Дракон в небе

      — Ты знаешь, как снять проклятие дракона? — наконец, спрашивает Чуя. Его голос звучит как-то нервно. Ещё бы он так не звучал, ведь на кону стояла его дальнейшая жизнь. Какой она будет? Спокойной и без страха кого-то убить в обличье дракона или же его никчёмная жизнь закончится обрубанием головы, которую принесут наглому и бесстыжему королю-братоубийце. Хотя, если Чуя умрёт, то точно никому не причинит зла, но ведь стоит сначала попробовать все варианты спасти его.       Но для чего спасать?       Для продолжения жизни в стенах замка и выполнения приказов убийцы его отца? Но, несмотря на этот факт, Чуя почему-то не ненавидел Фицджеральда и не желал тому ничего плохого. Наверное, из-за того, что всё-таки король хоть как-то, но все эти годы содержал Чую и давал ему шанс прожить подобие жизни, вместо того, чтобы убить. Или же просто у Накахары не отложилось нигде инстинкта любви к родителям, ведь с самого начала он был один, предоставленный себе сам. По словам Йосано, у него в младенчестве было подобие родителей, но, видно тем людям он не был нужен.       Чую бросили два раза.       В первый раз не по своей воле.       Во второй же отказались, сдав на попечительство королю, обрекая Накахару на жизнь прислуги.       И только Фицджеральд не прогнал и не отказался, хоть он и был с Чуей строг, иногда даже слишком. Об этом больно напоминали немногочисленные, но глубокие шрамы от кнутов на спине.       — Оно же ведь снято, Коё умерла, — в недоумении отвечает Йосано, а затем смотрит на Чую изучающим взглядом, словно пытаясь залезть прямо в душу и прочесть все сокровенные мысли парня, после, добавляя: — Только не говорите, что оно передалось наследственно.       Догадалась.       Неудивительно.       Последние сутки Чуе вообще казалось, что у него на лбу написано огромными буквами, что он дракон. И как он мог не заметить свою странность? У него бывали провалы в памяти и ощущение странного, пугающего забытья, но он всегда это списывал на сильную усталость. Хотя, Чую всегда удивляло то, что он мог очнуться совсем в другом месте, отличном от того, в котором он и впал в своё чудное «сновидение».       — Фицджеральд нанял меня для того, чтобы я устранил дракона, сжигающего королевские склады, — говорит Осаму. Чуя ощущает то, что ведьмаку как-то тяжело произносить эти слова, неужели боится обидеть? Странно бояться обидеть монстра.— Оказалось, что дракон это Чуя, и он не может контролировать свою силу.       — Видимо, внутри своей души Чуя всегда знал правду о своём появлении на свет, ведь проклятия хранят в себе много информации.       Чуе хочется засмеяться от сказанных слов Йосано каким-то истерическим смехом. Раньше Накахара верил и в бога, и в существование души, и в прочие высшие силы, которые стремятся помогать человеку. Наверное, из-за этой веры, он и переносил все издевательства Фицджеральда, надеясь на дальнейшее светлое будущее. Но почему-то светлое будущее явно не предвидится в ближайшее время. Ведь Накахара даже и не знал, что будет дальше делать в своей жизни, если даже и получится снять проклятие. В замок ему возвращаться не хотелось, всё-таки это было выше его сил. После раскрытия правды о его родителях, Накахаре хотелось забыть о короле-братоубийце, просто вычеркнуть из памяти. Ему не хотелось мести. Только вот куда идти? Навряд ли Осаму будет за то, что бы взять Чую вместе в странствия. Конечно, ведьмак говорил, что не хочет расставаться с Чуей после выполнения заказа, но тогда он был под влиянием негативных эмоций и воспоминаний, а Накахара знал по своему опыту, что печальные чувства могут подтолкнуть человека к чему угодно.       — Ты знаешь, как его снять? — настойчиво спрашивает Осаму. Чуя даже немного удивляется этому. Почему ведьмак так печётся о нём? Неужели и вправду так сильно привязался?       — Точно не знаю, но я всю свою жизнь посвятила поискам книг, связанных с разными проклятиями, но с наследственными не встречалась. Может, в них вы найдёте ответ на вопрос. Посмотрите завтра, — женщина показывает рукой на небольшой стеллаж, который был полностью заставлен книгами, а затем добавила, но уже как-то отчаянно: — Бедная Коё, говорила я ей, чтобы не шла к ведьме Кривоуховых топей.       Количество книг в шкафу подсказывало, что работы предстоит очень много.

***

      Вода в реке оказалась на удивление тёплая, хоть на улице и стояла уже глубокая ночь. Но купание нельзя было отложить, тело уже начинало неприятно чесаться и хотелось избавиться от всей этой грязи, словно от всех невзгод, накативших так внезапно.       На этот раз Осаму и Чуя мылись вместе, не дожидаясь своей очереди. Стыдиться было нечего, всё равно ничего не разглядишь, хоть глаз выколи. Слишком темно, ведь луна скрылась за тучами.       Вода приятно омывала тело, расслабляла уставшие мышцы и избавляла от начинающейся чесотки и грязи.       — А что если проклятие нельзя снять? — внезапно произносит Чуя. Этот вопрос последние сутки не давал ему покоя. Ведь наверняка есть проклятия, которые нельзя снять. А если учитывать везение Чуи, он почему-то думал, что попал как раз в то злополучное число.       — Можно, я уверен, — с надеждой отвечает Осаму, обнимая Накахару. Юноша не отталкивает ведьмака, прижимаясь крепче подрагивающим телом.       Всё-таки замёрз.       — Всё же, почему ты не убил меня сразу? — спрашивает Чуя. — Ведь тебе ничего не стоило этого сделать, я же просто очередной монстр.       — До тебя так и не дошла вся мораль нашей прошлой ссоры? — как-то недовольно произносит Осаму. В памяти Чуи всплывает весьма неприятный инцидент с троллем. — Не все монстры опасны и причиняют вред.       — Но я же уничтожил множество королевских складов, оставил людей без продовольствия.       — Но ты точно не злой, я уверен. Ты просто не можешь быть злым, наверняка, твоя сущность обижена, вот и делает такие пакости.       — Не пакости, а разрушения, — отрицательно качает головой Чуя. В его понятии слово «пакости» означало что-то не значительное, а он, из-за разрушения королевских складов, усложнил жизнь многим горожанам, заставив их урезать свой рацион. А на бедных он наслал ещё большее повышение налогов, практически оставляя их без гроша, так же обрекая на голод.       — Но ты точно не злой, — говорит Дазай, кладя ладонь на щеку Чуи. — Хотя, может это моё личное мнение, подкреплённое испытываемыми к тебе чувствами.       — Чувствами?.. — как-то неуверенно произносит Чуя, глядя Осаму прямо в глаза. В свете вышедшей из-за туч луны, голубой оттенок радужки выглядел как-то по волшебному, по звёздному, или же, словно смешение красивых цветов в эликсире.       — Я не знаю, что со мной происходит… — Осаму делает паузу, облизывая пересохшие губы. — Но я, кажется, люблю тебя, и поэтому не хочу потерять. И я чувствую себя с тобой совсем каким-то неопытным, словно за моими плечами нет множества выполненных заказов.       Мгновение, и Чуя ощущает на своих губах чужие тёплые, мягкие губы. И без того часто бьющееся сердце Накахары, начало стучать словно сумасшедшее, чуть ли не пробивая рёбра. Казалось, что в этот момент время остановилось, и все невзгоды отступили на задний план.       Были только тёплые губы на его губах.       Осаму целует медленно, осторожно, словно боясь спугнуть. Чуя же начинает отвечать как-то неуверенно и совсем по-детски. Но этот поцелуй не тот, что был у берега озера. Сейчас он имел привкус какой-то горечи, и в то же время, надежды.       Осаму отстраняется, чтобы вдохнуть воздуха, и самодовольно произносит:       — Я так думаю, что это знак взаимности на мои чувства.       Чуя кивает головой, немного улыбнувшись.       Определённо, это знак взаимности.

***

      — Нам самим придётся разбираться со всеми этими книгами? — спрашивает Чуя, смотря на полностью заставленный стеллаж.       — Да, придётся, — ведьмак отвечает как-то совсем легко, словно им предстояло изучить книги три, не больше. — Йосано ушла за травами для зелья.       Для зелья.       Эта фраза заставляет Чую немного поёжиться и вспомнить, что он монстр, который совершенно не может контролировать свою силу. Действие вчерашнего признания в чувствах уже больше не греет где-то внутри грудной клетки.       Чуя снова ощущал неподдельный страх за свою дальнейшую судьбу.

***

      — Чуя, Чуя, я, кажется, нашёл про наследственные проклятия, — произносит Осаму.       Эти слова отдаются внутри Накахары с какой-то радостью, неужели эти, по ощущениям, бесконечные поиски нужной книги наконец прекратятся. От букв и символов у Чуи уже в глазах плыло, а он всего лишь, хоть и досконально, ведь нельзя было пропустить ни одной страницы, изучил пять книг.       — Нужно провести обряд перед трупом человека, наложившего проклятие. Только вот велик риск, что тело, привыкшее к проклятию, больше не сможет жить без него, — читает Осаму вслух из потрёпанной книги, которой, казалось, уже несколько столетий.       Прочтённое звучало, как приговор. Неужели это конец такой короткой жизни Чуи? Ему всего лишь шестнадцать лет, а в спину холодно дышит смерть. Никаких божественных сил, помогающих всем, нет. В этом Чуя сейчас полностью убедился.       — Это значит, что я умру?       Слова даются очень тяжело, болезненно бьют по мозгам. Чуя возможно умрёт, прекратит свои страдания. А ведь вчера ночью, у реки, всё казалось таким прекрасным, и хотелось и вправду жить, бороться за чёртову жизнь, которая и так началась со страданий.       Чуя всегда любил жить, но видимо жизнь никогда не любила его.       — Велик риск, значит, есть шанс, что всё пройдёт успешно.       Эти слова ничуть не подбадривали, наоборот, загоняли ещё больше в угол, оставляя с осознанием скорой смерти.       Но есть же выход…       Не снимать проклятие и остаться монстром на всю свою жизнь.       Чуя не мог так поступить.       Он не хотел разрушать жизни других людей, обрекая их на голод.       Пусть лучше умрёт один человек, чем будут страдать множество горожан.       — Мы ещё даже не знаем, где точно искать ведьму Кривоуховых топей, болото же большое, а ты уже загоняешь себя в могилу.       — Я умру, — подавленно произносит Чуя, руки его дрожат. Хотелось плакать, но слёзы словно застыли в глазах, превратились в ледышки от холодного дыхания смерти.       Осаму ничего не делает, стоит на месте, держит эту чёртову книгу, и только смотрит, как Чуя полностью рушится на его глазах от осознания скорого конца жизни.       Страшно ли умирать?       Чуя никогда не задавался этим вопросом.       В своей жизни он видел немного смертей, но те выглядели слишком ужасающе. Люди, испускающие последний дух из-за голодания, которое вызвал очередной неурожай, выглядели бледными, худыми, как скелеты. Это было ужасно, смотреть на ходячие трупы. Болезни, скашивающие сотни ни в чём неповинных, превращали своих жертв в бесчувственные тела за несколько дней.       Чуя всегда старался забывать всё это.       Но сейчас, пугающие воспоминания не переставая крутились в голове, ужасая ещё больше, заставляя жизнерадостный взгляд тускнеть с каждой секундой.       А как будет умирать Чуя?       Корчась от боли?       Или быстро?       Что будет ждать его после смерти?       Очередные мучения?       Или обволакивающая противная пустота?       Чуя не знал. Но скоро непременно узнает. Совсем скоро. Ему осталось прожить считанные дни, а может, завтра они уже найдут ведьму, убьют её, проведут чёртов обряд и всё.       Мучения кончатся.       А может продолжатся, только уже на том свете.       Почему-то Чуя совсем не думал о хорошем исходе, посчитав его шанс слишком призрачным и невозможным.       Лучше быть готовым к худшему, чем снова надеется на помощь высших сил, которые Чую оставили, ещё тогда, когда его мать согласилась на сделку с ведьмой, обрекая себя и своего ещё не родившегося сына на мучения.       Чудовищные мысли охватывают Чую, страх почти поглотил его, но внезапно, отрезвляющее ощущение чужих губ на своих губах возвращает его в реальность. Накахара крепко хватается за ведьмака, словно пытаясь удержаться как можно дольше в этой жизни. Чуя хочет жить, хочет любить.       Видно не судьба.       Накахара отвечает на поцелуй с горечью и болью, притягивая ведьмака ближе к себе, практически утыкаясь в него.       Чуя так многого не успел в своей жизни.       Накахара отстраняется от ведьмака, смотрит в его глаза умоляющим взглядом.       — Пожалуйста, — тихо шепчет Чуя.       На мгновение Осаму опешивает, не понимая смысла этой просьбы, но затем, на него словно находит озарение.       — Ты точно этого хочешь?       Чуя хочет.       Определённо хочет попробовать вкус взрослой жизни пока есть возможность.       Множество раз мельком Чуя слышал о том, какие прекрасные ощущения испытывают люди, когда их накрывает волна порока. Накахара никогда не думал, что захочет испытать её на себе, но теперь ему всё равно. Он и так был осквернён. Высшие силы его оставили ещё при рождении, наградив чёртовым проклятием.       Осаму подхватывает Накахару под бёдра, перенося того в спальную комнату, в которой они провели прошлую ночь. Ведьмак сажает Чую на кровать, а затем помогает снять просторную рубаху, оголяя верхнюю часть тела, и беспорядочно покрывает поцелуями живот, выпирающие рёбра Накахары, заставляя того немного засмеяться. Прикосновения были слишком щекотными.       Отстранившись, Осаму сам поспешно стягивает с себя полотняную рубаху, как же хорошо, что сейчас на нём не была надета плотная кольчуга, иначе, это бы весьма усложнило задачу.       Ведьмак обхватывает спину Чуи, и аккуратно кладёт на кровать, нависая над ним. Кровать была довольно узкая, явно не предназначенная для похотливых дел. Колючая солома, находящаяся под простынёй, неприятно царапает голую спину Накахары, заставляя того немного подвинуться, чтобы лечь комфортнее.       Осаму покрывает нежными поцелуями шею, выступающие ключицы и рёбра, и Чуя тонет в странных, совсем незнакомых ощущениях. Внизу живота медленно появляется странное, чуждое, но в то же время тёплое и приятное ощущение нарастающей тяжести.       Осаму лишь иногда, заигравшись, прикусывает кожу Чуи, но эта тихая, слабая боль была приятным контрастом. Ведьмак никогда и ни с кем не был таким нежным и аккуратным, но сейчас ему хотелось, чтобы для Чуи этот опыт не принёс неприятных ощущений, а наоборот, помог расслабиться. Тем более, Чуя сам попросил об этом Осаму, тем самым поставив того в некое отупение.       Чуя метался в противоречивых чувствах. Он всегда считал близость с другим человеком грехом, за который точно придёт наказание, а уж тем более за блуд с человеком одного пола с тобой. Раньше Чуя и подумать не мог, что всё-таки решится на это. Вот на что толкает предчувствие скорой смерти, Чуя хочет в последний раз в жизни насладиться теплом.       Осаму тёплый приятный, такой живой. А шрамовый узор на его спине, полученный во множестве битв, приятно ощущается под мягкими подушечками пальцев.       Теперь Накахара понимает, почему из закрытых комнат прислуги замка иногда доносились громкие звуки сладостных стонов, ведь сейчас сам Чуя уже не мог сдерживаться, чтобы не издать рваный стон. Чуя млеет под каждым приятным прикосновением, расслабляясь, и снова впадает в какое-то забытьё. Но только приятное, не такое как под действием драконьей силы.       Осаму приподнимается, смотрит в глаза Чуи, пытаясь понять, стоит ли продолжать всё это. Ведь пока он может остановиться, и возбуждение ещё не слишком навязчиво давящее. В глазах Накахары нет страха, только лишь дымка желания, призывающая к дальнейшим действиям. Осаму накрывает горячие губы Чуи, заставляя того охнуть и немного приоткрыть рот. Язык ведьмака сталкивается с чужим языком, и обоих пробивает странным приятным чувством, оседающим где-то внутри.       Чуя неуверенно кладёт руки на шею Осаму, совсем не зная, правильно ли он делает, и притягивает его ближе, тем самым, углубляя поцелуй. Пальцы Накахары аккуратно гладят, на удивление, мягкие каштановые волосы ведьмака.       Осаму отстраняется, целует Чую в подбородок, и спускается ниже, а затем вбирает в рот вставший сосок, облизывает языком, заставляя Накахару поджать пальцы на ногах и томно охнуть, немного прогнувшись в спине, ещё больше открываясь движениям чужого языка.       Осаму аккуратно стягивает штаны Чуи, целуя при этом в рёбра, и наконец, освобождая вставший член юноши. У самого же ведьмака возбуждённая плоть уже больно упиралась в довольно плотную ткань штанов. Рука ведьмака тянется к рядом стоящей кожаной сумке, и достаёт оттуда маленькую баночку.       «Надеюсь, это не масло от призраков», — проносится в голове Осаму, а затем он открывает баночку и окунает пальцы в прохладную смесь.       Осаму раздвигает ноги Чуи, и осторожно надавливает на сжавшееся колечко мышц одним пальцем. Расслабленное тело Накахары тут же напрягается, а в его глазах виден некий страх.       — Потерпи, — произносит Осаму, проталкивая палец на одну фалангу. Сжавшиеся мышцы плохо пускают внутрь.       Чуя недовольно шикает, хотя и не чувствует никакой боли, только лишь странное, неприятное ощущение, и желание избавиться от инородного тела.       Осаму входит на ещё одну фалангу, начинает медленно двигать внутри, принося ещё больший дискомфорт, но это неприятное ощущение уходит на второй план, когда вторая рука ведьмака ложится на возбуждённый член Чуи. Осаму проводит пальцем по головке, а затем немного сжимает. Чуя громко постанывает, пытается отодвинуться назад от разрабатывающего пальца, но очередное движение руки ведьмака по его члену не даёт ему это сделать.       Осаму добавляет ещё один палец, целуя внутреннюю сторону бедра Чуи. Накахара ощущает слабую боль, но её перебивает приятные движения руки Осаму на его члене. Чуя сжимает пальцами простыню, чтобы хоть как-то отвлечься.       Когда Осаму добавляет третий палец. Чуе хочется всё это закончить, слишком неприятно. Но от слов «стоп», его останавливает то, что если они сейчас не закончат, то Накахара уже возможно никогда не испытает ту самую сладость похоти.       Чуя чувствует облегчение, когда его тело покидают пальцы. Осаму же приподнимается с кровати, поспешно стягивает мешающие штаны, и томно охает, когда ноющий член, наконец-то перестаёт упираться в ткань. Ведьмак возвращается к Чуе, снова покрывает его шею многочисленными короткими поцелуями, пристраиваясь между разведённых бёдер юноши. Чуя ощущает, как между его ягодиц начинает упираться чужая горячая, возбуждённая плоть.       — Я люблю тебя, — шепчет Осаму на ухо Чуе, а затем аккуратно толкается внутрь, вводя только головку. Чуя вскрикивает, пытается отодвинуться, но не может, и впивается ногтями в плечи ведьмака, которые и так украшены многочисленными шрамами, оставляя очередные раны.       Осаму целует Чую в шею, прикусывая кожу, а затем зализывая место укуса.       — Давай, — произносит Накахара, когда его тело привыкает, и Осаму ещё раз толкается, вводя член до конца.       Чуя выгибается, прижимаясь вплотную к груди ведьмака, и Осаму кажется, что кожа Накахары сейчас горит пламенем.       — Потерпи, — шепчет Осаму, и Чуя кивает.       Он вытерпит.       Осаму толкается ещё раз, но в этот раз головка его члена попадает по какой-то точке, в которой, казалось бы, заключено всё возбуждение и желание.       Чуя протяжно стонет, но теперь уже не от боли, а от приятного наслаждения, мгновенно расплывающегося по всему телу. Чуя дрожит.       Осаму начинает медленно толкаться в тело Накахары, постепенно задавая темп, выбивая из того множество стонов.       Чуя полностью теряется в странных, но в таких приятных ощущениях. С каждым разом нарастающий темп выбивал из него всё больше новых стонов, заставляя ёрзать по простыни, пытаясь то ли отпрянуть, то ли насадиться сильнее. Ему кажется, что всё его тело горит изнутри приятным огнём.       Чуя кончает первым, содрогаясь в ощущениях яркого оргазма, обмякая в руках Осаму. Ведьмак же делает ещё несколько толчков, выходит из тела, и с протяжным стоном, изливается куда-то на простынь.       Надо бы успеть постирать её до возвращения Йосано.       Осаму ложится рядом с Чуей. Дыхание обоих тяжелое, громкое, и сердца в груди бьются, пытаясь вырваться наружу.       — Спасибо, — почему-то произносит Чуя. И фраза звучит как-то невпопад, заставляет Осаму удивиться, ему впервые говорят такое после секса. Хотя, обычно его близость была с более старшими по возрасту, поэтому, всё можно списать на молодость Накахары.       Осаму притягивает Чую ближе к себе и целует того в макушку.