Расшифровывая подтекст

Даты. Б.-Г. датирует «Долину страха» январем 1888 г. Большинство исследователей хронологии, однако, размещают дело в карьере Холмса позднее. Есть основание предположить, что дата Б.-Г.верна. Ватсон живет на Бейкер-стрит, не женат, значит, дело произошло либо до, либо после Мэри Морстен. То, что Ватсон упоминает поздние 80-е в повествовании, намекает на время до Мэри. Еще более многозначительно присутствие Мориарти, чья смерть, как помнят читатели, произошла в 1891 г., а значит, это приключение не могло произойти после Мэри Морстен. Есть также некий намек, что дело имело место сразу после опубликования «Этюда», поскольку Ватсон упоминает нескольких персонажей. «Этюд» впервые появился в декабре 1887 г., почти за месяц до того, как это дело имело место. «Долина страха» впервые опубликована в «Стрэнд мэгэзин» между 1914 и 1915 гг. Синопсис. «Долина страха» — один из четырех романов А. Конан Дойла. Как и «Этюд», книга делится на 2 части: первая половина — расследование Холмсом убийства, вторая представляет собой отчет третьего человека о событиях, которые привели к убийству. «Долина страха» начинается со страшного предупреждения от одного из информаторов Холмса, известного как Порлок, который был единственной связью с шайкой Мориарти. Несмотря на то, что предупреждение было зашифровано и ключа не было, Холмс и Ватсон быстро смогли перевести послание и раскрыть, какая опасность угрожает человеку по имени Джон Дуглас. К сожалению для Холмса, послание пришло слишком поздно, поскольку детектив быстро выяснил, что Дуглас был убит. Холмс выходит на сцену только чтобы выяснить, что все расследование строилось на отсутствующей гантели. Нахождение вышеназванной гантели ведет к обнаружению Дугласа, живого и здорового. Только некоторое время спустя, после прочтения отчета Дугласа о событиях, приведших к загадке (представленного публике в третьем рассказе, озаглавленном «Скауеры»), детектив обнаруживает, что Дуглас все еще в смертельной опасности. К несчастью для Холмса, озарение случилось слишком поздно, и он, знавший и видевший Мориарти, может только просить больше времени, зная, что однажды он отомстит человеку, стоящему за возможным убийством Дугласа. Подтекст. «Долина страха» начинается с исследования домашней жизни на Бейкер-стрит. Здесь нам дают взглянуть на Холмса и Ватсона посреди их ежедневной рутины, времени между делами, с подшучиванием и высказываниями. В тоне Холмса заметен сарказм, а у Ватсона — расстройство, и ничего не остается, как гадать о причинах, стоящих за этой очевидной размолвкой. Однако, их беседа быстро превращается в дедукцию. Холмс только что получил шифрованное письмо, которое он жаждет расшифровать, поскольку оно от человека, работающего на закрытого врага Холмса, профессора Мориарти. " — Вы слышали от меня о профессоре Мориарти?  — Замечательный ученый-преступник, знаменитый среди жуликов, как…  — Я краснею, Ватсон! — пробормотал Холмс осуждающе.  — Я лишь хотел сказать, как неизвестный публике.  — Туше. Определенно, туше! — воскликнул Холмс. — Вы определенно развиваете неожиданную склонность к ироничному юмору, Ватсон, против которого я должен учиться защищаться». Хотя исследователи часто обсуждают этот комментарий в том плане, что Ватсон в «Последнем деле Холмса» (которое произошло около трех лет спустя после «Долины страха») не показывает, что знает Мориарти, наш интерес здесь произрастает из игривости диалога. Холмс, пользуясь постоянным благоговением Ватсона, автоматически предполагает, что тот намеревается похвалить его. То, что Ватсон способен продемонстрировать такое остроумие и что его поправки тотчас заставляют детектива защищаться, совершенно очаровательно. Действительно, ничего не остается, как гадать, не эти ли ватсоновские поправки были причиной сарказма Холмса. У нас также создается впечатление, что Холмс очень гордится Ватсоном, и там есть подчеркнутое чувство беспокойства, Холмс не уверен, как иметь дело с этим особенным Ватсоном; возможно, это показатель, что он прекрасно осознает, насколько близко он подпустил друга. То, что Холмс должен бояться такой близости, довольно многозначительно, поскольку Канон часто изображает его как весьма сдержанного человека, и можно лишь представить нервное напряжение, которое выросло бы с появлением близкой связи. Не в состоянии примириться с этими эмоциями, Холмс быстро сворачивает снова на Мориарти, поклявшись почти лихорадочно, что он однажды посодействует его падению. " — Но если меня пощадят более мелкие людишки, наш день обязательно настанет.  — Вот бы мне быть там и увидеть! — искренне воскликнул я.» Ватсон, как мы наблюдем, более чем желает оставаться рядом с Холмсом, когла этот случай представится, преданность в его заявлении совершенно явная, особенно, если рассматривать более ранние заявления, что он один из «наиболее долготерпеливых из смертных». Здесь мы также видим предположение Холмса, что Ватсон будет на его стороне, упоминание им «однажды» показывает, что Ватсон стал неотъемлемой частью работы и жизни детектива. Холмс показывает также, что знает о преданности друга, поскольку его заявление — это утверждение, а не просьба. «Долина страха» также совершенно замечательна в плане показа интеллекта Ватсона. Легко можно представить гордость, которую должен чувствовать Холмс, разрешая доктору дедуцировать и понимая, что тот дедуцирует правильно. " — Но сила цепи равна силе слабейшего из звеньев. — Точно, мой дорогой Ватсон!» В тоне Холмса есть отчетливая нотка самодовольства, намекающая, что он и не ждал меньшего от Ватсона, и для него все еще очень трепетно услышать от друга эхо его собственных мыслей. Здесь Холмс и Ватсон обращают свое снимание на расшифровку полученного письма. Задача не из легких, поскольку ключа не предусмотрено. «Снова Холмс развернул бумагу над нетронутой тарелкой. Я поднялся и, наклонившись над ним, уставился на любопытную надпись…» Это заявление очень интересно, поскольку Холмс уже читал это и мог легко передать бумагу Ватсону. Вместо этого, он держит ее перед собой, заставив друга встать прямо за спиной и смотреть через плечо. Остается только гадать о мотивах Холмса. Хотя можно представить несколько объяснений, единственно возможное — Холмс желает близости Ватсона. Это говорит о нужде Холмса в физическом присутствии друга. То, что у доктора такое поведение не вызывает вопросов, а кажется желательным, он хочет прикрыть собой спину Холмса, говорит само за себя. Действительно, физическая близость двух мужчин отражает эмоциональную близость, Холмс несколько раз поздравляет Ватсона и показывает чрезвычайную радость от того, что тот его компаньон. " — Блестяще, Ватсон. Вы сияете этим утром». Очень многозначительное заявление, особенно если поразмыслить, как близко все упражнение по расшифровке письма походит на взаимодействие между преподавателем и студентом. Гордость Холмса постоянно заметна, и удовольствие Ватсона от похвалы друга довольно очевидно. В диалоге есть нежность, но, возможно, более заметна острая привязанность, которая, кажется, искрится между двумя мужчинами. Действительно, когда Ватсон начинает сомневаться в своих талантах, Холмс даже слишком быстро ободряет его. " — Несомненно, вы к себе несправедливы». Холмс здесь очень осторожен, чтобы не раскрыть собственные выводы, отдать лидерство Ватсону, уговаривая его до тех пор, пока он не пришел к такому же выводу, после чего Холмс заявляет: " — Великолепно, Ватсон! Я очень ошибусь, если вы не попали в точку.» В словах Холмса такая гордость, и создается впечаление, что ничто не волнует его больше, чем понимание, как далеко зашел Вастон в искусстве дедукции. Весь диалог говорит даже о большем, когда рассматриваешь более раннее опасение Холмса. Несмотря на очевидный страх интимности, он неспособен заставить Ватсона замолчать, а это показатель того, насколько доктор пропитан жизнью друга. Конечно, дедукция Холмса и Ватсона привела не совсем к тому решению, которое они искали. Холмс очень этим подавлен, а доктор быстро перенимает настроение друга, что предполагает высокий уровень эмпатии между этими двумя. «Он говорил в шутку, но подергивание его кустистой брови отражало его разочарование и раздражение. Я сидел беспомощный и несчастный, глядя в огонь». К счастью, ответ оказался относительно простым, и Холмс быстро оказался в состоянии снова поставить их на верный путь. Их расследование прерывается прибытием инспектора Макдональда, детектива из Скотланд-Ярда, которого Холмс, кажется, любит. Действительно, Ватсон говорит нам: «Холмс не был склонен к дружбе, но он терпел огромного шотландца и улыбнулся при виде него.» Хотя это в значительной степени обусловлено высокой оценкой Холмсом мастерства Макдональда как инспектора, любопытно заметить, что Ватсон говорит нам, что Холмс не склонен к дружбе. Он не утверждает, что Холмс рассматривает Макдональда как друга, скорее терпит его, но это намек означает, что Ватсон, на самом деле, единственный друг детектива. Макдональд первым рассказывает Холмсу о смерти Дугласа и удивлен, что тот что-то об этом знает. Холмс быстро объясняет про шифровку, которую они получили, показав, что она предупредила их об опасности, грозящей Дугласу. Узнав все факты дела, Холмс пылает жаждой следовать за Макдональдом в Бирлстоун, место убийства. По прибытии в Бирлстоун они встречаются с сассекским детективом по имени Уайт Мейсон, который заявляет: " — Есть кое-что, из-за чего вы не захотите уехать домой, мистер Холмс, или я очень ошибаюсь. И вы тоже, доктор Ватсон; медики захотят кое-что сказать, прежде чем мы закончим. Ваша комната в Вествилл Армс». Это заявление содержит два любопытных намека. Первый — Мейсон, детектив, не знающий ни Холмса, ни Ватсона, заключает, что эти двое приехали вместе. Действительно, он называет обоих по именам задолго до формального представления. Второй — он заказал им КОМНАТУ в местной гостинице. То, что детектив знал, что Холмс приедет с Ватсоном, удивительно, но то, что он заключил, что они разделят комнату, — совершенно исключительно. Здесь автор хочет отклониться от рассказа и коснуться любопытного момента. «Долина страха» вращается вокруг смерти некоего Джона Дугласа. У Джона Дугласа есть многолетний друг и компаньон, мистер Сесил Баркер. Эти двое очень близки, Ватсон говорит нам: «его заметили, поскольку он был единственным другом из прошлой, неизвестной жизни мистера Дугласа, которого видели в его нынешнем, английском окружении. Баркер, без сомнения, был англичанином, но по его замечаниям было понятно, что впервые он познакомился с Дугласом в Америке и жил там с ним в близких отношениях. Он казался человеком значительного богатства и имел репутацию холостяка». И мистер Баркер, говоря о мистере Дугласе, утверждает: " — Он любил меня — никто не мог бы любить друга сильнее. И он был предан своей жене. Он любил меня, и приехав сюда, постоянно посылал за мной. И если я и его жена разговаривали или между нами появлялись любые проблески симпатии, по нему проходило нечто вроде волны ревности, он выходил из себя и говорил дичайшие вещи. Не один раз по этой причине я клялся больше не приходить, но потом он писал мне такие покаянные умоляющие письма, что мне просто приходилось прощать». Остается лишь гадать, сопротивлялся ли Дуглас взаимодействию Баркера с его женой или скорее жены с Баркером. Какова бы ни была причина ревности Дугласа, здесь проявляется достаточно близкая связь между Дугласом и Баркером, настолько близкая, что Баркер покинул Америку и последовал за другом в Англию. Такие отягощенные подтекстом сюжетные линии существуют на протяжении всего Канона, и остается лишь гадать, не сделано ли это намеренно, чтобы указать читателям на отношения Холмса и Ватсона и необычную близость, существующую между ними. Возвращаясь к Холмсу и Ватсону, получается, что их дружба теперь так хорошо известна, что публика легко может узнать Ватсона без необходимых представлений. «Мы думали, что это, возможно, вы, поскольку ваша дружба с мистером Холмсом хорошо известна.» Хотя некоторые исследователи полагают, что это прямой результат писательства Ватсона, необходимо заметить, что «Долина страха» происходит через несколько недель после выхода «Этюда в багровых тонах», романа, который, по всем отчетам, не был популярным. Действительно, Холмс, как персонаж, не обрел популярности до выхода «Скандала в Богемии», который увидел свет в «Стрэнд мэгэзин» в 1891 г., три года спустя после событий «Долины страха». Любопытно тогда заметить, что связь Холмса и Ватсона так скрыта, что теперь они позволяют себе путешествовать вместе. Остается гадать, как часто пара предавалась ленивой болтовне и обеденным беседам. Действительно, публика уже хорошо осознает правду, стоящую за их отношениями. Холмс и Ватсон некоторое время остаются в Сассексе, Холмс расследует в значительной степени самостоятельно, пока Ватсон ожидает его возвращения в гостинице. «Он провел весь день в Мэнор-хаусе в консультациях с двумя его коллегами, вернулся около пяти с волчьим аппетитом и набросился на еду, которую я для него заказал». Заметим здесь, что Ватсон, ожидая Холмса, заказывает ему еду. Несомненная забота, не говоря об упоминании домашней жизни. После возвращения Холмса оба начинают немедленно обсуждать дело, Ватсон все еще окутан бесконечной тьмой, Холмс трепещет от возможности наблюдать попытку Ватсона пробить свой путь через этот путаный случай. «Он сидел с набитым тостом ртом, проказливо посверкивая глазами, наблюдая за моими интеллектуальными затруднениями». Оставив в стороне ватсоновскую обычную одержимость глазами Холмса, мы видим здесь любовь детектива к драматизации. Ватсон уже стал лучшей аудиторией, что, без сомнения, радует Холмса. В конце концов, Холмс сжалился над Ватсоном и начинает объяснять всерьез, остановившись, чтобы коротко заявить: " — Вы можете спорить… но я слишком уважаю вашу рассудительность, Ватсон, чтобы подумать, что вы будете это делать…» Здесь у нас бесспорное доказательство уважения Холмса к другу. Действительно, он несколько раз отмечает уважение к интеллекту Ватсона, это не обсуждается. Холмс рассматривает друга как равного, когда дело касается интеллектуальных вопросов. Дискуссия касается миссис Дуглас, и это заставляет Холмса заявить: " — Я не восхищаюсь женским полом, как вы, Ватсон, сознаете». Холмс не в первый раз утверждает прямо свое отвращение к женщинам. Однако, это повторение, подтверждая ссылку на сексуальные предпочтения Холмса, также намекает, что Ватсон знакОм с этими предпочтениями, а это, возможно, знак, что отношения Холмса и Ватсона перешли к чему-то более интимному. Ватсон принимает заявление Холмса как должное и спрашивает, не подозревает ли он в убийстве миссис Дуглас. Холмс этим совершенно шокирован, поскольку он привык к ватсоновской тонкости; действительно, все их отношения требуют тонкости. " — В ваших вопросах есть ужасная прямота, Ватсон, — сказал Холмс, вытряхивая трубку. — Они бьют меня наповал.» Хотя на первый взгляд это утверждение только о деле и о ватсоновском предположении, что миссис Дуглас и мистер Баркер причастны к убийству мистера Дугласа, при втором прочтении становится очевидно, что Холмс шокирован чем-то более скрытым. У викторианцев прямота не была в обычае, они имели склонность прятать смысл за метафорами и образами. Викторианский язык был так закодирован, что даже сейчас исследователи с трудом его распутывают. Поэтому не должно стать сюрпризом замечание, что Холмс ссылается скорее на предположение Ватсона в этом заявлении, чем на предъявление обвинения. Ватсон, человек благопристойности, должен очень редко говорить так прямо, и Холмс, не готовый к этой новой стороне Ватсона, не уверен, что ответить. Удобный уровень между ними изменился, открытость и готовность Ватсона объявлять свои мысли так явно — явный показатель, что их отношения вышли на новый уровень, что, очень возможно, напугало Холмса. Действительно, этот поворот настолько лишил детектива самообладания, что он немедленно просит вечернего одиночества со своими мыслями. Ватсон, как мы увидим, в совершенном недоверии. " — Ну, если был посторонний, его можно выследить и взять. Это было бы самое эффективное из всех доказательств. Но если нет — ну, ресурсы науки далеки от исчерпанности. Думаю, что вечер в одиночестве — то, что поможет мне лучше всего.  — Вечер в одиночестве!» Это отступление Холмса дает доказательство вышеприведенной точке зрения, намекая, что Холмс пока не готов к этому тонкому повороту в отношениях с Ватсоном. То, что доктор выражает гнев на желание друга провести ночь в одиночестве явно говорит о развитии эмоциональной зависимости Ватсона и о росте разочарования, появившегося с попыткой поддержать близкую связь с Холмсом. Кроме шока там есть также элемент страха и беспокойства. " — Конечно… но что за никудышнее оружие! Если есть опасность…  — Ничего серьезного, мой дорогой Ватсон, или я бы, конечно, попросил вашей помощи». Заметим уверение Холмса, что он взял бы Ватсона с собой, если бы чувствовал хоть какую-то опасность. Это явный показатель доверия, и Холмс хочет уверить друга в его месте в своей жизни. Здесь Холмс вносит ясность, что он не намеревался расторгнуть их союз, но, скорее просто просит время собраться с мыслями. «Уже была поздняя ночь, когда Холмс вернулся со своей одинокой прогулки. Мы спали в комнате с двумя кроватями, это было лучшее, что могла сделать для нас маленькая деревенская гостиница. Я уже спал, когда его приход наполовину разбудил меня.  — Ну, Холмс, — пробормотал я, — нашли что-нибудь? Он молча стоял рядом со мной со свечой в руке. Потом высокая худая фигура наклонилась ко мне.  — Я говорю, Ватсон, — прошептал он, — вы бы боялись спать в одной комнате с лунатиком, человеком с размягченными мозгами, идиотом, чей разум потерял хватку?  — Ни в малейшей степени, — изумленно ответил я.  — А, мне повезло, — сказал он и больше ни единого слова за всю ночь». Этот пассаж представляет несколько интересных моментов. Первое — то, что Ватсон заявляет, что они спали в комнате с двумя кроватями. Он не утверждает, что они спали на раздельных кроватях. Фактически, он продолжает утверждать, что это было лучшее, что могла предложить деревенская гостиница. То, что Ватсон хотел бы одну двуспальную кровать, а не две одинаковых, не только возможно, но совершенно правдоподобно. Заметим также, как Ватсон описывает, как Холмс стоял над ним. Интимность этой сцены действительно совершенно потрясает, и ничего не остается, как заметить, что Холмс шепчет, а это действие говорит, что двое мужчин очень близки. Затем следует вопрос Холмса и уверение Ватсона; доктора не беспокоит, что друг может утратить чувство реальности, а только что он поздно пришел домой. Последний пассаж даже более многозначителен, оставляет свободное пространство в разуме читателя, которое можно заполнить тем, что Холмс провел ночь, делая нечто, не требующее слов. Действительно, утро, последовавшее за этой сценой, показывает нам радостного Холмса, довольного и удовлетворенного текущим положением дел, несмотря на наличие открытого дела.Что еще могло быть причиной его хорошего настроения? Вспомним, что секс в любой форме, но особенно между двумя мужчинами, был совершенным табу в викторианскую эпоху (это были те же люди, которые закрывали ножки столов, чтобы избежать мыслей о сексе), и поэтому в литературе часто секс упоминался, но никогда открыто не обсуждался. Фактически, он часто был замаскирован с помощью кодированного языка. Эти коды могли употребляться в вышеупомянутом предложении, где Холмс упоминает, совершенно откровенно, о безумии, состоянии, которое часто ассоциировалось с гомосексуальным сексом. Нигде в Каноне мы не увидим открытого упоминания о сексе (вспомним, что Дойль никогда не намекает на физические отношения между доктором Ватсоном и его женой Мэри, все же читатель легко может предположить, что они существовали), но нам представлены несколько многозначительных сцен, указывающих на отдельные случаи, где секс мог быть. Очевидно, расшифровывая подтекст, берут новые значения слов, рассматривая косвенные намеки, скрытые под викторианским языком. «Холмс засмеялся.  — Ватсон утверждает, что в реальной жизни я любитель драмы, — сказал он.» Не отрицая скрытые намеки на секс, автор уверена, что читатель согласится, что эта цитата очень многозначительна. Такое заявление звучит подозрительно похоже на то, что жена могла бы сказать о муже, а не на то, что друг мог бы сказать о своем компаньоне. Рассказ в конечном счете сворачивает, давая дорогу истории Дугласа о Скауерах, но прежде чем Ватсон оставляет перо, он уверяет нас: «И когда я подробно описал те далекие события и вы раскрыли эту тайну прошлого, мы снова встретимся в тех комнатах на Бейкер-стрит, где это происшествие, как и множество других, найдет свое завершение». Ватсон здесь рисует очень романтичную картину, изображающую Бейкер-стрит, и ничего не остается, как представить Холмса и Ватсона, сидящих друг напротив друга перед камином, возможно, курящих трубки, пока доктор читает странную историю, последовавшую за его заявлением, а детектив слушает с удовлетворенным видом.