4
25 октября 2018 г., 20:21
[сейчас]
Юнги не может перестать думать о вирте. О телефонном звонке. О том, как звучал голос Хосока, когда он сказал «кончи для меня, сладкий». Каждый раз, когда Юнги об этом думает, он не может сдержать дрожь.
«Я хочу тебя внутри себя», — сказал он Хосоку. «Хочу, чтоб ты меня трахнул». Это так тупо. Они спали вместе уже несколько раз, но самое большее, до чего они дошли — это отсосы. Обычно это вообще ничего не больше взаимной дрочки. Они даже не видели друг друга без одежды; не были внутри; не трахались.
«Я хочу тебя внутри себя».
Это правда.
Есть ещё кое-что, о чём Юнги думает слишком часто: пальцы Хосока, его язык, его член внутри него. Хосок на нём, сверху, втрахивающий его в диван, пол, матрас. Первый медленный толчок, боль, растяжение, прекрасное чувство наполненности. Член внутри него, пальцы, оставляющие синяки на его бёдрах, губы на его шее.
Губы на его губах.
Это так тупо.
Они об этом не говорили. В тот день Хосок приехал к нему, Юнги ему отсосал, и какую-то секунду (всего лишь секунду) казалось, что, возможно, сейчас произойдёт что-то ещё. Что, возможно, они переспят по-настоящему. Или что, возможно, Хосок наклонится вперёд, возьмёт лицо Юнги в свои ладони и поцелует его жёстко и глубоко — именно так, как Юнги нужно, чтобы его трахнули.
Но потом сосед Юнги по квартире возвратился домой и начал возиться на кухне, портя всю атмосферу.
Они об этом не говорили.
Ему становится всё труднее даже смотреть на Хосока (на Хосока, с которым он дружит на протяжении вот уже пяти лет), при этом не думая «я хочу, чтобы ты прижал меня к полу, вставил мне и трахал до тех пор, пока я не забуду собственное имя».
Так неловко.
В октябре Тэхён и Чимин тащат его вместе с собой в клуб в Итэвоне. На этот раз могут прийти все: Намджун с Джином, которые кружат вокруг друг друга вот уже целую вечность, Тэхён с Чимином, которые очень быстро перешли от обычных поцелуев время от времени до совместного быта, Чонгук, который наверняка был натуралом, но всегда был готов попробовать что-то новое, и Юнги с Хосоком, между которыми… что-то есть. Много всего, но при этом — ничего вовсе.
Клуб называется «Сладкие мальчики» — весьма прямолинейно. Но, по словам Чимина, там дешёвый алкоголь и хорошая музыка, так что Юнги позволяет себя утащить.
(Готовится он вместе с Хосоком. Хосоком, который решает надеть узкие кожаные чёрные штаны и свободную белую футболку, из-за которой его загорелая кожа светится золотом, и он выглядит, как первоклассный грех. Юнги смотрит на себя, одетого в джинсы скинни и обычную чёрную футболку, в зеркало, и думает «с какого хуя ему тебя хотеть». Затем Хосок выходит из ванной и говорит «Классно выглядишь, хён!», так дёшево, будто это для него не значит ничего, будто они всего лишь друзья и он ни разу не доводил Юнги до оргазма, и Юнги почти что передумывает идти.
— Ты же понимаешь, что это гей-клуб, да? — говорит он, смотря на Хосока через зеркало.
Хосок закатывает глаза.
— Да, Юнги, я как-то догадался, что клуб под названием «Сладкие мальчики» в Итэвоне рассчитан на определённую категорию клиентов. И ещё — нас пригласил Чимин. Чимин.
— Я просто решил напомнить.
— Чувак, — говорит Хосок. — Во-первых, я танцор. Я уже привык проводить большую часть своего времени, будучи окружённым потными полуголыми мужчинами. Во-вторых, буквально все мои друзья в какой-то мере нетрадиционной ориентации. Кроме, может быть, Чонгука, но он вообще не считается.
«Но ты — тоже нет», — думает Юнги. «Тебе нравятся девушки. Ты ни разу даже и не думал заглядываться на парней».
— И в-третьих, — продолжает Хосок. — У меня очень хорошо получается пить, танцевать, выглядеть сексуально и быть в центре внимания. Так что обещаю тебе, что не убегу с криками, если какой-то чувак попытается до меня дотронуться. Окей?
— Окей.
— Класс, — говорит Хосок, складывая пальцы пистолетиками, и улыбается. — Теперь надевай свою кожанку и пойдём.
— Мою кожанку?
— Доверься мне).
В «Сладких мальчиках» всё примерно так, как и ожидалось: громко, душно, пахнет потом, с разноцветными прожекторами, диско-шаром и подсвеченными неоном бутылками алкоголя за баром. Звучат громкие басы, танцпол полон людей — женщин и мужчин там примерно поровну — и Юнги уже чувствует отголоски начинающейся мигрени.
Под «хорошо провести время» он понимает отдых в студии. Или тихую ночь где-нибудь дома, с красным вином и просмотром фильмов. Новый душный клуб в центре Итэвона — это не его.
Словно почувствовав сомнение Юнги, Хосок хватает его за запястье и ведёт его вокруг танцпола прямо к бару. Остальные следуют за ними, причём Чимин уже пританцовывает в такт музыке. Даже тогда, когда они подходят к бару, Хосок не выпускает его запястье из рук.
— Что ты хочешь? — спрашивает он, перекрикивая музыку. Его губы проходятся по уху Юнги. — Выпить?
— Да, — мрачно отвечает Юнги. — Текилу.
Хосок смеётся. Чимин уже подзывает бармена, заказывая Рыжую Шлюху, из-за чего Джин бьёт его по ладони, а Тэхён чуть не падает от смеха. Намджун уже смотрит на их маленькую группку с тем обречённым выражением лица, которое обычно означает, что он понял, что этой ночью будет на позиции Ответственного. Обычно они с Джином делают это по очереди.
(— Почему вы никогда не просите меня? — однажды спросил у Намджуна Юнги. — Я второй по старшинству. Разве я не должен за всех отвечать?
— Хён, — сказал тогда Намджун. — Ты к ним слишком мягок. Ты бы простил им всё, что угодно.
Хоть ему и очень хотелось, Юнги не мог с этим поспорить).
— Текила! — орёт Хосок, раздавая всем по бокалу вместе с дольками лайма. Запах лайма — кисло-сладкого и липкого — напоминает о кухонных стойках, виски в красных пластиковых стаканчиках и ладонях Хосока на его бёдрах. Хосок отдаёт напиток ему, и на одну горячую, наэлектризованную секунду они встречаются взглядами, и Юнги задаётся вопросом, думает ли Хосок о том же.
— Пей-пей-пей!
Они начинают с двух рюмок. После этого Хосок заказывает текилу санрайз, потому что это Хосок, а Юнги заказывает виски, и они вместе с Намджуном облокачиваются о барную стойку и смотрят на то, как танцуют другие. Чимин, Тэхён и Чонгук держатся за руки, танцуя в маленьком круге, подпрыгивая, хихикая и иногда двигая бёдрами под бит. Хосок с Джином устроили что-то вроде танцевального поединка неподалёку; он, в основном, включает в себя очень много волновых движений от Хосока и очень много дэбов и тряски задницей от Джина.
— Что между тобой и Хоби, братишка? — спрашивает Намджун.
Юнги чуть не захлёбывается виски.
— Прошу прощения?
— Ты знаешь, о чём я. Вы ведёте себя по-другому.
— В смысле — по-другому?
— Не знаю. Что-то не так, типа вашей энергетики, — Намджун делает большой глоток воды и бросает взгляд в сторону танцпола. Его глаза останавливаются на Джине, который сложился пополам от смеха; радужные огни падают на его тёмные волосы и рассеиваются. Несколько мужчин неподалёку от них перестали танцевать только для того, чтобы начать в восхищении на него пялиться. Джин так влияет на людей. — Я знаю вас обоих уже несколько лет, чувак, я это вижу. Вы трахаетесь?
В этот раз Юнги и вправду захлёбывается.
— Нет!
— Значит, да.
— О боже, — Юнги допивает остаток виски и подаёт знак бармену, чтобы он заново наполнил его бокал. — Я не собираюсь с тобой об этом говорить.
— Мне стоит начать волноваться?
— Боже, блять, Намджун. Нет, тебе не нужно волноваться, потому что я взрослый мальчик и сам, блять, смогу с этим справиться.
— Но ты же был в него…
— Как дела у вас с Джин-хёном? — перебивает его Юнги, впиваясь взглядом в его лицо. — Ты как, собираешься рассказать ему, что влюблён в него вот уже три года, или…
Намджун хмурится, глядя на свою воду.
— Это было ниже пояса, чувак.
— Ну да, блять, весь этот разговор был ниже пояса.
— А вот и нет, потому что если вы с Хоби вправду трахаетесь, то твои к нему чувства не абсолютно безнадёжны. Что прямо противоположно моим чувствам к Джину, которые представляют из себя, в общем-то, непрекращающийся Сизифов труд с мазохизмом и самобичеванием.
— Может, прекратишь самобичеваться? Жутко натирает спину.
— Ты просто посмотри на него, — Намджун указывает в сторону танцпола, где Джин снова начинает танцевать. Он выглядит по-дурацки и неуклюже, у него совсем нет чувства ритма, но при всём при этом он умудряется оставаться невыносимо, невероятно красивым, настолько красивым, что люди останавливаются только для того, чтобы на него посмотреть; настолько красивым, что школьницы фотографируют его на улице, когда думают, что он их не видит, и отсылают эти фотографии своим подружкам с подписью «КТО ЭТО???????».
— Я и так смотрю, — говорит Юнги. — Чувак, это всего лишь Джин.
— Джин — это не «всего лишь», — говорит Намджун, так тихо, что Юнги едва слышит его через музыку.
Но Юнги его слышит, и Юнги его понимает.
Хосок — это тоже не «всего лишь».
Он там, виднеется в море потных тел, танцует рядом с Джином. Его глаза закрыты. Иногда он становится таким — тогда, когда басы замедляются до ритма сердцебиения, и он просто чувствует, позволяет себе двигаться под этот ритм, как будто музыка — это океан, в который он погружается. Его глаза закрыты, его лицо поднято вверх, к потолку. От него становится плохо. Но у Юнги было пять лет, чтобы привыкнуть к лицу Хосока. Восемь месяцев, чтобы привыкнуть к его телу, чтобы прекратить чувствовать себя так, словно ему дали под дых, каждый раз, когда у Хосока задирается футболка.
Привыкнуть к тем частям человека, которые не видно, сложнее всего. Частям, что внутри. Иногда Юнги думает, что он узнал о Хосоке всё, что может, а потом Хосок что-то делает, или что-то говорит, или просто-напросто как-то по-особому смеётся, и это заново ошеломляет Юнги. Он может сколько угодно изучать тело Хосока, узнать о каждом его шраме и запомнить, как именно двигаются мышцы под его кожей, но он не может сделать то же с его сердцем.
Он — это не «всего лишь».
Юнги приканчивает второй шот виски. Затем Джин, с розовыми щеками, потный и хихикающий, подходит к ним и тянет их обоих за собой на танцпол.
— Хватит быть такими скучными! — кричит он, пробираясь сквозь толпу. — Потанцуйте со своими друзьями!
Он почти не упирается, да и, в любом случае, он уже выпил четыре шота. Он позволяет Тэхёну схватить себя за руку; он позволяет себе начать двигаться под басы, отдающиеся в его груди. Он себе позволяет.
Время становится жидким и разноцветным, как капли дождя, которые катятся по стеклу окон машины в ночное время, вбирая в себя желтый свет уличных фонарей и фар. Юнги кружится, подпрыгивает и открывает глаза, видя отблески от диско-шара. Чимин и Чонгук повисают друг на друге, смеясь, пойманные в стоп-кадр. Намджун изображает робота. Джин смотрит на него глазами, светящимися от чистейшей пьяной нежности, а потом подходит к нему и обвивает руками его талию.
«Ты — единственный, кто думает, что это безнадёжно», — посылает Юнги мысленный сигнал Намджуну и снова теряется в музыке.
Он чувствует ладони на своей талии.
Крепкую грудь против своей спины.
Юнги вздрагивает от неожиданности, распахивая глаза, и Хосок смеётся:
— Это всего лишь я!
— Не «всего лишь», — говорит Юнги заплетающимся от алкоголя языком.
— Что?
— Ничего.
— М-м, — ладони Хосока скользят от его талии к его бёдрам, и кончики его пальцев проходятся по коже над его джинсами. Когда Юнги вздрагивает, Хосок смеётся ему в шею и притягивает его ещё ближе.
— Знаешь, на тебя смотрят.
Юнги фыркает.
— Это неправда.
— Правда! Я же говорил, что косуха — это отличная идея.
— Ага, — выдыхает Юнги, позволяя себе опустить голову назад, к Хосоку на плечо. От него так хорошо пахнет, и он так хорошо чувствуется, тепло, твёрдо и по-мужски. Его пальцы поглаживают низ живота Юнги через футболку.
Они остаются в таком положении некоторое время, просто покачиваясь вместе — Хосок устраивает свой подбородок на плече Юнги. Ничего больше — они только прижимаются друг другу. Ладони Хосока остаются на месте. Юнги держит Хосока за предплечья, готовый отпустить в любой момент, будучи неуверенным, что именно ему делать со своими руками.
А потом песня меняется на что-то, чего Юнги не узнаёт, из Топ-40 — на что-то медленное, более чувственное, с басовой партией, истекающей теплом и сексом — и пальцы Хосока дёргаются.
У Юнги сбивается дыхание.
Судя по тому, как Хосок притягивает его поближе и пристраивает бёдра к его заднице, он вовсе не один. Ладони Хосока опускаются на пару сантиметров ниже. Теперь кончики его пальцев проходятся по резинке его боксеров. В ответ Юнги вытягивает руки вверх и назад, перемещая их с его предплечий в его волосы. Он впивается ногтями в кожу его головы, зная, что это сведёт его с ума.
— Мелкий засранец, — шепчет Хосок ему в ухо.
Юнги не в чем раскаиваться.
— Ты первый начал.
— Я и закончу.
— Надеюсь на это.
Хосок, кажется, принимает это за вызов. Он начинает медленно притираться к его заднице, так, что их тела превращаются в одно большое и тёплое целое. Он крепко обвивает Юнги за талию. Отдалённо Юнги понимает, что они в центре танцпола — да, в гей-клубе, но их, всё же, окружают люди, пятеро из которых — очень близкие их друзья, которые ещё не знают обо всей ситуации (видимо, все, кроме Намджуна). Но, блять, тут темно даже с прожекторами, и все их друзья пьяны и слишком погружены в танцы: Чимин и Тэхён исчезли, возможно, направившись в до жути грязный туалет, Чонгук танцует с группой очень громких лесбиянок, а Намджун и Джин… оу.
Намджун и Джин кружатся в медленном танце.
Намджун обхватил Джина за талию, а Джин держит руки на его плечах. Они, если честно, выглядят, как школьники — между ними остаётся добрых два сантиметра. В таком положении Юнги не видит лица Джина, потому что тот стоит к нему спиной. Он видит только то, что глаза Намджуна закрыты, и он слегка хмурится. Как будто на чём-то концентрируется.
Какую-то секунду Юнги размышляет, стоит ли ему вмешаться. Попросить Намджуна проводить его до бара, или туалета, или чего угодно. Потому что, если что-то пойдёт не так, — если Джин просто пьян и не это имеет в виду, ведь он печально известен тем, что обожает флиртовать, особенно напившись, — они ходят кругами уже целую вечность, но Юнги всё ещё не знает, что именно чувствует к Намджуну Джин…
Потом они немного поворачиваются, и Юнги видит лицо Джина.
И понимает, что Намджуну не о чем волноваться.
Потому что лицо Джина — красивого Джина, глупого, пьяного, беззаботного Джина, Джина, который может очаровать любого в этом клубе, во всём городе — его лицо ярко-красное. Его глаза широко раскрыты, и он выглядит почти испуганным. Он слегка приоткрыл рот.
Он прячет лицо в изгибе шеи Намджуна, и кажется, что он едва дышит.
«У них всё будет хорошо, они справятся», — думает Юнги, а затем Хосок целует его в линию челюсти, и он полностью забывает о Намджуне с Джином. Ладони Хосока на его бёдрах жгут, как клеймо. Он просто изнемогает от жары в этой толпе, особенно потому, что на нём кожанка; он потеет, что, по сути, должно быть противным, но это не так, потому что Хосок касается его горячей влажной кожи. Юнги прижимается к нему ещё крепче, пальцами поигрывая с короткими волосками на задней стороне его шеи.
Вместе они находят новый ритм: они вжимаются друг в друга, их бёдра двигаются вместе, Хосок ведёт, а Юнги позволяет себе подчиниться медленным, чувственным движениям его тела. Это всё меньше напоминает танец и всё больше — прелюдию, и, если бы они делали это достаточно долго, то Юнги мог бы кончить только от ощущения члена Хосока (уже наполовину возбуждённого и становящегося всё твёрже) на своей заднице.
«Я хочу тебя внутри себя».
Он поворачивает голову в сторону. Проводит носом по шее Хосока, там, где его кожа блестит от пота и неона. Потом он проходится там губами, едва-едва касаясь, без какого-либо давления, одним только дыханием. В ответ Хосок царапает его ногтями по нежной коже прямо над боксерами. Это очень чувствительное место. Хосок совершенно точно знает, что именно он делает. О боже.
— О боже, — говорит Юнги, губами поднимаясь вверх и задевая ухо Хосока. — Боже, Хосок.
— Да, — говорит Хосок. В любом другом месте он говорил бы громко, но здесь Юнги едва слышит его из-за громкой клубной музыки. — Да, блять, — говорит он грубо и слегка смещается, проталкивая одно бедро между ног Юнги. — Так хорошо?
Юнги даже не отвечает. Он просто трётся об Хосоково бедро, коротко и грязно, откидывая голову назад, на его плечо. Он хочет почувствовать соль на его коже.
— На тебя смотрят, — слышится в его ухе голос Хосока. — Мужчины, в смысле. Клянусь, с тех пор, как мы сюда пришли, половина мужиков в этом клубе хотя бы раз остановилась на тебе взглядом.
— Ты врёшь.
— Нет. Чимин тоже заметил.
— Ревнуешь? — говорит Юнги, не подумав, и тут же пугается. Он распахивает глаза (когда он успел их закрыть?) и таращится на шею Хосока, пытаясь понять, как взять свои слова обратно.
Из всех тупых фразочек, что он мог выдать…
— Не-а, — отвечает Хосок, и сердце у Юнги падает в пятки. «Конечно. Конечно, он не ревнует. С чего бы ему, в принципе, блять, ревновать». — Хочешь узнать, почему?
Нет.
— Почему, — бормочет Юнги.
— Потому что они смотрят на тебя так, будто хотят узнать, каково будет трахать тебя, — говорит Хосок и на какую-то долю секунды вбирает в рот его ухо, покусывая и облизывая. — Они хотят знать, как ты будешь выглядеть на постели с разведёнными ногами. Они хотят услышать, как ты стонешь. Но они не могут даже представить этого, знаешь? Они даже, блять, не представляют, Юнги. Мне незачем ревновать, если они не знают даже и половины того, чего никогда не получат.
— Оу, — выдыхает Юнги так тихо, что Хосок его не слышит, а затем поворачивается в его руках. Бедро Хосока остаётся между его ног, и он снова об него трётся, — может, слишком сильно, слишком резко, на этот раз — своим членом вместо задницы, и, блять, это трение просто восхитительно, — и зарывается пальцами в его потные волосы. Он почти что боится поднимать глаза и смотреть на его лицо. Когда он, всё-таки, это делает, ему будто дают под дых. Хосок уже смотрит в ответ. Он смотрит Юнги в глаза и выглядит так, словно хочет проглотить его полностью. Он выглядит так, словно хочет разобрать его на мелкие кусочки и водить между ними своими красивыми пальцами. Он выглядит так, словно он может заставить Юнги кончить одним своим голосом.
Он выглядит, как лучший друг Юнги и совсем не как лучший друг одновременно.
Возбуждённый Хосок — это что-то новое. Он всё ещё улыбается — даже смеётся, прямо во время секса, когда их тела вдруг издают странный звук, или он выбирает неверный угол, или вовсе без причины — и он всё ещё говорит всякую чушь и корчит дурацкие рожи, но есть ещё кое-что. Тёмное и горячее в его глазах. Это напоминает Юнги о том дне, когда он выехал на природу с несколькими друзьями со старшей школы. Они выехали из Тэгу по направлению к горам. Стояло лето. Воздух был горячим и влажным. В Тэгу, как и в Сеуле, ночное небо никогда не бывало по-настоящему тёмным. Оно просто превращалось из голубого в дневное время во что-то вроде коричневато-розового — как старая жвачка на асфальте.
В горах небо было тёмным, как океан. Звёзды были похожи на колонии медуз из документалок про природу: миллионы светящихся белых существ, которые медленно скользили в воде. Юнги не знал, что такая темнота существует. Его друзья напились до невменяемости, выкурили траву в палатке и начали есть маршмеллоу прямо из пакетика, потому что не смогли развести костёр, чтобы их пожарить. Юнги от них отделился. Выкурил один косяк. Поднял голову вверх, смотря на широкое бездонное небо.
Это была темнота, в которой есть всё. Жизнь, дыхание, тепло и движение.
«Я хочу тебя внутри себя».
Юнги отрывает взгляд от лица Хосока. Он больше не может глядеть в эту темноту. Не может её выдержать. Теперь, когда они стоят друг к другу лицом, ладони Хосока переместились с его бёдер на его поясницу. Одно движение, один вдох, и он уже будет держаться за изгиб его задницы.
Хосок прижимает его ещё ближе. Юнги горячо. Он чувствует чужую ногу промеж своих собственных. Их бёдра двигаются вместе, и Хосок снова целует его в ухо, нежно покусывая.
Из груди Юнги вырывается стон, и он прижимается раскрытыми губами к шее Хосока.
Прежде он едва проводил губами по его коже и тут же отстранялся. На этот же раз он идёт всё дальше и дальше, сперва проводя по его коже языком, пробуя его солёный пот на вкус, а затем направляется вниз по его шее, наслаждаясь тем, как Хосок отклоняет голову в сторону, чтобы предоставить ему самый лучший угол. Юнги встаёт на цыпочки, вцепляется в шею Хосока губами и засасывает его кожу внутрь, работая челюстью. Едва использует зубы, давит языком. Влажно, грязно и точно неприемлемо даже для клуба, который называется «Сладкие мальчики», и у Юнги стоит так сильно, что он скоро от этого умрёт. Он уже давно и в открытую трётся о бедро Хосока, пусть и не может достичь необходимого ему удовлетворения сквозь джинсы.
Он отрывается от шеи Хосока на время, достаточное для того, чтобы выдохнуть «Потрогай меня, пожалуйста, потрогай». Потом он возвращается к засосам и укусам, оставляя цепочку красных следов от его ключицы к его челюсти.
— Пожалуйста, Хосоки…
Хосок обхватывает ладонями его задницу, впиваясь в неё ногтями именно так, как нравится Юнги. Никто из них даже и не пытается притворяться, что они двигаются под музыку. Может, Хосок всего в двух секундах от того, чтобы трахнуть его прямо посреди этого идиотского клуба.
— Ты хочешь поехать, — говорит Хосок, сжимая его задницу, — ты хочешь… ко мне, или к тебе, если твой сосед не дома…
— К тебе, — выдыхает Юнги. — Ты вызывай такси, а я предупрежу Джуна.
— Сэр, так точно, сэр, — говорит Хосок, ухмыляясь и в шутку отдавая ему честь, пусть и всего несколько секунд назад обе его ладони были на заднице Юнги, и он выглядел так, словно был готов нагнуть его на ближайшей свободной поверхности. Его дурашливость по какой-то причине ни на секунду не влияет на возбуждение Юнги, потому что 1. Хосок настолько горячий и 2. Юнги настолько слабый.
Поэтому он просто пробирается сквозь толпу, морщась каждый раз, когда незнакомцы толкают его своими потными телами. Он даже и не понял, насколько далеко они с Хосоком переместились от своих друзей, унесённые людьми вокруг них, потерянные в своём собственном пульсирующем мире, потому что ему приходится продраться через, как минимум, человек пятьдесят, прежде чем он наконец-то вылавливает взглядом Намджунову белую кепку.
Джина рядом с ним не видно.
— Йо, — громко говорит Юнги, тыкая Намджуна в плечо. — А где Джин?
— Он, эм, — отвечает Намджун. Он разворачивается к нему. Его щёки порозовели. — Он… думаю, он сказал что-то, э-э, про воздух.
— И ты не пошел вслед за ним?
Намджун выглядит до ужаса взволнованным.
— А должен был?
— Я не знаю. Наверное. Ты смотрел «Реальную любовь»?
— Я находился в одной комнате с Тэхёном больше пяти секунд. Так что да, смотрел.
— Так вот… — говорит Юнги, давая Намджуну время уловить его намёк, и затем продолжает, — я ухожу вместе с Хоби.
— Я уже понял.
— Отъебись, Джун.
— Кстати, поздравляю, вы были очень и очень незаметны. Теперь дети знают, что вы трахаетесь.
Да чёрт побери.
— Они видели?
— У Чонгука травма, — на секунду Намджун выглядит довольным собой, а потом вспоминает о своей собственной ситуации. — Ты вправду думаешь, что мне стоит пойти за Джином? Я не хочу, типа… Я даже не знаю. Он очень сильно пьян.
— Тогда тебе нужно проследить, чтобы он добрался домой в безопасности, — говорит Юнги. — Я пойду.
— Да, да, — отвечает Намджун. — Удачи тебе с Хоби. Или, ну, сам знаешь, наоборот.
— А тебе сегодня удачи с твоей рукой, — говорит Юнги и со сладкой улыбкой показывает ему средний палец.
-
Юнги обнаруживает Джина, сидящего на грязном поребрике снаружи клуба и прячущего лицо в ладонях. Хосок всё ещё внутри. Перед тем, как выйти из клуба, Юнги увидел его, прощающегося с Чимином, Тэхёном и весьма ошеломлённым Чонгуком. Зная, каким бывает пьяный Чимин, он был уверен, что пройдёт ещё добрых пять минут, прежде чем Хосок умудрится от него отцепиться. (Пьяный Чимин — это как обожающая обнимашки коала, если бы коалы ещё и обожали вслух говорить, как сильно они любят всё и всех вокруг них. И, боже, пьяный Чимин и пьяный Тэхён в одном помещении? Полный кошмар. Юнги за всю его жизнь ни разу не хвалили настолько агрессивно). У него было ещё немного времени, прежде чем Хосок сможет вырваться из их тисков. Он садится на бордюр рядом с Джином. — Привет, — говорит Джин. Его голос звучит выше, чем обычно, и он не убирает ладоней со своего лица. — Привет, — говорит Юнги. — Всё хорошо? Тебя же не тошнит? — Нет. — Класс. Здесь довольно прохладно. Позади них, в клубе, всё ещё звучит громкая, но слегка приглушённая музыка, но в основном слышатся басы. На улице темно, фонари придают асфальту натриево-жёлтый оттенок, и все здания на этой улице закрыты на ночь, не считая тех, что подсвечиваются неоновыми вывесками. Ещё один клуб, забегаловка, мерзко выглядящий ресторан, обслуживающий исключительно тех, кто выбирается из клубов примерно в два ночи голодными, пустыми и очень-очень пьяными. Джин издаёт тихий звук. — Ты и Хосок, м? — Ты и Намджун, м. — Боже, — он поворачивается так, чтобы уместить свою щёку на своём колене, и смотрит на Юнги снизу вверх. — Боже, да кто вообще знает. — После этой ночи — все в «Сладких мальчиках». — Как смешно. Старших надо уважать. Ты не можешь вести себя так подло по отношению ко мне именно сейчас, я очень хрупок. — Я не вёл себя подло. — Ты был честен. Это ещё хуже. Юнги бросает на него взгляд. — Не хочешь об этом слышать? — Господи, Юнги, я даже не знаю, — говорит Джин. — По шкале от одного до десяти, насколько сильно ты хочешь поговорить о своих глубоких и всепоглощающих чувствах к Чон Хосоку? — Ты ещё громче это скажи, мудак. — Шкала от одного до десяти, давай. — Нисколько. Ноль. Отрицательное, блять, число. — Ага. Раз так, то можно сказать, что ты не хочешь кое о чём услышать? — Ладно, я тебя понял, — Юнги вытягивает ноги вперёд, глядя на асфальт и хмурясь. — Ты так хотел сказать, что твои чувства к Джуну глубокие и всепоглощающие? — Я так хотел сказать, что отказываюсь говорить об этом прямо сейчас. И в принципе когда-либо. Заранее спасибо. — Вы очень мило выглядели на танцполе. — Подавись членом и сдохни, — надуто отвечает Джин. — Чёрт, хён, — раздаётся позади них голос Хосока. Когда Юнги оборачивается, чтобы посмотреть на него, его ладони спрятаны в карманах его бомбера, а его щёки зарумянились от ночной прохлады. Его силуэт освещается сиянием неонового знака, на котором витиеватым розовым шрифтом написано «СЛАДКИЕ МАЛЬЧИКИ». — Ты не стесняйся. Джин издаёт звук, который делает его похожим на умирающую кошку. Хосок фыркает и подходит поближе, вставая позади них и опуская пальцы на макушку Юнги. — Готов ехать? — спрашивает он у него. — Такси прибудет с минуты на минуту. — Ага, — говорит Юнги. Затем он слегка толкает Джина. — Ты сможешь добраться домой? Я велел Джуну за тобой приглядеть. — Супер, — говорит Джин. — Просто отлично. Спасибо тебе за это. — Ага, — снова говорит Юнги. — Повеселитесь, детки, — говорит Хосок. — Какое неуважение, — отвечает Джин и снова прячет лицо в коленях.-
[тогда] [первый курс] Когда Юнги просыпается в Кванджу, его голова оказывается под подбородком Хосока. Его лицо прижато к Хосоковой груди, и носом он прикасается к его голой коже в том месте, где футболка Хосока слегка сместилась во время сна. Едва-едва рассвело — он видит водянисто-голубой свет, пробивающийся сквозь шторы. На секунду он не уверен, почему он в принципе проснулся в этот богом забытый час. Затем он снова чувствует это — то, как Хосок поглаживает его по спине, то, как он водит большим пальцем вниз и вверх по его позвоночнику, его лёгкие, как пёрышки, прикосновения. Неужели Хосок тоже проснулся? Их ноги переплетены. Одна из рук Юнги неудобно зажата между их телами, а другая перекинута через талию Хосока. Неужели Хосок не спит? Юнги осторожно закрывает глаза. Он ждёт целую минуту, слишком хорошо чувствуя аккуратные прикосновения Хосока. Затем он издаёт тихий, сонный звук, как бы показывая, что скоро проснётся. Только для того, чтобы увидеть, что произойдёт. Рука Хосока замирает. Он не спит. Он не спит, и он держит Юнги в своих руках, и он так нежно гладит его по спине. Какого чёрта это вообще значит? Хосок очень любит прикосновения; он любит физическую близость, любит обниматься… но даже для него это, конечно, чересчур интимно. (Он замер в ту же секунду, когда ему показалось, что Юнги, должно быть, сейчас проснётся. Это должно хоть что-то значить). (Может, это вовсе не так. Может, Хосок просто подумал, что он причинял Юнги неудобство и остановился из чистой учтивости. Может, Юнги — просто тупица, которому стоит прекратить искать солнечный свет посреди ночи). Юнги продолжает дышать ровно и глубоко, притворяясь, что он всё ещё спит. Спустя несколько долгих минут большой палец Хосока снова начинает двигаться. Он думает, что Юнги спит. Он думает, что Юнги спит. Юнги, тихонько посапывая, прижимается к нему поближе, носом прикасаясь к его ключицам. Так, словно он спит и просто хочет немного тепла. Так, словно он спит, и ему за это ничего не будет. Кожа Хосока мягкая и раскрасневшаяся, и, когда Юнги придвигается поближе, тот обхватывает его крепче. Ладонь на его спине продолжает двигаться вверх и вниз по изгибу его позвоночника, а второй ладонью Хосок обхватывает его затылок. Зарывается в его волосы. От Хосока пахнет мылом. От него пахнет мягким, чистым мальчиком, которого легко рассмешить, который что-то напевает себе под нос, готовя яичницу, и который слушает Тейлор Свифт и SNSD, когда ему грустно. Он тёплый и надёжный, и Юнги понимает, что он был бы не против проснуться в таком положении ещё тысячу раз, а может, и больше. В его груди что-то раскрывается. Как в тех видео, где показывается, как на скорости 5х расцветает цветок: тихая вспышка цвета, энергии и роста. Он вздыхает, прижимаясь к теплой коже Хосока. Тот проводит ладонью по его волосам. Это никакая не сенсация, на самом деле. Юнги, скорее, наконец принимает то, что дремало внутри него — как семечко, как почка — уже очень долго. Он влюблён в своего лучшего друга. То, что это чувство наконец расцвело, вовсе не значит, что оно хоть сколько-нибудь ново.
