливер! Мы уезжаем! — прикрикнул Ольсен. Мужчина начал истерично носиться по комнате, скидывая с полок, вытаскивая из шкафов вещи, которые нужно обязательно собрать с собой. Поезд. Чёрт, нужно срочно достать билеты на поезд. Кажется, в одной из дыр в стене пряталась маленькая шкатулка, куда Йенс откладывал некоторые деньги с зарплаты. Да, вот она. Остается надеяться, что этого хватит. Ещё нужно не забыть позвонить хозяйке дома и оставить несколько купюр ещё и для неё. Чёрт, сколько же затрат! Эльфрида. Точно! Она поможет. Она обязательно поможет. Оливер совершенно не понимал, что в последнее время творится с отцом. Иногда в его голову даже приходили мысли о том, что Йоханесс сходил с ума. Честно говоря, это безумно пугало парня, потому что он не сможет пережить ещё одной потери. — Пап, папочка, успокойся, пожалуйста, — ласковым голосом произнёс Олли, смахнув рукавом клетчатой пижамы слёзы с глаз. — Всё нормально. Нам нет нужды куда-то уезжать. Расмуссен осторожно схватился руками за предплечье отца. Ольсен замер на месте и перевёл свой взгляд на сына, рассеянно хлопая глазами. Как Йоханесс мог забыть про Олли, про ещё такого маленького и глупенького, которому нужна была поддержка, нужна была забота. Олли стеснительный и замкнутый, но очень талантливый. Йоханесс, как и любой родитель, желал самого лучшего для своего ребёнка. И мужчина ни в коем случае не мог позволить Детройту разрушить жизнь своего мальчика. — Солнце, нам нужно уехать. Я не могу объяснить тебе зачем, но нужно, поверь мне. Иначе... иначе Детройт засосёт нас в бездну. — Но как же дядя Гловер? И Эльфрида? — испуганно прошептал Расмуссен. — Как же школа и твоя работа? Как же мои друзья? — Иногда приходится жертвовать чем-то родным для себя, чтобы жизнь не пожертвовала тобой, — покачал головой Йоханесс. — Если мы не убежим из этого города грехов сейчас, то не сбежим никогда. А тогда, я знаю, наступит конец света для нас с тобой. — Что ты такое говоришь? — пробормотал Олли, уже не стесняясь солёных дорожек, стекающих по щекам. Раздался телефонный звонок, из-за чего Йоханессу пришлось отойти от сына. Расмуссен, потеряв поддержку, пошатнулся, поэтому тут же сел на пол, прижав к груди коленки. С глаз ручейками лились слезы. Оливер вспоминал Молли, маленькую девочку, с которой у него было так много общего. Они могли бы гулять, держась за руки, обсуждать любимые книги... А Лекса? Она самое яркое солнышко, которое своими тёплыми лучами согревало сердце Оливера. Что Расмуссен будет делать без неё? Ведь она путеводный свет. Но если отец сказал, значит, других вариантов нет. С переездом в Детройт действительно многое изменилось, причём не в лучшую сторону. Может быть, только в Дании всё может наладится? Ольсен вышел в коридор, пристально рассматривая стоящий на небольшом комоде телефон. Он продолжал отчаянно звонить, наплевав на то, что хозяева дома могут спать. Сердце в груди бешено колотилось: Йоханесс невольно вспоминал позапрошлую ночь, которая началась с того же. Он не может себе позволить поддаться искушению. Он сильнее.

Arctic Monkeys — Do I Wanna Know?

— Алло? — твёрдо произнёс Ольсен, дрожащими руками приложив трубку к уху. — Добрый вечер, mio caro*. Йенс был готов разреветься, словно маленькая девочка. Этот голос он узнает из тысячи. Он выделялся среди остальных голосов, казался самым красивым и самым глубоким, необычным и убивающим. Ольсен больно ударил себя по лицу. Нет, он не позволит инфекции победить. — Добрый. Ты чего-то хотел? — спокойно спросил Ольсен. — Надеюсь, ты знаешь, что такое часы и не забываешь на них поглядывать. Уже достаточно поздно для звонков. — Я знаю, что такое часы, — довольно промурлыкал Эрик. — Это замечательно. Я уже испугался, что вы, богатые люди, совершенно сошли с ума от своего богатства, — все так же равнодушно произнёс Йоханесс, еле сдерживаясь, чтобы не закричать от переполняющих его противоречивых эмоций. — Деньги не определяют идиотизм, — обиженно фыркнул Ричардсон. — Прошло пару секунд, а ты уже успел меня разозлить. Очаровательно! — вдруг неожиданно восторженно воскликнул гангстер. — А вообще-то, у тебя есть минут, — Эрик на пару секунд замолчал, — минут двадцать, чтобы собрать свои вещи. Твои новые друзья приедут за тобой. — Зачем? — Йоханесс больно прикусил губу и скорчился в муках. — Сейчас ты бесишь меня ещё больше! Я восхищён! — снова закричал мафиози. — Но я очень мстителен, ты знаешь? — Знаю. — Тогда приготовься, Йоханесс, — томно прошептал Эрик. — Приготовься хорошенько. Этой ночью я не отпущу тебя просто так. Ты не отделаешься от меня просто поцелуем. После этих слов Ричардсон сбросил. Ольсен, расплывшись в глупой улыбке, положил трубку на место. — Олли, иди спать, — мягко произнёс Йоханесс, войдя в гостиную. — Что? А как же... переезд? — Нет. Эта глупая идея, — отрезал Ольсен. — Ты говорил с Эльфридой? Она тебя переубедила? — с надеждой в голосе спросил Оливер. — Да, — соврал мужчина, отвернувшись от сына. Расмуссен поднялся с пола и быстро подбежал к отцу, на радостях обняв его. — Я так рад, пап! — воскликнул юноша. — Я правда очень рад! — Да-да, я тоже, — отмахнулся Йоханесс. — Всё, иди. Теперь тебе точно пора спать. — Да, ты прав, — энергично закивал головой Оливер. — Спокойной ночи! — Тебе тоже. Стоило только Расмуссену выйти из комнаты, как Йоханесс упал на диван, широко улыбаясь. И все-таки влюблённость – это красиво. * Mio caro — Мой дорогой; итальянский язык

• • •