blood, sweat and tears

Тодороки кажется, что он умирает, когда смотрит на Бакуго; умирает, когда думает о Бакуго; умирает, когда захлебывается минетом, делая его Бакуго; умирает, когда Бакуго трахает его и шипит "какой ты узкий, так невъебенно хорошо!". Тодороки постоянно умирает, если речь заходит о Бакуго, и с этим уже ничего не попишешь — ни льдом не заморозить, заставив растопиться в своих чувствах, ни огнем не выжечь, приказывая сгореть в пепел. Кацуки знает о том, что его парень, мягко говоря, помешанный — он буквально ощущает жадные взгляды, намекающие мысли, глубокий рот и горячее кольцо мыщц, когда одаренный находится с ним в одной комнате. Тодороки жаден до своей любви, и подрывнику, если честно, это льстит. Одно, конечно, когда сам блондин готов ебало набить любому лезущему познакомиться, другое — когда его парень самолично не терпит девичьих приставаний. Парни ведь даже лезть к Бакуго боятся — ну не может этот крепкий парень, который чуть ли не каждому в след бросает "сдохни!", любить трахать смазливых мальчиков. А. Нет, может. — Кацуки, — тянет Шото нежно-нежно, и у подрывника волосы на затылке еще сильнее дыбом встают. И не только они. Тодороки нарывается. — Разденься, Кацуки. Бакуго ухмыляется — желание дамы закон, хоть сын Старателя ебало набьет за мысль о его поле. Парень он, еще какой. Если бы не был парнем, вряд ли бы Бакуго на него вообще посмотрел. Баба, она и в Шикецу — баба. Подрывник откладывает журнал, встает и стягивает неспеша с себя футболку. Краем глаза замечает, как покраснели щеки Тодороки, и усмехается — у этой драной суки стоит так, что гвозди впору забивать, но Шото сам лично хочет себя помучить, подрывник знает. Жадные глаза не упускают ни кусочка давно изученного вдоль и поперек тела — твердые крепкие плечи, за которые Шото любит цепляться во время секса, размашистая грудь в мелких заживших царапинах и белых шрамах, четко очерченный пресс с шестью кубиками. Тодороки глотает, но слюна набегает с двойной силой, глаза, кажется, даже не моргают. — Иди сюда, Шото, — довольно, как кот, улыбается Кацуки, маня одноклассника к себе. Тодороки старается держать себя в руках, но все же рухает на колени под одобрительным взглядом любовника. — Я разрешаю тебе потрогать это. Ты же хочешь?.. Одаренного хватает лишь на тихое "угу", прежде чем мокрый язык очерчивает пупок и прикусывает кожу. Подрывник выдыхает, довольно улыбаясь, и сует руки в карманы. Тодороки тщательно покусывает тонкую кожу, оставляя отметины. Бакуго мысленно шепчет "в этом нет нужды, никто, любимый, слышишь, никто не смеет на меня посягать", но знает, что Шото мало. Он чувствует себя слишком ничтожным и каждый раз старается доказать, что любит — готов валяться в ногах и лизать пальцы, лишь бы его не прогоняли. — Сними штаны, — скулит грустно одаренный, и Кацуки не может отказать в этом удовольствии любовнику. Расстегивает пуговицу с молнией, и черные свободные джинсы падают вниз. Член уже отчетливо прорисовывается через тонкую ткань трусов, и взгляд Шото, затуманенный густой, как кисель, пеленой, становится жаднее с каждой секундой. — Тронешь рукой, — ласково говорит Бакуго, нежно дергая волосы, и Шото стонет, позорно кончая в нижнее белье. "Потом вылижу дочиста", думает подрывник. — Получишь по своей очаровательной попке. Ты же хороший мальчик, Шото? Тодороки не хватает даже на банальное "д-да" — Бакуго тянет трусы вновь, и Тодороки припадает губами к плоти, всасывая ее в себя с пошлым чмоком. Губы красные-красные — такие шлюшьи, что Кацуки сжимает двуцветные волосы в руке, грозясь отодрать к херам пару прядей. — Кто-то нарывается, — одними губами шепчет Бакуго, смотря вниз, и глаза Тодороки блестят. "Тут явно не он на коленях", поздно думает Кацуки, когда член скользит глубже в горло, упираясь в него. У Бакуго тело Бога, а раз это так, значит его персональный Дьявол снизошел до минета. В который раз.