Эволюция революции

Хэйтем даже не помнил, когда уснул. По его собственным ощущениям, он прождал в тёмной гостиной несколько часов, и лишь изредка до его слуха доносились раздражённые голоса, которые звучали то громче, то тише. В какой-то момент Коннор появился рядом из темноты неслышно, словно призрак, и положил руку ему на плечо. Он отвёл, прихрамывая на каждом шагу, измученного тамплиера наверх, в красивую комнату, которая, вероятно, раньше выглядела очень величественно, а сейчас же была довольно скромно обставлена. Одним из предметов обстановки оказалась большая кровать с балдахином, на которую Хэйтем практически завалился. Он не сомневался, что Коннор устал ещё сильнее, и всё же не смог собраться с силами, чтобы что-то сделать, так и оставшись лежать лицом в мягкую прохладную подушку. Сквозь закрытые ставнями окна просачивался первый утренний свет, и Хэйтем сонно потянулся. Он вспомнил, как прошлой ночью Коннор снимал рядом с ним сапоги, а дальше — пустота. Кажется, мужчина уже много лет не спал так хорошо, как прошлой ночью. Старший Кенуэй повернул голову и с удовольствием отметил, что на другой половине кровати лежит молодой ассасин, развалившись, как пантера, и раскинув руки-ноги во все стороны. Хэйтем не смог сдержать улыбки. Коннор не только привёл его в свой дом, но и впустил в свою спальню. Это казалось в высшей степени сатиричным. Он закрыл глаза, смаргивая сладкий сон, и начал подниматься. Мышцы были скованы болью и двигались медленно, неохотно, однако в конце концов Хэйтем всё-таки сел. Он осторожно свесил ноги с края кровати, стараясь особо не тревожить раненую ногу. Коннор лежал рядом и не шевелился. На мгновение Хэйтему захотелось протянуть руку и погладить парня по подбородку, но он пересилил этот порыв, потому что не желал будить его. Сперва необходимо провести небольшое расследование. В доме было очень много комнат, но Хэйтем смог обойти всё довольно быстро. Наверху была комната Коннора, ещё одна комната, очевидно принадлежащая старому и жуткому наставнику, и свободная комната, в которой ассасин вполне мог разместить отца, но не стал. Удовлетворение от этой мысли только росло, пока мужчина спускался по лестнице; его босые ноги не производили никакого шума. Однако он ничего не мог поделать со скрипами, что издавал старый дом под его тяжестью, поэтому ему пришлось остановиться на мгновение, чтобы убедиться, что никто не проснулся. Хэйтем быстро обошёл столовую, которую успел осмотреть ещё накануне вечером, и кухню, до отказа забитую провизией. Особенно привлекли его внимание полки, заставленные сыром и солёным мясом, а ещё какими-то банками, содержимое которых он принял за варенье, и там даже оказалось несколько аккуратно завёрнутых буханок хлеба, явно испечённых день или два назад. Стоило только Хэйтему посмотреть на всё это, как в животе болезненно заурчало. Когда он ел в последний раз? Кажется, что с того супа у костра прошло много времени. Конечно же, он ел с тех пор... Старший Кенуэй как раз потянулся к лежащей рядом буханке хлеба, когда услышал за спиной слабый скрип. У него перехватило дыхание, и он резко обернулся как раз в тот момент, когда Коннор бросился на него, толкая одной рукой к стене кухни. Хэйтем ударился головой о край полки над ним и застонал, а Коннор прижался ближе, выставив одну руку поперёк груди отца, а другую прижал к его горлу, обнажив клинок. — Ты правда думал, что можешь ползать вокруг, пока я сплю? — прорычал Коннор, опасно сузив глаза. Хэйтем выровнял дыхание и заставил себя расслабиться под напором сына, продолжающего толкать его к стене, а затем сардонически улыбнулся. — Серьёзно, Коннор? Ты думаешь, что если бы я хотел навредить тебе, то пошёл бы на кухню? — На самом деле он собирался продолжить свои исследования отсюда, но признаваться в этом не стоило. Напряжение между ними должно было вернуться, и Хэйтем знал это. Они были близки и сердечны друг с другом, и на некоторое время всё остальное исчезло, вот только и паранойя, и подозрения исчезли не более, чем на миг, короткий сон. И теперь они снова вернулись на стадию убийства друг друга. Прямо на кухне шикарного особняка. Как мило. Коннор сверлил отца своими тёмными глазами и медленно расслабился, хотя и не отстранился. На губах парня появилась неуверенная улыбка, а во взгляде — озорство. — Ты вполне мог отравить что-нибудь, — тихо произнёс он. Хэйтем ухмыльнулся, мягко прижимаясь к бёдрам Коннора и возвращая контроль над ситуацией в свои руки. — Или украсть твой хлеб, буханку за буханкой, удерживая осаду? После этой фразы Коннор окончательно расслабился, и Хэйтем впервые услышал, как тот рассмеялся. Из груди парня вырвался лёгкий, приятный и едва слышимый смешок, который очень подходил под ситуацию. Младший Кенуэй склонил голову набок и потёрся щекой о щёку отца, как это делали две кошки, и Хэйтем повернулся так, чтобы поцеловать сына в челюсть, прежде чем отступить на расстояние вытянутой руки. — Хэйтем, — нерешительно произнёс Коннор, и хотя в его голосе всё ещё звучали нотки веселья, на лбу и вокруг губ уже залегли тревожные морщинки. — Я не готов... — Взгляд парня переместился куда-то на стену позади отца. — К тому, чтобы ты ушёл. Я пока не хочу этого. Старший Кенуэй нахмурился. Он должен немедленно добраться до Бостона, вырваться из этого нового глупого образа и снова заняться тем, что должно. Мужчина знал, что именно подразумевал его сын. У него не было ни желания оставлять Коннора, ни стремления возвращаться к тамплиерам. Его привязанность к Чарльзу никуда не делась, но теперь она тихо тлела, как угольки вчерашнего камина, остывающие до тусклого серого оттенка, затмеваемого первыми лучами рассвета, струящегося через оконные стёкла. Как же был велик соблазн сбежать с корабля. Просто взять Коннора и сбежать с ним в одно только Богом известное место. Да куда угодно. — Я тоже, — наконец ответил он, ощущая беспокойство сына, который всё это время стоял рядом в ожидании ответа. Хэйтем потерял Дзио, потому что их миры не могли сойтись, а они сами не хотели отказываться от своих обязанностей перед другими. Тамплиер ни в коем случае не собирался допустить повторения истории. Он знал, что был упрямым, а Коннор, несомненно, унаследовал эту черту от обоих родителей. Они не могут вечно бодаться и спорить об идеалах и морали. Придётся чем-то пожертвовать, иначе они навсегда потеряют друг друга. — Ахиллес ни за что не допустит, чтобы ты остался здесь подольше, — заметил Коннор. — Возможно, я смогу поехать с тобой в Бостон. — Нет, — мгновенно возразил Хэйтем. — Это слишком опасно, тебя могут убить. Слишком много людей ненавидят нас с тобой или же любят меня и возненавидят из-за этого тебя. Не стоит забывать и о щедрых наградах, а ещё... Коннор резко подался вперёд, вжимая своим телом старшего Кенуэя в стену, и поцеловал его; поцелуй вышел жадным и настойчивым, из-за чего Хэйтему пришлось задержать дыхание на довольно долгое время, пока они кусались и сражались языками за право вести. Наконец индеец отстранился на несколько сантиметров и зашептал: — Не волнуйся, я смогу защитить тебя. Хэйтем попытался было возразить, что это не совсем то, что он на самом деле имел в виду, да и вообще не беспокоится о сохранности своей шкуры, но Коннор с ухмылкой отвернулся и направился к выходу из кухни. — Позавтракай, — обронил он, — а я пока скажу Ахиллесу, что мы уезжаем. Старший Кенуэй никак не мог взять в толк, что вообще происходит. Он моргнул и вздохнул, испытывая одновременно и раздражение, и возбуждение, после чего опустился на пол у стены, согнув колени. Такое заявление со стороны Коннора было крайне неожиданным, и мужчина не знал, как себя чувствовать, потому что создавалось ощущение, что он несётся с ним рука об руку прямо в логово льва. Хэйтем задумался, действительно ли ему так уж и нужно возвращаться в Бостон. Не будет ли проще сбежать сейчас, ничего не сказав? Коннор никогда не решится на подобное. Даже если старшему Кенуэю хватило бы духа так дезертировать, то упрямый ассасин ни за что не откажется от своей драгоценной миссии. Да и тамплиер вынужден признаться самому себе, что никогда не предаст Орден. Во всяком случае, пока не доведёт всё до конца, не разберёт все дела, тесно связанные как с его деятельностью, так и с желаниями. Если бы он помог Коннору завершить его миссию, то... обрёл бы свободу. Они оба обрели бы её. Нехорошая мысль зародилась в его голове и прочно засела там, тёмная и злая. Мужчина устало прикрыл глаза и несколько раз судорожно вздохнул. Если Чарльз исчезнет из поля зрения, то они оба смогут уйти. Но если не станет Коннора... Непрошеное воспоминание о золотом свете, окружающем парня, всколыхнулось в Хэйтеме. Коннор — его истинная цель, цель, отмеченная орлиным зрением — светом, ярче солнечного. «Всё, что произошло между мной и Чарльзом, можно исправить». В глубине души он знал, что всё слишком запутано, но преданность помогала сгладить предательски острые углы возникшей идеи. Для предательства же со стороны самого Чарльза достаточно было сделать не так уж и много. Хэйтем вспомнил своё последнее возвращение домой. Вспомнил их ссору. Он сглотнул. Встал. Начал готовить завтрак из хлеба с вареньем, хотя его мутило. Так или иначе, эта поездка многое расставит на свои места, и старший Кенуэй был уверен, что к её концу в его гудящей голове наконец-то всё прояснится. Может, Коннор и был тем ключом, что наконец-то освободит его от всего этого.