о моих апрелях

14.06 ...Заметно, что всё своё умение прилично вести диалог я тоже растерял, да? Писать, конечно, в разы удобнее, чем рассказывать. Не подумай, не оправдываюсь. Некоторые вещи я говорю как есть, не обдумывая, поэтому моё повествование будет звучать правдивее. Оно будет чище, но... уродливее. У меня ведь уже нет времени и возможности обдумывать правду. (следует долгое молчание. вздыхает) В любом случае, те, кто будут это читать, должны принять мои извинения за свойскую манеру речи. Это хорошо, что вы ещё не слышите мой голос! Интонации... Люди читают одно, а рассказываю я о совершенно другом, поэтому в блоге было слишком много болтовни... Считайте, я сделал работу над ошибками и впредь постараюсь избегать каламбуров и скучных канителей в своём новом приключении. Ты уже записываешь? Заново или... Ага, ладно, дальше. Приключение... Все, что я рассказал о своей жизни в Бомбее может показаться неразберихой, и я сразу подтверждаю — не кажется. Я всё грезил, как этот водоворот заберёт меня с собой и я стану одним из тех, кто с гангреной на две ноги будет клянчить в узких проходах улочек на горбушку хлеба. До чего же глупыми бывают мечты, когда не дружишь с реальностью, правда? (лениво улыбается) Жара должна была осушить мой мозг, чтобы я перестал думать о своих ошибках; меня жутко мучила совесть, что я не послушал себя с самого начала и во мне правда горела надежда, что солнцу удастся быстро справиться с этим. Я думал, вонь всосётся в ноздри так, что я больше не смогу узнать ни единого нормального запаха на этой земле, да и всё моё тело, которое круглый год так легко сдавалось болячкам, должно было раствориться под натиском этих живых и вечно здоровых долгожителей. Я был блохой в муравьиной норке и всё ещё жил будто чего-то заслуживал. Я уверял себя, что ничего не стою и всё ещё доказывал обратное. Только сейчас, оглядываясь назад, я могу увидеть это. Меня связали знакомствами, которые я как бы нехотя поддерживал. На самом деле, они мне нравились. Конечно нравились. С пугающей улыбкой Юта, одиночка Сычён со сладостями из Гоа... даже немка выскочка. Все, с кем мне доводилось иметь дело имели что-то такое в своём роде, от чего мне не хотелось отказываться, даже несмотря на это странное внешнее сопротивление. Это похоже на то, как влюбляешься в протагониста! Уродливо - а глаз не отвести; противно, но нравится... Это противоречие преследовало меня повсюду. Я работал вне закона, хотя никогда по своей натуре не поддерживал такое. Это не травка, которая касается тебя и только тебя, и я не виноват, что у нас в стране она запрещена. Это(!) уже есть дело большой лжи. Это ложь нескольких тысяч, включая целые государства и моя опешенная совесть не могла не сгрызать от меня по чуть-чуть. Так неприятно тянуть всех вас в это болото, но послушайте, потому что я себя едва услышал тогда. Мне хотелось найти себе пристанище для таких, как я ничтожеств, а когда я туда попал, то понял, что из моего пустого чрева, оказывается, есть что ещё сдирать. И не такой уж я и ничтожный, получается... Тюрьма стала мне освобождением. Понимаете, а? Это не просто слова. В любом проявлении тюрьма станет свободой, если не знаешь, что делать со своей жизнью. Независимость — это кисло-сладкая конфета. Нужно очень хорошо покривляться прежде чем начать жевать с удовольствием. Моя совесть наконец ликовала, ощущая себя наказанной и самое главное — врать больше не было нужды. Делайте со мной что хотите — хаос покинул меня! ...Мы думаем, что знаем, чего хотим. Я опять философствовать собираюсь, берегитесь. (улыбается) Просто слушайте внимательно. Себя слушайте. Не давайте себе отбросить мельчайшее сомнение. Думайте, отчего оно есть в вас, иначе никак. Нужно понимать себя, чтобы идти дальше. Нужно учиться этому постоянно. В камере с такими же бессовестными и обездоленными как и я сам не нашлось того, с кем можно было бы обсудить свои проблески в мыслях, да и даже перекинуться словечком не было души. Из хинду я знал только парочку слов и то, все они были связаны либо с работой либо с едой из того пресловутого бара. Скучалось по человеческому разговору с Доёном, но я окончательное потерял на него надежду, когда стало известно, что не местных принято отсылать сидеть срок на родине. Я не знал этих законов. Откуда! И вот, мой стул в баре теперь займёт кто-то другой, думал я, и с Доёном мне больше никогда не увидеться, и прощай моя отчаянная попытка потеряться в этой большой стране. Только одна из этих мыслей была поспешной, но покамест это секрет! Будем держать интригу. За решеткой уже на родине со мной случилось кое-что хорошее. Представляете? Я же говорю, мне нравилось всё это. И не просто, потому что обеды вкуснее были и мыться давали. - В Корее вкуснее кормят? - Та везде дрянь. Но это всё мелочи. Мелочи. Что страшно в неволе, так это невозможность с кем-то поговорить. Больше ничего меня не волновало, просто мысли нуждались в том, чтобы с ними поделились. Да и сам по себе я — моя сущность псевдо одиночки — истосковалась по элементарному человеческому теплу. И я получил его, но, правда, в виде невероятно смазливого сокамерника. Всё-таки получаил, даже не смотря на то, что первый наш диалог-знакомство вообще не сросся. Как помню... Я смотрю на него немного свысока, потому что его лицо напоминает мне ходячую рекламу по обучению пикапа. Презирающе, потому что это отвратительно. ...Его манерно вытянутая ладонь ко мне, выдержанный взгляд — он, знаешь... он вёл себя так, будто учился этому. А он и учился! Я не пожал ему руку, потому что ну кто вообще тянется пожимать руки в тюрьме? Разве что если предварительно плюнуть в ладонь, не знаю. Но парень не смутился, стал заводить разговор, спрашивал про распорядок дня, всё такое, а потом вдруг спросил знаешь что? Есть ли у меня защитник. Защитник! Я так посмотрел на него... чуть не рассмеялся, но его лицо было таким серьезным... «Тебя ещё ни разу не насиловали здесь?» — вот так в лоб спросил. Ну пиздец, ахахаха, я так оскорбился, что не думая замахнулся на него. Не думая не в смысле как я мог, а в смысле моё тельце, — представьте меня, этого планктона на спичках — по сравнению с двух метровым коренастым парнем... Сами понимаете. «Я Лукас»! «Я Лукас, говорит, и я теперь буду твоим защитником». Парень явно не в себе, ничего не скажешь. Я скорфузился конечно, но не подал вид. Ну и хуй с ним, правильно? Небось принимает что-то вот и несёт всякое. — А он что? — А он не шутил. В моей жизни ни-че-го не меняется, замечаешь? Я живу себе спокойно и тут появляется какой-то ОН, такой себе. И лицо такое «Ну привет. Теперь мы друзья и мне плевать, что ты думаешь об этом!» Замечательно! У меня не было ни одного нормального знакомства с тем, с кем я в будущем очень хорошо корешился. Ну как это понимать? Почему не как у людей? С Доёном я познакомился в кафе, да и вообще первое время мы переписывались через салфетки, а потом он обосрал меня при первом же контакте. (смеется) Кхм (...) Ты понимаешь? Я смотрел на Лукаса и просто в упор... в упор не понимал — за что! Всё начиналось с того, что он отдавал мне своё обеденное яблоко, аргументируя тем, что он их ненавидит. Они гнили у нас в камере, потому что я тоже их не очень-то и переваривал, но этот жест с его стороны было уже вроде подачки. Я отбивал нехотя. Закончить за меня работу в цехе? Ну, раз тебе больше нечем заняться... Делиться со мной книгами, которые на встречах присылает ему сестра? «Да бери, она мне всё равно не нравится». Потом я принял конечно. Это было слишком благородно с его стороны. Я открылся на разговор и спросил его в чём дело. Давай поговорим как взрослые люди, всё такое. Его чистейшие, буквально детские глаза сбрасывали ему десяток, но как оказалось, это были просто заученные наизусть маневры. Он был старше меня. На лицо он выглядел как первокурсник, —и телом и лицом — и при этом в его внешней молодости он сохранил эту самую опытность взрослого. Его губы вот-вот должны были улыбнуться, но он собирался сказать мне что-то серьезное, поэтому не мог себе этого позволить. В конечном итоге он попросил меня. Что именно он хочет, я должен был догадаться сам. Я вообще ни о чём не думал. Он не смотрел на меня и я не видел, на что во мне он нацелен в тот момент, и отгадывать было очень неловко, потому что в любом случае... он что-то от меня хочет! Я предложил очень глупое, но самое безобидное: « Хочешь поговорить со мной о чем-то?» Он ответил, что в каком-то смысле да. Согласись, звучит очень интересно. В каком-то смысле... В каком смысле люди могут разговаривать? Я попросил подсказку, он подозвал меня сесть ближе. Опережая предположения, нет, он не поцеловал меня. Он взял мою руку и приложил под рубашку, на горячую грудь, под сердце. У меня ком в горле застрял. Это было очень... странно. В камере ещё один сидел, и наш разговор полушепотом, среди бела дня... Всё клонило к чему-то интимному, но в то же время всё вокруг отрицало это. Вот я и разрешил. Он запустил руку под мою рубашку, а моё сердце забилось как птица в клетке. Ой, блять, как вспомню. (прикрывает лицо руками) Его рука такая широкая на моей тощей груди и она вздымается, я не в силах сделать вид, что меня это не возбуждает. Да, черт возьми, меня это возбудило! Мне так стыдно стало, я весь осел. Так неловко рассказывать. (...) Не стану вдаваться в подробности, скажу только, что отношения наши стали намного мягче и ближе. Ему удавалось удерживать дистанцию и всё ещё вести со мной отменный диалог о чем-то занятном. Сам он, к слову, был задержан за незаконную практику тантрического секса. Рассказать такое было для него откровением. Забавно и пугающе одновременно, ведь я даже не знал, что такое этот тантрический секс. А это я вам скажу, что это очень интересная практика! Не смейтесь только. Это не просто животные позывы, которым достаточно руки, чтобы обезвредить источник - это духовное действо, процесс воссоединения души и тела, слияние двух начал в одну бесконечность. Это достижение гармонии. Не смейся! Лукас рассказывал это с таким умиротворением, что я невольно кивал каждому его слову. Я почувствовал наконец какую-то связь, какая бывает меж людьми разными, когда вы далеки и близки одновременно. Я стал доверять ему, потому что он доверял мне и отвечать ему взаимностью было совсем необременительно. Мы не были друзьями... Это была связь. Своего рода сумасшествие с моей стороны. Слушать... и читать это будет возможно смешно и неудобно, оттого, как это разнится с привычной развилкой наших жизненных путей, но Лукас занял место в моём становлении тем, кто я есть сейчас, поэтому я обязываюсь его упомянуть. Все мы в своей жизни должны повстречать кого-то не от мира сего, чтобы позволить своему привычному мирку потерпеть поражение. Пусть однажды мир разрушится. Он должен. Нужно его ломать и строить с новыми мыслями, если хочется жить, а не преть. Чем-то Лукас был схож с Доёном. С ними я не гнался за жизнью, а учился глотать её с удовольствием. Мне не хотелось свободы и я не считал дни до освобождения. За решеткой у нас было много времени подумать и уделить время самому себе. Работа, отдых, сон, еда... - Условия тебя не смущали? Это ведь совсем не романтично, как звучит на самом деле. - Я любил представлять себе, что я буддийский монах, живущий по самым строгим канонам, - улыбается. - Как говорится, не можешь изменить ситуацию, измени отношение к ней! А когда у тебя есть кто-то, кто поддерживает твой дух, это всё очень легко. (...) Лукас... мне повезло с ним. Я сожалел, что вышел раньше. Разлука с ним далась мне тяжело, и я знал, что должен был сидеть намного дольше, но какого-то черта меня отпустили под залог, а я ничего не мог с этим поделать. Я будто бы предал его. Оставил его одного. А мы... мы нуждались друг в друге. А что я мог сделать. Тебе приказывают собрать вещи и выводят без всякой огласки. Никаких прощаний ни с кем. (...)Он обиделся на меня, что было ему не свойственно. Что я мог сделать... Я приходил к нему на свидания, а он не хотел меня видеть. С тех пор я потерял его. Не знаю, где он сейчас. Не знаю. (...) 27.48 29.08 Это был Марк - тот, кто забрал меня под залог. Братец спаситель. Иисус Христос, к которому я относился с максимальным пренебрежением. Я отвык от него, отвык от осознания того, что у меня есть ещё кто-то. Казалось, я растерял всех. Прошло приблизительно года два с момента, как я покинул Сеул и сделал попытку расстаться с прошлым, и отчасти, после того, как я увидел лицо Марка - такое привычно взрослое и...непривычно посредственное - мне показалось, что попытка всё же удалась. Я не скучал по нему ни капли, хотя и прощались мы достаточно слезливо. Я вдруг понял, что в разы приятнее мне было бы встретиться с Алишой, с которой нас не связывало детство и прочие грёзы типа вишневого глазированного батончика. Все, кто читал предыдущую историю, а я думаю это и все, кто читает эту, прекрасно помнят какими неоднозначными были наши отношения. Я был благодарен ему за заботу, а иногда эта его забота отравляла мне жизнь. Конечно, он всегда хотел как лучше. Однако, я не могу вспоминать о нем без горечи. Он вытащил меня из тюрьмы, а я не мог сказать ему за это "спасибо". (...)Мы молчали всю дорогу, я даже не взглянул на него. Дома никого не было. Мне кажется, он специально отвез Алишу с... дочкой к свекрови, чтобы они не видели меня. Это не было обидным - выглядел я, наверное, пугающе, учитывая, что зеркала в тюрьме не было и я ума не прикладывал насколько всё плохо. Отлично помню, как радовался ванне (улыбается). Цивилизация дала нам столько всяких штук, чтобы быть счастливыми! Я лежал в теплой водичке, пар вокруг меня благоухал цветочными ароматами... Буддийский монах во мне раскис, я превратился в простого человека, радующегося из-за внешних мелочей. Ну, что с меня взять! Монахом я мог быть только в фантазии... в реальном мире столько всего забирает наше внимание, что невозможно оставаться в себе вечно. (...) - Вы поговорили? С Марком. - Конечно. Пришлось. Он справлялся на кухне, когда я вышел с ванны. У меня не было другого выбора - я присоединился к его компании. Он накрыл стол, сел напротив и уставился. Я спросил зачем он меня забрал, он сразу фыркнул мол "лучше бы спасибо сказал, а вообще, это твои друзья постарались." Я сначала не понял. Что, неужели Доён и вся эта кучка в баре решили мне помочь? Но Марк принципиально не стал уточнять. Как я понял, тот, кто это сделал, не хотел, чтобы я знал об этом. Марку на мое освобождение было срать. Он удивился, что зрение моё в порядке, но даже с этим фактом он не выразил никакой радости за меня. - Как его, кстати, восстановили? - Восстановили в Индии уже. Доён постарался. Удивительно, но с медициной в этой стране всё в порядке. Он сам настаивал на этом, хотя мне было абсолютно всё равно. У него были причины нервничать: в Индии без глаз, как без ног. Это бы было равносильно той же гангрене на две ноги. Я прошел курс лечения, прошел терапию в семь этапов и спустя четыре месяца стал свыкаться с вернувшейся картинкой перед глазами. (...) Но... зрение, я вам скажу, штука не принципиальная. Да, безусловно, видеть это прекрасно, но и не видеть - тоже! Тебе ведь приходится смотреть во внутрь, учиться заново, осознавать процессы в своей черепушке и контролировать их. Зрячий человек не знает о них, они протекают без его вмешательства. О какой свободе выбора может идти речь... Человек раб прошлого опыта. Вот как он привык, так и поведут его ноги. (...) Так и прошла моя жизнь! Так и проходит всякая, лишенная мужества. (...) Я вот тоже... смотрел на Марка и видел только отголоски несчастного прошлого. Это очень важная особенность мозга. Мы защищаем себя от чего-то, ориентируясь на прошлых ощущениях. Но... Нет, с людьми эта хрень работать не должна. - Почему? - Потому что... потому что человек не огонь, от которого можно ждать только ожёг, приблизившись. Человек это калейдоскоп! Нельзя шарахаться от него как от него из прошлого. Важно давать шанс. Сказать, сделать - показать себя снова. Понимаешь... Мне было сложно дать Марку шанс восстановиться в своих глазах. Он пошутил про мой возраст, и это было обидно. Да, я старый! Но можно не упоминать об этом? И так не по себе... Однако, я словил себя на мысли, что пошутил бы Доён, я бы иронично улыбнулся и через пять минут забыл. Сказал бы такое Сычён, я бы даже носом не повел, потому что на правду не обижаются. Так какого черта... Слова имеют значение, если их говорит тот, кто имеет значение. Вот и вся соль. Фу, какая неприятная эта соль. Это же получается, я обижался на него не из-за слов, а просто оттого, что он Марк! Так делают взрослые люди, да? Хахахаха (...) Хорошо, что я это понял. - И что было дальше? - Дальше... дальше был день рождения. Марку исполнялось двадцать пять. Тогда дождь лил как из ведра. Я весь день не мог бросить улыбаться - всё вспоминалось, как нас выводили под открытое небо с кусочком мыла. Я думал, о, неужели я дожил до того времени, когда дождь для меня - просто дождь, от которого полагается прятаться. Не верилось (...) Я, как и остальные гости, был приглашен на вечер. Алиша сказала, что первую половину дня они будут заняты семейными делами, поэтому мое предложение помочь с едой и уборкой было отклонено. Я явился к шести. С купленной пластинкой backstreet boys, которых я часто слышал у Алиши на кухне во время готовки, и бутылкой вина я шел без зонта. Открыла мне Шерил. Я обнял её. Она ужасно выросла, но улыбалась также как и всегда: сильно зажмурившись и с ямочкой на левой щеке. (тыкает указательным в щеку, улыбается). Алиша принесла мне халат и спряталась в другой комнате, развесить мою рубашку и насквозь промокшие брюки. Я подошел к Марку со спины, плотно сцепил руками. Он замер, а потом обнял мои руки в ответ. Его спина была теплой, а волосы ещё пахли шампунем. Он взглянул на меня через плечо, улыбнулся краешком губ, и я ему в ответ, а потом мы засмеялись. Я вручил ему пластинку, он смутился, но поставил на проигрыш. На фоне медляка мы сели за стол, но есть сказали не спешить. Они ждали еще одного гостя. О, господи, я сидел и думал кто же это. Неужели подруга Алиши или Марк с кем на работе подружился. (смеется. долго смеется) Ждал-ждал, думал-гадал и пришел. Пришел он. Я услышал его голос с прихожей и сразу осел. Так неожиданно и в то же время какой глупый я был, что сразу не понял. Оба покосились на меня, ожидая реакции, но я быстро пришел в себя и они не успели заметить смятение на моем лице. Поднялся вместе с ними и как ни в чем ни бывало пошел встречать гостя. Он не сразу меня заметил. Я стоял позади всех, в тени коридора. В отличие от меня он пришел с зонтом, не намок ни разу. Снял с себя пиджак, вручил подарочек в красивом пакетике... Я подошел к нему, стараясь не рассматривать сильно, потому что он изменился, вырос будто, или я отвык, не знаю... хотелось как-то смотреть на него долго. Он выглядел удивленно, в смятении, не зная, что сказать. Я прочистил горло, изобразил полуулыбку и поздоровался. "сто лет не виделись" - что-то такое сказал и хмыкнул, будто ничего необычного не происходит, и он улыбнулся в ответ - сладко улыбнулся - будто действительно всё хорошо. Алиша что-то вдруг сказала, потом взяла нас за руки и повела к столу. Возможно, я был немного в ступоре, оттого и не помню её слов, но знаю, что виду я не подавал. Я смотрел куда угодно, только не на него: на еду, на вилки, в зашторенное окно, на смятую в углу скатерть... куда угодно. Так боялся встретиться с ним взглядом. Его глаза стали другими (голос притих) они потемнели. Они теперь свежие и устойчивые, как у настоящего взрослого парня. Три года назад они были не такими... я их не боялся. Но теперь они как мартовское море: даже пятки не помочишь - холодно. Я смотрел в свою тарелку и иногда на Марка. Всё время я был в напряжении. Одни его глаза довели меня до такого состояния. Черт знает, чего я боялся. Мои старые амбиции и пренебрежение, которым я плевался в телефон во время наших разговоров вдруг умялись, и мне стало за них стыдно. Да, мне было стыдно. Я говорил с ним, как с глупцом. Послал его, как недалекого мечтателя. Мол "разбирайся сам". А он и разобрался. Он вырос... И теперь мне нужно было разбираться, потому что... пренебрёг я не им, не его чувствами. Это было наше. Я отрезал от себя наше, и там - часть меня, она заныла. Неудивительно. Проснулась совесть и вина. Проснулась так, что взглянув в глаза, сразу бы всё стало ясно. И я сидел и прятал их. (...) Пришла моя очередь сказать Марку тост. Я с пустой головой поднялся с места, медленно поднял со стола бокал и обвел взглядом стол. Я словил его взгляд на себе. Все смотрели на меня, но собраться я не мог из-за него. Знаешь, что я сказал? То же, что мне говорили парни в мои тридцать. Глупо, конечно. Истории у нас разные и... это было не к месту. Я просто не мог справиться со своим волнением. Просто не мог. Попытался выйти из ситуации, дополнил всё это банальным пожеланием про счастье дочки, мол " что еще нужно молодому отцу" и поднёс свой бокал к ему, чокнуться. Все встали. Его тень напротив сразу надавила на мои колени. Я был ниже его, но теперь... всё теперь давило на меня с новой силой. Я почувствовал себя таким слабым, будто ничего и не менялось. Будто он всё тот же врач, а я всё тот же немощный больной. По правде говоря, так оно всегда и было. (...) Мы встретились взглядом только после четвертого бокала. Алиша с Марком танцевали в коридоре. Будто бы специально оставили нас наедине. Но с нами была Шерил. Моё спасение! Я плёл ей косички как можно медленней, чтобы занять время. Он сидел в телефоне. А потом косички всё таки заплелись. Я взглянул на него аккуратно. Он будто бы ждал этого - моментально оторвал глаза от экрана. - как жизнь? - на автомате спросил я. Такой посредственный вопрос, знаешь, просто лишь бы что спросить. А он отвечает "потихоньку" и я понимаю, что... я просто всё понимаю. Было бы всё в порядке, он бы так и ответил "хорошо, а твоя". А ведь он даже не спросил про мои дела. Значит, всё было не в порядке. Он бы не стал выдерживать паузу, иронично улыбаться. Я чувствовал, что это был удар под дых и что я сам в этом виноват. Я весь вечер готовился к тому, чтобы попросить у него прощения за то, что было. Я просто не знал, как ещё можно избежать этого напряжения. Думал, раз мы теперь увиделись, нам нужно забыть прошлое и двигаться дальше. И вообще мне хотелось с ним нормально поговорить. "может быть, мы останемся друзьями" - я думал, я предложу ему. Но я не смог ничего из себя выдавить кроме "извини". Под вечер он заказал нам такси и мы стояли под его зонтом на улице. Дождь заглушил это и мне пришлось повторить громче. - прости, что всё так получилось, - хватило смелости на целое предложение. Он взглянул мне в глаза и тепло улыбнулся. говорит: - забыли. столько лет уже прошло. И всё. Так легко! Я выдохнул и улыбнулся ему в ответ. "-значит, друзья?" и он засмеялся. "-такси приехало. пошли." В машине играла песня Плацебо, очень красивая, я не мог перестать улыбаться. Джехён смотрел в окно, а я смотрел на его затылок. - Джехён, - он обернулся так, будто знал, что я смотрел на него всё это время. Я предложил ему встретиться на днях, поболтать. - Я занят, - спокойно ответил он. - Потом как-нибудь, - и улыбнулся, будто бы это не должно было меня обидеть. А может быть и не должно было... Но меня кольнуло. И я больше не хотел улыбаться. 38.56