о моих апрелях

цу ...Этот словно отлитый из чугуна мир, где все было неподвижно, кроме ветра, тенью падавшего подчас на серые леса, и где не жило ничего, кроме ароматов голой земли, был единственным миром, имевшим для него значение, ибо он походил на мир его души. Доён тихо закрыл книгу и посмотрел на меня. Я лежал с закрытыми глазами и почувствовал это. — Отлитый из чугуна мир, где всё неподвижно, кроме ветра, — повторил я громким шепотом. Доён потянулся поправить мне чёлку, спадавшую мне на переносицу и тотчас тихо лег рядом. — Не сравнивай себя с ним, — холодно заключил он. — Перестань мне читать художественные книги, — отрезал я. Доён не ответил. Больше он мне их не читал.

***

То ли дело философия. Приходилось вам знакомиться с ней? Я убежден, каждый человек, что тянется ввысь, карабкаясь по узкой лесенке собственных истин, встречает на пути сказанное когда-то мертвыми гениями и бессознательно подчерпывает себе чего-то из подлинной правды. Тогда она возвысит его выше; но не сильно высоко, потому как для этого человеку нужна собственная интерпретация правды. И тогда уже, наполнив сосуд своим потом и кровью, человек начинает не просто жить, а жить, осознавая. С некоторыми уважаемыми людьми, чьи работы в последствии читались мне Доёном, я встречался. В своём воображении, разумеется. И самое очаровательное в таких беседах было то, насколько по разному они интерпретировались моим представлением. С Хайдеггером мы познакомились в шумном подвальном помещении, напоминающее бар. Хоть и гул наполнял весь зал, мы сидели будто в отдельном логове, далеко-далеко, и я слышал, что он мне шепчет. Все они говорили в пол голоса, некоторые вовсе не имели привычки заканчивать предложение, переходя на несвязное бурчание под нос, но я, сидя напротив, всегда ощущал от них приятное благоговейное тепло. Звучит максимально странно и может быть даже неприятно, но честное слово, какая разница, если это спасало меня каждый день. На секунду сейчас я сравнил себя с Бомгардом, врачом из повести Булгакова, подсевшим на морфий, но сразу же спешу отмахнуться от этого. Художественная литература плохо действует на меня, а особенно русская. Мне бы взять себя в руки, перестать дрожать в сопереживании к герою, с которым себя ассоциирую, так он нет! он обязательно должен терпеть неудачи или вообще — умереть! И я, разумеется, умираю вместе с ними. Художественные произведения дарят попытку жить чужой жизнью, не своими глазами смотреть на незнакомые города, разрешают осязать близкие прикосновения вместе, но взамен они безвозвратно забирают это обратно, оставляя тебя с пустым сердцем. Книга заканчивается. Доён дочитал мне «Дорогому другу» Булгакова и я, помнится мне, рассердился на писателя ещё больше, узнав, что "рукопись на этом обрывается". Обрывается? То есть, в один момент, без заключений, он разбудил меня от фантазий, оставив у откровенно говоря разбитого корыта? Прекрасно, благодарю. И я устал умирать. В любом произведении мы бессознательно цепляемся за образы, липнем к фаворитам, не осознавая, что ассоциируем себя с ними. В этом определенно есть смысл — альтернативная жизнь это прекрасно! — но я устал умирать. Я возвращался в свою пустую жизнь и даже не мог принять того безумного факта, что стремления мои свелись к нулю. Я вернулся туда, откуда пришел? Сравнивать себя с прошлым и даже на мгновение разрешать себе думать о том, насколько сильно я стукнулся и почему до сих пор не вою от боли, меня пугали. Поэтому мне нужны были беседы. Беседы с теми, кто далеко не я и чтобы прилипнуть к ним было невозможно. Прилипнуть к философу невозможно, он ни в какой фантазии, даже самой дерзкой не станет мёдом. Всё они горькие и твердые, как их мысли. Доён вот начал с Декарта, потому как сам держал его работы у себя на полках, а потом ему пришлось записаться в библиотеку. Обсуждения у нас были не бурными: я уходил беседовать тет-а-тет в своё воображение и можно сказать оттуда не возвращался. Они все уходили почти сразу после того, как Доён переставал читать, и я оставался сидеть там один. Там, в воздухе было то, что я привык слышать, живя с Доёном: миндальная вода и кипарисовое масло, которое, как мне стало известно, использовалось как лёгкие воздушные ароматы, избавляющие от излишней тяжести. Да-да, я живу с ним. Эта информация кажется важной, чтобы подчеркнуть. Вообще, вам кажется, наверное, удивительным, то, как с лёгкостью я бросаю своё родное жилье и бессовестно уживаюсь с едва казалось бы знакомыми людьми. Я было дело нервничал из-за этого, дважды поднимал тему переезда, но Доён...нет, он не был против, он просто мне не помогал. — Без проблем, — говорил он, — только собирай свои вещи сам. И вызывай такси сам. И езжай сам. Сначала меня задел тот факт, как легко он согласился на это, а после я насупился при мысли, мол, ему абсолютно все равно на то, сколько всего мне придется делать одному. Он, помогающий мне день в день, сделал вид, будто проблемы не существует, и я на секунду позволил себе усомниться в его любви. Я уже говорил, что дурак и я всё ещё честен с вами. Доён ушел на кухню, где в принципе всё время прячется от меня, когда не хочет лежать рядом, и я, бывающий там ранее от силы дважды, пошел к нему, дабы обсудить его такое решение. Я нащупал дверной проем и неожиданно уткнулся ему в спину. — Я думал, ты сидишь здесь обычно, — зачем-то сказал я, попятившись назад. Он по привычному схватил меня за лопатки, чтобы я не повалился наземь и снова отвернулся. — Чего тебе? — Ничего. — Тогда иди. Я простоял в ступоре несколько секунд, после чего, даже отдав себе приказ двинуться с места, снова нашел себя вкопаным. Меня вдруг осенило: Как далеко я смогу пройти вот так? А потом я снова посмотрел на черный силуэт доёновой спины. Как далеко я смогу пройти вот так без него? Вот в чем вопрос. Конечно, я бросил затею уходить, хотя не представляю, как цинично смотрится со стороны то, как я оценил Доёна со всей его любовью впридачу. — Тебе не кажется, что я тебя использую? — он лежал со мной рядом, по традиции уступая мне свою подушку. Доён усмехнулся и тут я почувствовал, как он хочет взять меня за руку. — Я делюсь с тобой именно для этого, — отвечает. — Я ведь остаюсь только потому, что по другому не смог бы. — Хочешь сказать, ты совсем меня не любишь? Тут усмехнулся я. — Я этого не говорил. — А любишь? — С чего это ты задаешь такие вопросы? — С чего это ты отвечаешь вопросом на вопрос? Я смутил тебя? — Заткнись. Он зажимает мою руку в своей, разжимает и отодвигается. — Я ценю тебя, — последовало от меня. — Это не любовь, — его голос звучал холодно. — Я не знаю, Доён. Я не так много в жизни любил, чтобы знать. — Кого ты любил? В уме тотчас возникает Джехён. В какой-то момент мне кажется, будто вопрос задан неправильно, мол, не должно быть прошедшего времени, но я тут же ловлю себя на отчаянной попытке доказать себе, что все ещё способен на эту любовь. На самом деле вопрос правильный. — Я не разлюбил его, — сердито отвечаю я. — Просто... пока не знаю. Доён перелег на бок, уставившись на меня. — Поговори со мной об этом. Расскажи. — Зачем? — я перешёл на шепот. — Чтобы самому разобраться. Я вскинул взгляд на него и мне тут же захотелось взять его за руку. Я не знал, как он смотрит на меня, поэтому мне нужно чувствовать его касание. Тогда он нашел мою руку и сжал её снова. Я знал, что начну плакать, если попытаюсь, но черт возьми — действительно надо, потому что гложет, потому что давит больно и наверное, нужно научиться отпускать. — Я люблю его, но мне больно, — начинаю я. — Сомневаюсь, что это так работает. Думаю, он давно меня забыл. — Думаешь, того, кого любили, забывают? — Я...— я поджимаю губы, вспоминая как звонил в больницу к врачу и спрашивал, действительно ли он больше не работает. Старик ответил, что он уехал практиковаться в Пусан благодаря своему проекту и совсем вряд ли вернётся, если сложится. — Надеюсь...Н-не знаю, чего я хочу больше. Конечно я хочу, чтобы у него всё получилось, — выдыхаю и вдыхаю глубже. — Он заслуживает лучшей жизни, он- Доён гладит меня большим пальцем по ладони, успокаивая. — Он так много работал для этого. Может быть, у него там что-то получится с Беатрис, потому что... она- Мне было абсолютно наплевать на неё, но я зачем-то начал говорить об этом, вспоминая свои самые глупые догадки о том, что возможно у них давно что-то завязалось, и я просто мешал. — Я хочу- мне бы только знать, что у него все хорошо, — я несколько раз моргаю, избавляясь от застрявшей в ресницах слезы. — Если он не вернётся, значит, у него все хорошо. Пусть не вернётся, — зажмурившись, я припадаю лицом к подушке и плачу, повторяя: — Пусть не вернётся! Пусть не вернётся! — Тэён... — Я думаю только о себе, — виновато выдыхаю и шмыгаю носом. — То, что ты хочешь, чтобы он вернулся, не значит, что ты эгоист. — А что это ещё может значить? — Я заметил, тебе легче обвинить во всем себя, чем разобраться. Я охмурился в недоумении. — У тебя на то другие причины. — Доён снова поправил мне чёлку и заправил некоторые торчащие пряди за ушко. — Ты чувствуешь вину за то, что исчез и не хочешь оставаться для него кем-то, кого хочется забыть как страшный сон. — Чтобы я не был ошибкой в его жизни, — сипло прохрипел я. — Любовь не может быть ошибкой. Доён как всегда был прав, но иногда это не помогает. Я вытер лицо ладонью и повернулся к окну, откуда совсем немного светило солнце. — Не понимаю, зачем ты связался с таким дураком? — мой голос обновился и заметно затвердел после минутной слабости. — Лучше связаться с тем, кто знает о своём дурачестве, чем... — Ой, перестань философствовать, а. Доён прыснул со смеху. — Интересно просто, — заключает, — сможешь ли ты спасти себя. — Самому интересно. Спиной чувствую, как он улыбается мне в затылок и хочет меня обнять, но ничего не говорю. Я притворяюсь, что засыпаю, заворачиваюсь калачиком и он, накрывая меня одеялом, тихо выходит с комнаты.