Расшифровывая подтекст

Даты. Б.-Г. датирует «Собаку» сентябрем-октябрем 1888 г. Хотя Ватсон полагает, что дело имело место в 1889 г., исследователи разделились: некоторые называют дату до смерти Холмса, другие — после его возвращения. Считая, что Ватсон покинул Бейкер-стрит во время дела и не упоминает Мэри Морстен, будет логично заключить, что в то время он не был женат. Упоминание более поздней даты можно найти во многих ссылках на публикации Ватсона, намекающие, что дело имело место после выхода «Знака четырех» (1890). Роман был опубликован в виде выпусков между 1901 и 1902 гг. Синопсис. Немногие читатели Канона (если такие вообще есть) забудут легенду о собаке Баскервилей, поскольку проклятие рода Баскервилей, впервые описанное доктором Мортимером и позже вызванное к жизни в болотах Дартмура, — одна из самых леденящих кровь историй о Шерлоке Холмсе. Сэр Генри Баскервиль, последний из рода, обнаруживает, что унаследовал Баскервиль-холл и ужасное фамильное проклятие, включающее демоническую собаку, которая мучила семью в течение веков. Вооруженный только храбростью и верным спутником в лице Ватсона, сэр Генри занимает древнюю семейную усадьбу, пока Холмс, действуя в тени, пытается разгадать тайну. «Собака», возможно, лучшая работа Дойля и, на самом деле, самая популярная из всех историй о Шерлоке Холмсе, многими считается кульминацией, вершиной Канона. Подтекст. «Мистер Шерлок Холмс, который обычно вставал по утрам очень поздно, за исключением тех нередких случаев, когда он не спал всю ночь, сидел за столом и завтракал. Я стоял на коврике у камина и разглядывал палку, которую наш посетитель оставил предыдущим вечером». История начинается на Бейкер-стрит, Холмс наслаждается завтраком, Ватсон рассматривает любопытную трость, оставленную не заставшим их посетителем. Их беседа, которая уже стала привычной нам, достаточно интересна и действительно является лучшим началом для захватывающей истории. " — Ну, Ватсон, что вы можете из этого извлечь? Холмс сидел ко мне спиной, и я не подавал ему никаких знаков о моем занятии.  — Как вы узнали, чтО я делаю? У вас будто глаза на затылке.  — По крайней мере, передо мной есть хорошо отполированный серебряный кофейник, — сказал он.» Вышеописанная сцена попадается в истории единственный раз, и интересно заметить, что, несмотря на зловещий характер рассказа, «Собака» открывается таким игривым эпизодом. Мы уже отмечаем растущую потребность Холмса вовлекать Ватсона в расследования и его увеличивающуюся зависимость от замечаний доктора, и однако эта сцена требует особого внимания, поскольку содержит одну очень интересную характеристику. " — По крайней мере, передо мной есть хорошо отполированный серебряный кофейник.» Если мы используем даты Б.-Г., то это дело имело место спустя семь лет их партнерства (и нужно заметить, что по этой хронологии это одна из самых ранних возможных дат). Замечательно, что Холмс чувствует необходимость наблюдать тайком за другом. Действительно, то, что Холмс проводит утро, подглядывая за ним, явно показывает интерес Холмса к Ватсону. Очевидно, детектив все так же очарован доктором. Ватсон, конечно, более чем счастлив использовать открытость Холмса для упражнения в наблюдении и дедукции. Холмс кажется довольно взволнованным участием друга, зайдя так далеко, что выражает одобрение во фразе: " — Действительно, Ватсон, вы превзошли сами себя, — сказал Холмс, откидываясь в кресле и раскуривая сигарету. — Я вынужден сказать, что во всех случаях, когда вы были столь добры, описывая мои небольшие достижения, вы привычно недооценивали собственные способности. Может, сами вы не светитесь, но вы проводник света. Некоторые люди, не являясь гениями, имеют замечательную силу стимулировать. Признаюсь, мой дорогой друг, что я перед вами в огромном долгу.» Оставив в стороне явную гордость в заявлении Холмса, есть несколько интересных моментов, требующих особого внимания. Во-первых, признание Холмсом собственных способностей Ватсона. Читатель давно знает, что это правда (поскольку ватсон гораздо более квалифицирован и образован, чем он о себе говорит), и, однако, совершенно замечательно, что Холмс озвучивает такую мысль. Он, оказывается, хорошо осознает таланты и добродетели друга, и хотя от него ожидаешь демонстрации этого единственно через поступки (нет нужды говорить, что Холмс — человек сдержанный на слова), то, что он озвучивает такие мысли — явный знак высокой оценки Холмсом своего давнего друга и компаньона. Затем обращаем наше внимание на заявление детектива, что Ватсон — проводник света, способный стимулировать гения. Хотя автор, возможно, не согласен с оценкой Холмса, что Ватсону не хватает своего света, очевидно, что Холмс ценит друга не только за его полезность в работе, но и за способность стимулировать мышление. Для такого человека, как Холмс, это явно должна быть очень ценная черта характера, которой Ватсон обладает. Мы начинаем понимать, почему детектив оказывает другу такое уважение. Наконец, обращаемся к признанию Холмса, что он в долгу перед Ватсоном. Снова читатель вспомнит, что он не склонен к открытости (и к демонстрации слабости в чужом присутствии — Ватсон исключение), и однако здесь он допускает, что друг играет гораздо бОльшую роль в успехах Холмса, чем он мог бы подозревать. То, что Холмс озвучил такое признание, доказывает не только доверие между ними или даже каким ценным стал для него Ватсон, но и комфорт, который Холмс ощущает в присутствии друга. Заметим также, что хотя это звучит как комплимент, в словах детектива скрыт намек на оскорбление. Хотя это очень в духе Великого Детектива, но снова говорит о комфортных отношениях между двумя мужчинами, поскольку иначе Холмс придерживал бы язык. Естественно, Ватсон совершенно доволен комплиментом друга и говорит нам: «Он никогда раньше так не говорил, и я должен признать, что его слова принесли мне горячее удовольствие, поскольку меня часто задевало его равнодушие к моему восхищению и попыткам предать гласности его метод. Также я был горд думать, что я так освоил его систему, что смог приложить ее и заработать его одобрение». Это заявление очень красноречиво, поскольку здесь Ватсон признается, что его задевает равнодушие Холмса; поступок, который стал повторяющейся темой в Каноне. Очевидно, что до этого момента Ватсон чувствовал уверенность, что восхищение и привязанность, которые он проявляет в отношении Холмса, полностью односторонние. То, что детектив продемонстрировал такое доверие и допустил такую высокую оценку, возможно, очень горячо понравилось Ватсону. Его реакция, нужно признать, это реакция обожающего ученика, действительно, можно почти нарисовать вспышку удовольствия, возможно, залившую щеки доктора при словах Холмса. Здесь также очевидно, что Ватсон, возможно, заметил отеческий тон Холмса, но, однако, не обижается. Он явно хорошо знает Холмса и способен, учитывая долгое общение и близкое знакомство, прочесть между строк и понять, что это холмсовский способ показать другу свою высокую оценку. ватсон, конечно, заблуждался в части своих рассуждений, и Холмс, хотя и неохотно, чувствует необходимость проинформировать друга об ошибке. " — Боюсь, мой дорогой Ватсон, что большинство ваших выводов ошибочно. Когда я сказал, что вы стимулируете меня, я имел в виду, если по правде, что замечая ваши заблуждения, я подчас выхожу на правильный путь. В этом случае вы не полностью ошибаетесь». Хотя он признает, что Ватсон не полностью неправ, Холмс все же чувствует необходимость указать на одну или две детали. Снова и снова мы замечаем, что Холмсу нужно выпендриваться перед Ватсоном, и этот случай — не исключение. Действительно, детектив слишком остро сознает, что интерес друга в бОльшей степени основывается на блеске Холмса, и значит, если таланты Ватсона поднимутся до его уровня, он несомненно боялся бы потерять его интерес. Поэтому Холмсу совершенно необходимо спорить с доктором и пытаться опровергнуть его теории. К сожалению, это хвастовство прервано приходом клиента, некоего доктора Мортимера, причины их утренних действий. Любопытно, что, заметив Мортимера на улице, Холмс первым делом (после подтверждения породы собаки) попросил Ватсона остаться. " — Не двигайтесь, умоляю вас, Ватсон». Мы и прежде отмечали тенденцию Холмса настаивать на присутствии Ватсона во время расследований, и здесь мы не видим исключений. На самом деле, Холмс умоляет в надежде, что доктор согласится остаться и окажет помощь. Хотя это прямо не связано с элементами подекста, найденными в этой истории, интересно отметить, что рассуждения обоих имели изъяны: " — Просто вы разрушили наши рассуждения». Холмс, даже разочарованный, ухитряется сохранить чувство юмора, и ничего не остается, как нарисовать сцену, которая должна была произойти сразу после ухода Мортимера: Ватсону, без сомнения, было приятно узнать, что Холмс тоже способен ошибаться. Прибытие доктора Мортимера, однако, приводит к очень интересному предположению. Сразу после выяснения происхождения палки Мортимер заявляет: " — Осмелюсь предположить, что это мистер Шерлок Холмс, которому я писал, а не…  — Нет, это мой друг, доктор Ватсон.» Он продолжает ссылаться на то, что «слышал ваше имя, упоминаемое в связи с именем вашего друга», явный показатель, что Холмс и Ватсон навсегда связаны вместе в сознании публики. Нужно отметить, что это также приводит нас к более поздней дате. Недолгое время спустя после прихода на Бейкер-стрит, доктор Мортимер предъявляет Холмсу любопытную рукопись. Это приводит к интересной сцене, поскольку дает Холмсу возможность попросить физического присутствия Ватсона: " — Вы можете наблюдать, Ватсон, альтернативное использование долгого «s» и краткого «t». Это один из нескольких показателей, которые позволили мне установить дату. Я посмотрел через его плечо на желтую бумагу и бесцветное письмо». Исследуя Канон, мы находим множество случаев, когда Холмс устраивает все так, что Ватсон вынужден смотреть через его плечо. Действительно, это случается так часто, что не остается ничего, кроме как гадать, не сделано ли это нарочно, чтобы Холмс мог ощутить близость друга. Оставив в стороне многозначительность просьбы, интересно отметить, что Ватсон ни в малейшей степени не находит это странным. Очевидно, он привык к просьбам Холмса находиться поблизости. Визит доктора Мортимера занимает некоторое время, и за этот промежуток мы узнаем легенду о собаке Баскервилей и о предстоящем приезде сэра Генри Баскервиля, а доктор Мортимер беспокоится о его безопасности. После его ухода Холмс углубляется в изучение, но не раньше, чем отмечает уход друга. " — Уходите, Ватсон?  — Если ничем не могу помочь.» Мы знаем, что Ватсон живет на Бейкер-стрит, и значит, у него нет реальной причины уходить: у него нет жены, дома или пациентов, к которым нужно вернуться. Очевидно, что у доктора есть собственные дела, и, однако, услышав вопрос Холмса, он сразу предлагает остаться. Это в высшей степени показательно, поскольку выявляет, что Ватсон ставит друга и его дела выше собственных. Холмс, естественно, направляет Ватсона по этому пути, прося не возвращаться до вечера. Тот, слушаясь друга буквально, делает именно так и после возвращения говорит нам: «Мое первое впечатление, когда я открыл дверь, было, что сломался камин, поскольку комната была так наполнена дымом, что горящая лампа на столе была как в тумане. Когда я вошел, мои страхи рассеялись, потому что это были едкие клубы дыма крепкого дешевого табака, который проник мне в глотку и заставил закашляться. Сквозь дымку я видел туманный силуэт Холмса в халате, свернувшийся в кресле с черной глиняной трубкой во рту. Вокруг лежали несколько бумажных свитков.» Хотя этот абзац интересен тем, что обозначает страх Ватсона, что Холмс устроил пожар или сломал камин, и его облегчение, что дым всего лишь табачный, возможно, более интересен последовавший за этим диалог: " — Простудились, Ватсон? — спросил он.  — Нет, это ядовитая атмосфера.  — Полагаю, она очень плотная, раз вы упомянули о ней.  — Плотная? Да она невыносима!  — Тогда откройте окно! Вы весь день провели в клубе, я заметил.  — Мой дорогой Холмс!  — Я прав?  — Конечно, но как? Он засмеялся над моим ошеломленным видом.  — Ваше радостное простодушие, Ватсон, заставляет меня с удовольствием упражняться на вас в моих скромных талантах». Заметим, что это второй случай в этой истории, когда Холмс отмечает, что ему приятно упражняться на друге в дедукции. Действительно, в Ватсоне есть простодушие, и очевидно, что оно — одна из причин, что Холмсу так нравится его компания. Читатель, без сомнения, вспомнит много случаев, когда Ватсон упоминает недостаток у Холмса друзей. Интересно, что объясняя наблюдения, которые привели к выводам о том, что Ватсон провел день в клубе, Холмс заявляет: " — Он (Ватсон) не тот человек, что заводит близких друзей». Очевидно, у нас есть доказательство, что доктор, как и детектив, не склонен заводить дружбу. Любопытно, не так ли, что Холмс — единственный близкий друг Ватсона, а Ватсон — единственный близкий друг Холмса. Вскоре после возвращения Ватсона пара начинает обсуждать дело, Холмс описывает окружающую обстановку и несколько собственных озарений, прежде чем наконец спросить мнение друга. " — Вы обдумывали это дело?» Становится све очевиднее, что теперь Ватсон взял на себя роль полноправного партнера, а не просто друга жизни. Хотя доктор совершенно ошарашен, он способен вдохновить рассуждения Холмса: повторяющаяся тема на протяжении истории, и совершенно очевидно, что роль Ватсона значительно выросла между этим делом и предыдущим. Если дата Б.-Г. правильна и Ватсон только недавно был помолвлен с Мэри Морстен, значит отношение Холмса к другу и его постоянные упоминания о роли Ватсона в его жизни можно рассматривать совершенно по-другому и с гораздо бОльшим подтекстом. Хотя автор предпочитает датировать «Собаку» более поздним временем, теория стОит упоминания. Очевидно, что Мэри Морстен или не Мэри Морстен, а Холмс и Ватсон все еще проживают на Бейкер-стрит Вместе, и им там хорошо. Следующее утро позволяет нам взглянуть на эту жизнь: «Наш завтрак окончился рано, и Холмс в халате ждал обещанной беседы». Читатель, без сомнения, согласится, что упоминание Ватсоном «нашего завтрака» и его описание дают довольно интимный портрет. Сцена домашней жизни резко прервана прибытием доктора Мортимера и сэра Генри. Хотя их встреча занимает некоторое время и мало что дает по линии подтекста, любопытно заметить, что, уходя, сэр Генри останавливается и приглашает Холмса и Ватсона на обед. " — Полагаю, вы и ваш друг, доктор Ватсон, придете пообедать с нами в два часа». Хотя наследник приехал с намерением увидеть Холмса, он все же приглашает на обед обоих. Любопытно, что снова предполагается, что публика более чем хорошо осознает связь между Холмсом и Ватсоном. Действительно, то, что клиент считает нормальным, что пару нужно приглашать вместе, очень красноречиво. Возможно, даже более красноречива ремарка Холмса: " — Вам это подходит, Ватсон?» То, что детектив сначала интересуется расписанием друга (и, по сути, спрашивает у того разрешения), гораздо более похоже на разговор мужа и жены, чем друга и компаньона. Ватсон, конечно, согласен на обед, и Холмс передает эту информацию сэру Генри, после чего тот уходит с доктором Мортимером. Когда они покидают Бейкер-стрит, Холмс начинает действовать и тащит Ватсона на улицу, чтобы следовать за гостями. Их задержка, однако, приводит к отставанию на какие-то «две сотни ярдов», и Ватсон, будучи человеком действия, предлагает «побежать и остановить их». Ответ Холмса, каждый согласится, граничит с романтикой: " — Ни за что, мой дорогой Ватсон. Я совершенно удовлетворен вашей компанией, если вы будете терпеть мою. Наши друзья мудры, поскольку сегодня, конечно, прекрасное утро для прогулки». Хотя позже мы узнаем причины Холмса желать «прогулки», заметим его изумительное объяснение, поскольку действительно ничего не остается, как почувствовать, что Холмс говорит правду, когда намекает, что удовлетворен прекрасной утренней прогулкой с Ватсоном. Их променад скоро приходит к концу. Спугнув преследователя сэра Генри, друзья идут в рассыльную контору навести справки о кэбе, в котором ездил следивший за сэром Генри. После ухода оттуда Холмс понимает, что до обеда больше ничего нельзя сделать, и предлагает провести время в несколько другом качестве. " -… а потом мы зайдем в одну из картинных галерей на Бонд-стрит и проведем там время до обеда». Это один из многих примеров желания Холмса проводить личное и профессиональное время с Ватсоном. Действительно, двое мужчин проводят вместе огромное количество времени, и однако, несмотря на это, Холмс (человек, вечно скучающий от бездействия) никогда не устает от общества друга. «Он не говорил ни о чем, кроме искусства, о котором у него были очень сырые представления, до нашего ухода из галереи, когда мы отправились в отель «Нортумберленд». Вскоре после прибытия в отель и встречи с сэром Генри, Холмс решает, что наследнику необходимо возвращаться в Баскервиль-холл не в одиночестве. Действительно, он говорит: " — Нет, сэр Генри, вы должны взять с собой кого-то, доверенного человека, который всегда был бы рядом». Сэр Генри, поняв, что Холмс занят чем-то другим, интересуется, кого он может рекомендовать. Тот отвечает и действует очень трогательно. «Холмс положил руку мне на плечо.  — Если мой друг возьмется за это, то не найти человека, кто был бы предпочтительнее, когда вы в затруднительном положении. Никто не знает этого лучше, чем я.» Снова мы становимся свидетелями сильного комплимента от Холмса, поскольку, и правда, нет человека, который был бы в этом так уверен, как он. То, что Холмс соединил комплимент с таким нежным жестом тоже очень красноречиво, поскольку очевидно, что здесь он утверждает свою полную уверенность в способностях Ватсона и хочет, чтобы об этом знал не только сэр Генри, но и сам Ватсон. Естественно, доктор согласен, и договор заключен. Вернувшись на Бейкер-стрит, Холмс показывает свою высокую оценку и любовь к другу, выражая беспокойство о его безопасности. " — Я могу лишь пожелать вам бОльшей удачи в Девоншире. Но мне нелегко.  — Вы о чем?  — О том, что посылаю вас. Это грязное дело, Ватсон, грязное и опасное, и чем больше я на него смотрю, тем меньше оно мне нравится. Да, мой дорогой друг, вы можете смеяться, но я даю вам слово, что буду очень рад, если вы вернетесь на Бейкер-стрит живым и невредимым». Если мы используем хронологию Б.-Г. и это дело имело место незадолго до женитьбы Ватсона, то такое поведение Холмса может быть признаком его желания, чтобы друг знал о настоящей глубине его чувств. Если же, как автор полагает, это дело происходило после женитьбы Ватсона (и даже после возвращения Холмса), значит очевидно, что они на этот момент очень устойчивая пара, а Холмс беспокоится не только о друге, но и о пожизненном интимном партнере. То, что он должен озвучивать эти заботы, совершенно не в духе детектива и говорит о глубине его чувств к Ватсону. Действительно, в этой истории Холмс, кажется, так поглощен Ватсоном, что едет с ним на вокзал (в наше время все равно что провожать супруга в аэропорту). «Мистер Шерлок Холмс поехал со мной на станцию и дал свои последние перед разлукой инструкции и советы». Беспокойство Холмса не унимается, как видно из его последних напутствий. " — Держите при себе револьвер днем и ночью и никогда не расслабляйтесь». Хотя Холмс и раньше выражал заботу о безопасности друга, никогда он не был более очевиден, чем в этой сцене. Действительно, его беспокойство граничит с паранойей, и ничего не остается, как размышлять о причине. Мы коснулись возможного предстоящего брака Ватсона и предполагаемой углубившейся связи, однако манера Холмса вести себя с Ватсоном, кажется показывает, что он и правда неспособен провести без друга ни минуты. Не будет большой натяжкой сказать, что Холмс «теряет голову» в заботе о друге. То. что он вынужден «вывернуть сердце наизнанку» так не похоже на детектива, что можно предположить влияние доктора, чтобы найти объяснение. И правда, отношения Холмса с Ватсоном изменили его к лучшему. Отъезд Ватсона отмечает поворот в истории, поскольку теперь она становится чисто ватсоновской. Холмс исчезает на задний план (без сомнения, отчаянно волнуясь о безопасности друга). Ватсон, кажется, не обеспокоен таким поворотом в поведении Холмса и даже заходит так далеко, что любуется физическими характеристиками другого человека. Это случается вскоре после приезда в Баскервиль-холл, где, познакомившись с дворецким, Ватсон заявляет: «Это был человек замечательной внешности, высокий, красивый, с окладистой черной бородой и бледным лицом с выдающимися чертами». Явный показатель того, где лежат предпочтения Ватсона: его сердце может принадлежать Холмсу, однако его глаза блуждают свободно, и когда они это делают, то частенько останавливаются на людях своего пола. Привлекательность Бэрримора не может надолго отвлечь Ватсона, и вскоре после прибытия в Баскервиль-холл доктор обнаруживает, что его мысли возвращаются к Холмсу. Действительно, Ватсон скоро признается в желании видеть друга рядом, явный показатель, как сильно Ватсону его не хватает. «Я молился, идя назад по мрачной пустынной дороге, чтобы мой друг поскорее освободился от забот и смог приехать и снять тяжелый груз ответственности с моих плеч». Оставив в стороне глубину чувств, читатель хорошо осознает, что Ватсон гораздо более одарен, чем сам осознает. Мшогло ли тогда быть, что подсознание Ватсона лишь жаждало присутствия Холмса? Что если Ватсон, будучи приличным джентльменом, выражает это таким способом, полагая, что Холмс почувствует, как он страстно желает его видеть? Действительно, подсознание Ватсона соершенно расшатано отсутствием друга, поскольку, встретив Степлтона, доктор совершенно сбит с толку его вопросом, касающимся интереса Холмса в данном деле: " — А мистер Шерлок Холмс? При этих словах у меня перехватило дыхание». Мы можем, конечно, простить Ватсону кратковременную нехватку кислорода, поскольку мысль о друге всегда оставляет его в совершенном волнении. Однако, любопытно заметить, что снова присутствие Ватсона связывают с Холмсом. Очевидно, публика слишком уж осознает близкую связь между этими двумя мужчинами. Действительно, Степлтон, объяснив, как он продедуцировал вовлеченность в дело Холмса, заявляет: " — Отчеты о вашем детективе дошли и до нас…» Автор желает привлечь особое внимание к ремарке Степлтона о Холмсе как о «вашем детективе». Не будет большой натяжкой предположить, что весь мир знает, что Холмс принадлежит Ватсону, а Ватсон принадлежит Холмсу. Конечно, доктор не скоро забывает о детективе, он действительно проводит массу времени в Дартмуре в одиночестве, думая о Холмсе. Это особенно очевидно, если исследовать несколько глав, уделенных письмам и дневникам Ватсона. Хотя автор не включает сюда полностью эти письма и дневники, они говорят о непринужденности и близости отношений Холмса и Ватсона. Несколько особенно стОящих отрывков приведем: «Все это, однако, было чуждо той миссии, на которую вы меня отправили и, возможно, будет неинтересно вашему строго практическому уму. Я могу лишь вспомнить ваше совершенное равнодушие к тому, Солнце ли вращается вокруг Земли или Земля вокруг Солнца. Поэтому позвольте мне вернуться к фактам, касающимся сэра Генри Баскервиля.» Ватсон только что провел некоторое время, описывая мрачную атмосферу болот, а потом, вспомнив, кому он пишет, быстро меняет тему и извиняется, что отвлекся. Этот конкретный отрывок интересен тем, что не только показывает совершенное понимание Ватсоном Холмса и его ожиданий, но и призывает вспомнить случай, произошедший некоторое время назад (такой диалог можно обнаружить в «Этюде», который, принимая хронологию Б.-Г., случился около 7 лет назад). Говоря по правде, у Ватсона долгая память, и любопытно заметить, что его память наиболее остра, когда дело относится к фактам и случаям, касающимся Шерлока Холмса. Его внимание к деталям в первом письме также совершенно замечательно, поскольку он пишет Холмсутак, будто ведет рассказ, несмотря на то, что знает нелюбовь Холмса к «романтизму». Это, в сочетании с обращением «мой дорогой Холмс», создает впечатление скорее очень интимной корреспонденции, чем всего лишь подробного отчета. Затем Ватсон явно пишет не коллеге, а скорее близкому и интимному другу. Становится все более очевидно, что доктор пишет ради того, чтобы писать, а не ради отчета, поскольку хотя он знает, что должен передавать Холмсу факты, но ничего не может сделать, кроме как обсудить свой день, будто развернув его перед Холмсом на Бейкер-стрит. «Вы знаете, что я не очень глубоко сплю, а с тех пор какя охраняю этот дом, моя дремота стала еще легче». Ватсон продолжает включать некоторые интимные намеки без объяснений, поскольку знает, что Холмс понимает его более полно, чем кто угодно другой (а откуда еще Холмс должен знать, что Ватсон спит неглубоко?). Эти письма настолько личные, что Ватсон даже допускает несколько безрассудств, доверяя Холмсу делать с ними, что ему угодно, несмотря на то, что они не очень-то нужны. «Но когда я стал обдумывать это, моя совесть горько упрекнула меня за отговорки, позволившие ему уйти из-под монго наблюдения. Я представил, что бы я чувствовал, если бы мне пришлось вернуться к вам и признаться, что какое-то несчастье случилось из-за моего пренебрежения вашими инструкциями. Уверяю вас, мои щеки пылали при одной мысли об этом.» Этот отрывок возникает сразу после того, как Ватсон позволил сэру Генри пойти на болото без сопровождения. То, что доктор признался в том, что у него пылали щеки, и в том, что он боялся разочаровать детектива, совершенно замечательно. Фактически, у нас появляется ощущение, что Вастон очень волнуется, что может как-то разочаровать Холмса. Этого следовало ожидать, и, однако, совершенно удивительно, как часто Ватсон считает удобным упоминать об этом Холмсу. «Поздравьте меня, мой дорогой Холмс, и скажите, что я не разочаровал вас как агент — уто вы не сожалеете о доверии, которое оказали мне, когда посылали сюда». Необходимость в одобрении здесь совершенно очевидна, как и желание Ватсона, чтобы Холмс был рядом. Он понимает, что другу нужно оставаться в Лондоне, однако, чувствует бесценность его доверия. Его нужда в Холмсе становится такой всепоглощающей, что Ватсон признается: «Лучше всего было бы, если бы вы смогли к нам приехать». Оставим в стороне содержание писем, очень многозначительное, из-за их длины: каждое письмо занимает несколько страниц, и часто создается впечатление, что автор бессвязно перескакивает с предмет на предмет. Теперь ослепительно очевидно, что Ватсон скучает по другу. Фактически, желание Ватсона, чтобы Холмс был рядом, ведет к насоящей одержимости незнакомцем, которого он видел на болоте. Это совершнно замечательно, поскольку позже мы узнАем, что этот незнакомец — Холмс. «Он не видел этого одинокого человека на болоте и не мог чувствовать трепет, кторый внушили мне его странное присутствие и властная поза». Очень любопытно, что Ватсон, не зная о присутствии Холмса, чувствует такой трепет от «властного " человека. То, что доктор обнаруживает, что его тянет к этому незнакомцу, возможно, должно было дать ему разгадку присутствия друга, однако достаточно, что Ватсона тянет, так тянет, что он тратит большую часть своих дневниковых записей, обдумывая личность этого человека. Когда Ватсон не одержим этим таинственным незнакомцем, он думает о Холмсе. Фактически, Ватсон, одолеваемый неуверенностью, которую ощущает, слыша вой собаки на болотах, убеждает себя, что есть естественное объяснение, и заявляет, что «Холмс не должен слышать этих сказок, а я его агент». Очень многозначительно, что Ватсон, представляя ответ друга, так быстро преодолевает свои страхи. Озабоченность Ватсона Холмсом не ограничивается раздумьями. Действительно, он проводит бОльшую часть времени в Дартмуре, переписываясь с детективом. «Я тут же пошел в мою комнату и составил отчет для Холмса об утренней беседе. Мне было очевидно, что он был очень занят в последнее время, поскольку письма, которые я получал с Бейкер —стрит были короткими, без комментариев о той информации, которую я ему поставлял, и почти без упоминаний о моей миссии. Без сомнения, его дело о шантаже поглощало все его силы. Однако этот новый фактор непременно должен привлечь его внимание и его интерес. Я желал, чтобы он был здесь». Необходимо отметить, что это не первый и не второй раз, когда Ватсон выражает желание, чтобы Холмс был рядом. Он потерян без своего друга. Заметим также его тоскливый тон, он впадает в уныние, ничего не слыша от Холмса. Несмотря на отсутствие детектива в этой точке истории, мы, через повествование Ватсона, ощущаем его присутствие. Снова и снова доктор упоминает своего друга, его рассказ переполнен тонкими намеками на Холмса и его вовлеченность в дело. «Я не прожил бы годы с Шерлоком Холмсом, ничему не научившись». Обеспечив ключи к таймлайну, это заявление также делает очевидным, что Ватсон многого добился, проживая вместе с Холмсом. Хотя, при случае, он жалуется на друга и его вредные привычки, очевидно, что Ватсон вытерпел бы все его недостатки за шанс провести подле него всю жизнь. Дело медленно движется к одной из своих кульминаций. Ватсон, все еще одержимый таинственным человеком на болотах, решает отправиться на его поиски. Интересно отметить ватсоновское признание: он был уверен, что должен найти этого человека. Это связано, как мы увидим, напрямую с Холмсом, поскольку Ватсон заявляет: «Холмс упустил его в Лондоне. Для меня стало бы триумфом, если бы я смог обойти его там, где мой хозяин не добился успеха.» Ватсон, конечно, ошибся, и человек, которого он искал, это не соглядатай из кэба, но сам Холмс. В свое время мы коснемся драматического раскрытия Холмса, а сейчас позволим себе исследовать любопытное заявление Ватсона. То, что он называет Холмса «хозяином», совершенно замечательно, поскольку это, возможно, первый случай, где он в своем повествовании так открыто упоминает о властной натуре Холмса. Действительно, пылкое желание доктора преуспеть там, где детектив потерпел неудачу, обусловлено не каким-то соревнованием, а, скорее, ослепляющим желанием угодить Холмсу. По правде сказать, Ватсон настолько восхищен другом, что сделает все, что угодно, что в его силах, чтобы преуспеть в доверенном ему задании. Ватсон, конечно, не находит таинственного незнакомца и ищет, где он живет, поскольку нахождение его жилища раскроет и его настоящую личность. Драматичное явление Холмса на болоте — одна из самых потрясающих сцен в этой истории. Она хорошо известна изучающим подтекст, поскольку открытые ремарки Холмса содержат несколько интересных моментов. " — Какой прекрасный вечер, мой дорогой Ватсон, — сказал хорошо знакомый голос. — Я действительно думаю, что вам удобнее будет снаружи, чем внутри.» Мы узнаЕм, что Холмс наблюдал за Ватсоном, и позже он утверждает, что не знал, что Ватсон находится внутри его убежища, пока не нашел окурок его сигареты. Тогда интересно, что Холмс обозначил свое присутствие в такой манере. Он понял, что Ватсон внутри, но достаточно знает друга, чтоы заявить о себе: Холмс, несомненно, хорошо осознает его желание в опасной ситуации доставать револьвер. То, что Холмс заявляет о своем прибытии с такой обыденной ремаркой, также говорит о гордости, которую он ощущает за друга, сумевшего его найти. Реакция Ватсона тоже достойна особой отметки. «На секунду или две я затаил дыхание, с трудом веря своим ушам. Потом чувства и голос вернулись ко мне, а сокрушающий груз ответственности, казалось, тут же сняли с моей души. Этот холодный, резкий ироничный голос мог принадлежать лишь одному человеку на свете.  — Холмс! — крикнул я. — Холмс!» Мы почти можем услышать облегчение и радость в тоне Ватсона. Его кратковременный шок проникнут осознанием, что его Холмс приехал, и Ватсон, сбросивший тяжсть с плеч в первый раз за многие недели, неспособен подавить ликование. Действительно, то, что он должен сказать нам, что голос может принадлежать «лишь одному человеку», очень показательно само по себе, поскольку это означает, что этот единственный в мире человек — здесь. Ватсон так отчаянно хотел снова увидеть Холмса, что его первой мыслью было удостовериться в его достоверности. Он проводит несколько секунд, глядя на друга и запечатлевая в памяти его вид. «Я, наклонившись, вышел, а он сидел на камне снаружи, в его серых глазах дрожало удовольствие, когда он увидел мое удивленное лицо. Он был худ и потрепан, но чист, его встревоженное острое лицо загорело под солнцем и обветрилось. В своем твидовом пиджаке и кепке, он был похож на туриста на болотах, как-то приспособившегося, с его кошачьей любовью к личной чистоте, бывшей его отличительной чертой, что его подбородок был гладок, а белье безупречно, как если бы он находился на Бейкер-стрит.» Затем, все еще неспособный подавить свое счастье, Ватсон признается: " — Я никого не был так рад видеть в своей жизни, — сказал я, сжимая его в объятиях». И мы ему верим. Заметим, что Ватсон не просто пожимает Холмсу руку, но «сжимает его в объятиях». Легко можно представить, что только сильное чувство благопристойности удержало его от большого продолжительного объятия, а также, конечно, то, что Ватсон хорошо осознает, что это доставило бы Холмсу дискомфорт. Все же он обнаружил, что его желание исполнилось, и поэтому позволил рукам сжаться. Испытывая искушение привести здесь весь их диалог, поскольку в нем присутствуют несколько интересных моментов, автор привлечет ваше внимание ко второму признанию Ватсона: " — Ну, я сердечно рад, что вы здесь, поскольку действительно ответственность и тайна вместе для моих нервов становятся слишком тяжелы». Легко можно предположить, что исчезновение ответственности — не настоящая причина радости Ватсона. Действительно, его счастье при виде друга столь яркое, что становится совершенно очевидно, что Ватсон страстно желал присутствия Холмса по личным причинам, а не только по профессиональным. Хотя и трепеща от присутствия друга, Ватсон также совершенно смущен и интересуется, как Холмс оказался на болотах. Его ответ, однако, не нравится Ватсону, и он, поняв, что друг все это время был в Дартмуре, восклицает: " — Значит, вы использовали меня, а сами не доверяли! — с горечью воскликнул я. — Я думал, что заслужил от вас бОльшего, Холмс!» Почти можно услышать звук разбитого сердца доктора, однако детектив слишком готов к ответу, его извинение — одно из самых искренних во всем Каноне. " — Мой дорогой друг, вы были бесценны для меня в этом деле, как и во многих других, и я умоляю простить меня, если вам показалось, что я играю с вами в игру. На самом деле, я делал это отчасти ради вас самих, и моя оценка опасности, которой вы подвергались, заставила меня приехать и расследовать все самому». Заметим использование этого «мой дорогой друг». Холмс действительно озабочен тем, что Ватсон мог быть недоволен. Тогда следуют его уверения, что друг для него бесценен, не говоря уже о мольбе о прощении. Наконец следует заявление о его «оценке опасности, которой вы подвергались», и признание в том, что Холмс боялся за безопасность друга. Очевидно, Холмс обожает своего Ватсона и сделал бы что угодно, чтобы обезопасить его, даже рискуя навлечь на себя гнев доктора. Ватсону все еще больно, он почти дошел до слез при мысли, что потерял доверие Холмса. " — Значит, все мои отчеты были зря! — мой голос дрожал, когда я вспомнил старания и гордость, с которыми их писал». Холмс, чувствуя поток эмоций, захлестывающий Ватсона, не колеблясь, предъявляет отчеты. «Холмс вынул из кармана связку писем.  — Вот ваши отчеты, мой дорогой друг, и очень хорошие, уверяю вас. я сделал прекрасные распоряжения, и они задерживались всего на один день. Я должен чрезвычайно похвалить вас за усердие и интеллект, которые вы проявили в этом сверхтрудном деле». Здесь Холмс делает следующий шаг и хвалит друга за усердие и интеллект, редкий и очень трогательный комплимент с его стороны. Все еще задетый обманом детектива, Ватсон поколеблен «теплотой оценки» друга и вскоре может увидеть логику в его действиях. Холмс, надо понимать, совершенно этим успокоен и заявляет: " — Так-то лучше, — сказал он, видя, что тень ушла с моего лица». Потом Холмс переносит свое внимание на дело, надеясь отвлечь друга отего обиды и расстройства. План работает, и двое сидят бок о бок на пустом болоте и беседуют. «Солнце село, и на болото опустились сумерки. Воздух повлажнел, и мы пошли в хижину греться. Там, сидя рядом в полусвете, я рассказал Холмсу о моей беседе с леди. Он так заинтересовался, что мне пришлось повторить рассказ дважды, прежде чем он был удовлетворен». Более романтичной сцены и нарисовать нельзя. Сама беседа имеет несколько интересных моментов, но, возможно, самый достойный — это комментарий Ватсона: " — Несомненно, между вами и мной нет нужды в секретах». Действительно, доверие между ними, построенное в течение многих лет, достигло точки, где Ватсон расспрашивает обо всех тайнах Холмса, а тот, полностью доверяя другу, свободно о них рассказывает. К сожалению, их спокойная беседа была прервана криком ужаса. Холмс, вскочив, бросается к дверям хижины. Описание Ватсона, нужно согласиться, весьма чувственное по природе: «Холмс вскочил на ноги, и я увидел его темный атлетический силуэт в двери хижины…» Заметим, что доктор употребляет термин «атлетический», что вызывает удивление. Очевидно, несмотря на все, что произошло между ними, и на все, что влекло за собой дело, Ватсон не перестает восхищаться телом друга». Пара вылетает на болото, боясь, что они потеряют след собаки. Холмс, как мы понимаем, совершенно не в себе и обращается, редкий случай, к Ватсону за утешением и поддержкой. " — Где это? — прошептал Холмс; и по дрожи в его голосе я понял, что он, человек из стали, потрясен до глубины души. — Где это, Ватсон?» Заметим настойчивость Холмса, необходимость присутствия Ватсона рядом. И правда, детектив так же нуждается в докторе, как и доктор в детективе. По отдельности они незавершены. Они не находят собаку, но находят тело, как они думают, сэра Генри. Холмс в ярости и, действительно, совершенно обезумел, что его расследование завершилось таким образом. вскоре, однако, они обнаруживают, что тело не сэра Генри, а Селдена, сбежавшего каторжника. Холмс, чувствуя обновление цели, удивляет ватсона своими действиями. «Теперь он танцевал, смеялся и тряс мою руку. Мог ли это быть мой строгий, сдержанный друг? Это действительно был скрытый огонь!» Мой дорогой Ватсон, среди всех людей, вы наиболее знакомы со скрытым огнем. Вскоре после этого открытия и встречи со Степлтоном, Холмс и Ватсон возвращаются в Баскервиль-холл, где, после разговоров с сэром Генри, заказывают поздний ужин. Ожидая, Холмс отвлекается на очень необычный портрет, который приводит к изумительной беседе об искусстве. Детектив, восхищаясь портретом, заявляет: " — Ватсон не позволит скзать, что я что-либо понимаю в искусстве, но это всего лишь зависть, потому что наши взгляды на этот предмет различаются». Очаровательно, что Холмс и Ватсон проводят время, обсуждая искусство, но, возможно, еще более очаровательно, что это источник споров. То, что Холмс должен комментировать это, намекает не только на то, что такие дискуссии происходят регулярно, но и на то, что это комментарий, который мог сделать скорее супруг, чем друг. Завершение ночного ужина приводит их к следующему утру и стадии последней кульминации. Холмс отправляет сэра Генри ужинать со Степлтонами, якобы они с Ватсоном должны вернуться в Лондон. Ватсон, не зная всех планов друга и не совсем понимая необходимость отъезда в столицу, соглашается на такое развитие событий без вопросов, безоговорочно доверяя Холмсу, как он делал во множестве других случаев. Но друзья не едут в Лондон, а идут в секретное место на болотах, где сидят в засаде, ожидая, когда можно будет захлопнуть ловушку. Несмотря на туманную ночь и сырой воздух, Ватсон останавливается полюбоваться Холмсом. Он говорит: «Я стоял у локтя Холмса и на мгновение глянул на его лицо. Он был бледен и ликовал, его глаза ярко сияли в лунном свете». Ничего не остается, как нарисовать себе Ватсона, прижавшегося к боку Холмса, смотрящего через плечо на лицо друга с восхищением и благоговением, как Холмс, замерев, глядит в темноту. Молчание прервано дьявольским воем собаки, и вскоре друзьям приходится вступить в дело. Следует драматическая погоня, и недолгое время спустя после ее окончания друзь снова оказываются в тепле и комфорте Бейкер-стрит. Холмс, по просьбе Ватсона, рассказывет цепь событий, которые привели его к раскрытию тайны собаки Баскервилей. Он приводит свое заключение к приглашению, и изучающему подтекст будет интересно отметить, что это дело, как и многие другие, заканчивается приятным вечером вне квартиры. " — А теперь, мой дорогой Ватсон, у нас было несколько недель суровой работы, и один вечер, я думаю, мы можем посвятить более приятным мыслям. Я заказал ложу на «Гугенотов». Вы слышали де Резке? Могу я просить вас быть готовым через полчаса, и мы сможем по дороге слегка поужинать у Марсини?» Свидание, Ватсон! Определенно, свидание!