Бисер

Кристина руками дрожащими застегивает Сережину чёрную толстовку и в автомобиль ныряет, дверью хлопая негромко. За тонированными стёклами светло безумно; солнце во все щели лезет, а Кошелева ненавидит весну за ранние рассветы. И Анисимонова за привычку знать всё тоже ненавидит. Тот её за плечо хватает, к себе разворачивает и перед слезами девичьими сдаётся обезоружено; рот открывает и закрывает как рыба, выброшенная на берег, и слов никаких подобрать не может. Макс теряется абсолютно и лишь крепче девчонку за плечо схватывает. — Пусти, — глаза в глаза приказ и Анисимов от голоса, болью переполненного, отпускает тут же. А девочка в глаза глядит; у самой картинка расплывается, Макс с его беспокоящимся лицом растворяется и остаётся лишь образ размытый того, кто Кошелеву тоже не любит ни черта. Да и та это знает прекрасно. Максим в ней ищет свободу потерянную благодаря отношениям любимым когда-то, а Крис его на запаску оставляет, в телефоне подписывая незамысловатым «Даня 2». Так и видятся проблемами. Анисимов прячется; в волосы короткие зарывается носом, аромат [чужой] непривычный чувствует и по сердцу самое прекрасное разливается чувство — свобода. Момент, когда Кошелева глаза на него свои кошачьи обращает, точно возвращает каждый раз в прошлое; в то, где Диана его н е з а м е н и м а я ещё смотрела на него с азартом и цель имела приучить, ответственность за него неся полную. Только вот Максим ещё тогда свободой был приучен целиком и полностью, но девчонке этой вокруг шеи спокойно позволял узлы мотать, чтобы потом от них избавляться, в Кошелеву уходя. А Кристине… Не то, чтобы ей принципиально, чьё сердце мучать отказами и редкими встречами, но раз возможность-то есть Дианино взять, так почему нет? И Кошелева понимает, конечно, что тот её не любит опять же, но рядом держит. Знает все равно, что Макс, помимо свободы, и к людям привязан, как бы не отрицал. Видякина ему как воздух нужна, сколько бы дверей на свободу не закрывала. А Кошелева… А Кошелева протест дверям закрытым и свободе ограниченной. Поэтому они и рядом. Будто нахождение в зоне видимости друг друга проблемы решит обоюдные в случае чего. Касаются по утрам друг друга взглядами; из темных кошелевских точно все её дьяволы выпрыгнут вмиг, обнажат перед девочкой-сказкой, которой изменять-то нельзя, абсолютно всё, что её парень прячет. А в спокойно-голубых Макса волны бушуют неспокойные, когда Крис на него глядит исподлобья так. Её точно хочется к стене прибить пожёстче, да приказать, чтобы больше так не смотрела, ведь девочка-сказка его море волнующееся видит, да спрашивать за беспокойство не перестаёт. Но в реальности Анисимов целует свою девочку в висок, желает ей хорошего дня и свободу свою личную ожидает в месте их. Встречаются тогда, когда у Макса окончательно крышу сносит от недостатка кислорода, а Кошелевой лишь поддерживать видимый интерес нужно к мальчику [не] её. А сейчас, видимо, у Кошелевой сбой системы случился. Та, слезами захлебываясь, из тёмной ванны выбежала в такую же темноту кромешную и на ощупь свой телефон нашла в простынях спутанных. А Серёжа не вовремя совсем зажигалкой щелкнул, девочкино внимание крадя. И глаза её огромные, наивные и разбитые в пламени зажигалки дешевой душу её обнажили. На секунду всего несчастную; на секунду вшивую, в которую огонь Кошелеву напугал до немого крика и до дрожащих рук, из которых телефон выпал гулко, ударяясь об кафель. В голове встал образ Вероники и страх её живой, который у той койки больничной можно было потрогать четко, линии его огладить. Девочка с волосами огненными в доме горящем, из которого её на руках вынесли кричащую и плачущую настолько громко, что мысли из головы вылетали. Девочка с каре растрёпанным чуть не убитая в собственном доме с простынью в обнимку и с сердцем разбитым внутри. Девочка с каре в простыни путается, об бутылки пива спотыкается и телефон с третьей попытки с пола поднимает, с дрожью совладать даже не пытаясь. Трущёв ей под дверью одежду оставляет и стучит неслышно почти два раза, пока Кристина [через раз] по нужным буквам на клавиатуре бьет, губы закусывая до боли. Девочка не высовывается по-началу; дожидается хлопка двери и звук эхом в ушах бьет, заглушая даже замок, который Крис проворачивает. А через десять минут Кристина руками дрожащими застегивает Сережину чёрную толстовку и в автомобиль ныряет, дверью хлопая негромко. Ещё через две Анисимов наконец газует, поглядывая на Кошелеву взволнованную. — Крис, — звонкий голос разлетается по закрытому пространству, режа уши, пока Кристина считает проезжающие автомобили в пять двадцать утра. Досчитывает было до двенадцати, как ладонь чужая твёрдо на коленке острой располагается. Кошелева тут же голову поворачивает, с глазами его встречается и ладонь тёплая с кожи обнаженной исчезает, — Замёрзла? — Курить хочу, — голову вбок наклоняя привычно, отвечает Кристина и даже улыбается чуть. Медленно, но верно в сознание приходит, назойливую Ронни из своей головы выбрасывает и наживую рану свою штопает. Макс ухмыляется немного, а потом скользит взглядом по шее обезображенной, меняясь в лице тут же. — Что эт… — Не твоё дело, — отрезает Кошелева, волосами тут же закрывая синяки зелено-фиолетовые. Макс успевает шумно воздух выдохнуть, сто одну теорию в голове прокрутить, как Кристина разбивает тишину немногословным, — Есть косметичка? — Дианы, — кивает головой Анисимов, пальцами постукивая по бордачку, что напротив девушки. Та тут же тянется к небольшой сумочке, в которой лишь тональник, тушь и смывка для макияжа. Набору такому улыбнуться Кристина не не может — знает сама, каково в душной машине трахаться, когда окна запотевают и тушь размазывается невозможно. Знает, что тональник у таких, как Диана, вещь первой необходимости, ведь скрывать клейма Анисимова, который хочет чтобы Видякина ему целиком и полностью принадлежала, необходимо просто, ведь девочку в почти шестнадцать, но фактически пятнадцать за подобное никто по голове не погладит. Кошелева знает это всё; улыбается лукаво, забываясь окончательно. — Откуда синяки? — почву под ногами выбивает Максим, когда девочка уже маскирует следы прошлого, ухмыляясь нагло. — А зачем Диане тоналка у тебя в машине? — кидает взгляд насмешливый девушка и из тюбика последнее выдавливает. — Думаешь я не определю? — не уступает Анисимов, вместо ответа вновь вопрос бросая. Хочет досказать очевидное: «Я знаю, как выглядят засосы, а как синяки», но все же сдерживается. Поддерживает немногословность Кристиной выстроенную. — Видно ты не любишь пожестче, — сдаётся Кошелева, но проигравшей себя не чувствует от слова совсем. Смеется хрипло, пыль в глаза напускает уверенно и молчание парня напротив расценивает как принятие. Ну не признаваться же, что синяки эти вовсе не Серёжей поставлены, а непонятно кем в попытке убить? Да. Не признаваться. /// — Я рядом, — скомкано сообщает [врет] Макс, облокачиваясь на машину. Девочка смеётся лишь, голову запрокинув. Руки к нему тянет, позволяет Анисимову холодные ладони согреть и шершавыми губами нежной кожи коснуться. С губ её чуть не слетает честное: «Ты пиздец как далеко», но все же не слетает и вместо этого Кристина выдаёт ложь ответную: — Я позвоню. А Анисимов, садясь в автомобиль, улыбается и сигарету докуривает. Перед последней затяжкой как обязательство произносит: — Буду ждать. И Кошелева улыбается тошнотворно, в сказке этой участвуя. Хотя скорее всего в цирке, конечно. В дешёвом цирке с шарлатанскими розыгрышами вроде «Я тебя люблю» и без сладкой ватой во время антракта. — Крис! — крик счастливый не заглушает даже машина отъезжающая, и Кошелевой приходится на сто восемьдесят градусов развернуться, дабы увидеть наконец лица, раздувшие скандал неимоверный из-за её уик-энда импровизированного в середине недели. Женя подлетает, на удивление, первой. Светится от счастья, а Кристина послушно смеется, обнимает подругу крепче обычного; врет тем самым, что скучала. Так же обнимает и Соломонову, выслушивая вкрадчивое: «Я так испугалась». Даже Софу к себе прижимает аккуратно, носом зарываясь в кудри тёмные. Играет безупречно, но на улыбку Назимы, тёплую-притеплую, игры её точно не хватает. Внутри щёлкает что-то и улыбка стремительно вниз ползёт, сопровождаясь непонимающим взглядом подруги. — Где ты была? — обеспокоено вместо приветствия от Назимы звучит, внутри все органы переворачивая. Она, блять, серьезно беспокоилась? Серьёзно переживала? Кристину душит осознание того, что окружение её подобно ей стало уже — пропитана каждая из этих четверых враньем и натаскана на милые улыбки под руководством Кошелевой Кристины Александровны. И здесь, наверное, место для аплодисментов дрессировки Крис, но сейчас Кошелевой просто противно до безумия. В глаза смотреть угольные, беспокойный тон слышать, видеть картинку одну лишь, выстроенную Джанибековой. — Я с Серёжей рассталась. Кошелева непрошеную влагу убирает, моргая часто. В носу щиплет неприятно, но куда неприятнее внутри; там, где придётся зашивать собственноручно, копаясь во всех блядских воспоминаниях. — Поздравляю, — добавляет Кошелева тихо; её «поздравление» ядом пропитано и надеждой на доверие остальных, — Ты же, блять, этого и хотела? Глаза в глаза и картинка не мутнеет — слезы отступают окончательно, позволяя Кристине искренним недоумением девушки наслаждаться. Исчезает в секунду всё абсолютно, кроме угольно-чёрных глаз честных-причестных с колебаниями непонятными и слабо сомкнутых губ. — Ты серьёзно? — врезается голос Софы негромкий, возвращая в реальность чёткую, в которой существует не только Джанибекова, смотрящая на неё с сомнениями, — Причём тут Нази вообще? — недоуменно Софа вторит, обезоруженную Назиму защищая, пока та с эмоциями совладать пытается и мысли свои в кучу собрать. — Вы в-в-в-стречались? В голосе мягком разочарование полнейшее; обида сильная-сильная в глазах, направленных на Кошелеву и той усмехнуться лишь остаётся, выплюнув издевку: — А ты не знала, — Кристина губу прикусывает, в улыбке наигранной расплываясь, — Я вас видела на вечеринке, Нази, — под дых Джанибековой бьет, взглядом испепеляя, — И то, насколько вы близко стояли, и то, как ты к его щеке прижималась, — девочка головой покачивает, взгляд уводя на Женю, смотрящую на эту всю картину заинтересовано крайне. — Я не знала, — едва произносит Джанибекова, беглым взглядом по подруге проходясь, — Не знала, Крис, не знала, — руку протягивает к девушке, но та лишь брезгливо назад ступает, губы кривя. — Я тебе не верю. Молчанием улица наполняется, напряжённость в радиусе метра распространяется, главенство занимает сейчас обида обоюдная. — Что ты вообще несёшь? — прерывает Авазашвили, взгляд кошелевский перетягивая, — Ты не появляешься двое суток, а потом в пять утра присылаешь смс-ку «Встретимся около сквера» и, вместо каких-либо объяснений, лишь путаешь всех, обвиняя непонятно в чем Назиму. Это что вообще за встреча друзей?! — взмахивает руками Софа раздраженно, не пытаясь даже совладать с голосом своим срывающимся, — Мы думали, чёрт, — брюнетка взгляд уводит вверх и губы облизывает, — что с тобой случилось что-то, что-то важное, что-то, ради чего в пять утра нам пришлось всем бежать к тебе. А ты, господи, даже вместо какого-либо объяснения лишь вновь нападаешь, — Соф замолкает резко, её за руку Илона хватает, перепуганная от крика подруги, что в голове застревает и пластинкой прокручивается. «…нападаешь вновь» «…путаешь всех» «…обвиняешь» «что это за встреча друзей?..» — Софа права, — аккуратно хватая девушку за руку, Илона говорит и на Кристину не смотрит почти. Вздыхает тяжко, в голове своей пазлы складывая всей этой истории, — Ты ничего сказать не хочешь? — глаза на подругу поднимает и старается не осечься. Старается говорить уверенно, как совсем недавно говорила Софа, заставляя задуматься по-настоящему. Но Кошелева с усмешкой лишь головой качает, в оцепенении точно находится. — Идите к черту. На ботинках делая резкий разворот, она движется вперёд уверенно и ладони холодные в карманы кофты Трущёва помещает, но и та, сука, не греет ни хрена. Грел бы, блять, Серёжа, которому она нахуй не сдалась. Грел бы-грел бы-грел бы, если бы все по-другому сложилось и с Назимой их дороги никогда бы не пересеклись. Но… Злость невозможная заполняет извнутри, Кошелева ладони в кулаки сжимает, ногтями в кожу мягкую вцепляясь. В спину летит ещё что-то колкое; Кристина слышит «Я не знала» дрожащее, которое у неё в голове застревает так же, как и, блять, Сережино: «А ты думала, что это навсегда?» И смешиваются их голоса, звучат яснее некуда, а асфальт перед глазами расплывается от нового потока слез. Кристине все так же больно.