5
27 октября 2018 г., 22:33
[сейчас]
Ладони Хосока скользят вверх по бедру Юнги на заднем сиденье такси. Юнги бросает на него короткий, скептический взгляд, — достаточно долгий для того, чтобы заметить, что его губы растянулись в озорной ухмылке, — а затем решительно начинает смотреть в окно. Мимо них тонами темноты, а иногда — вспышками круглосуточных вывесок и беспорядочными жёлтыми квадратами офисных зданий, проносится город. Хосок обхватывает его за бедро, большим пальцем гладя внутренний шов его джинсов. Они проезжают мимо ресторана с жареной курицей. Макдональдса. Бара с громкой музыкой и широко раскрытыми дверьми, через которые наружу выходят посетители. Юнги прижимается лбом к прохладному стеклу и пытается ни о чём не думать.
Они подъезжают к жилому комплексу Хосока.
Они выходят из машины.
Весь путь до здания они идут в нескольких метрах друг от друга, — мимо почтовых ящиков и офиса управляющей. К лифту.
Хосок нажимает кнопку «ВВЕРХ».
Никто из них не произносит ни слова.
Где-то далеко наверху лифт кренится, охает и начинает спускаться вниз.
Юнги смотрит, не отрываясь, прямо перед собой, засунув руки в карманы своей куртки. Его желудок исчез где-то между тем, когда они вышли из «Сладких мальчиков», и тем, когда они сделали шаг из такси после длинной поездки через весь Сеул, и теперь там просто пусто, но не так, как если бы ему было плохо. Пусто так, будто все его внутренние органы заменили на что-то лёгкое и прозрачное. Он одновременно очень хорошо ощущает своё тело (внутреннюю сторону своего бедра, всё ещё теплую от Хосоковой ладони, свои бёдра, свой член, свою спину, местечко за его ухом, свой нецелованный рот) и будто переступает его границы — настолько он далеко. Юнги — это дрожь. Юнги — это ожидание.
Лифт звенит.
Двери расходятся в стороны.
Они заходят внутрь, Хосок нажимает на кнопку седьмого этажа, и двери закрываются.
В тот же момент они бросаются друг к другу, и их тела встречаются в самом центре крохотной трясущейся кабинки. Руки Хосока взлетают к лицу Юнги, и он притягивает его ближе — не для поцелуя, естественно, не для поцелуя, нет, вместо этого он прижимается губами к его шее. Выдыхает в его кожу. Юнги вздрагивает, льнёт к его телу так, словно пытается забраться внутрь (может, это и так), и обхватывает его за шею, отклоняя голову назад для Хосока. Он хочет, чтобы тот сожрал его заживо.
Первый этаж. Второй этаж.
Ладонями Хосок находит его костлявую задницу и сильно её сжимает, вцепляется пальцами, даже не задумываясь о прелюдии — они прошли эту часть в клубе, на танцполе. Юнги стонет и зарывается пальцами в волосы Хосока. Тянет их, так, чтобы Хосок откинул голову назад, и целует его в челюсть. Третий этаж. Четвёртый этаж. Пятый.
— Я хочу оказаться внутри тебя, — говорит Хосок, выкусывая эти слова на коже Юнги, вылизывая и засасывая его ключицы. — Можно мне… сегодня, можно?..
— Да, — полузадушенно выдыхает он. — Да, да, только попробуй, блять, не, если ты этого не сделаешь, я тебя, нахуй — нахуй убью…
— Ты такой горячий, когда хочешь убивать, — тихо и как-то мечтательно говорит Хосок.
— Заткнись, боже мой.
Хосок закрывает рот и отстраняется.
— Нет, — говорит Юнги, тут же распахивая глаза. Он чуть не падает, понимая, что его больше не держат. — Нет-нет-нет, идиот, я пошутил, не надо затыкаться…
Двери лифта раскрываются.
Они приехали на седьмой этаж.
— Я не… просто мы на нашем этаже, — объясняет Хосок очевидную вещь, указывая на коридор. Он как-то странно смотрит на Юнги.
— Верно, — бормочет тот, чувствуя, как лицо заливает румянец. Он выбирается из лифта вслед за Хосоком, и вместе они идут к двери его квартиры. Между ними снова повисает тишина — отчаянная тишина публичных мест, тишина ладоней, которым нужно подождать ещё совсем чуть-чуть.
Ключи Хосока звенят в замке, а затем он впускает их внутрь, и они остаются в темноте и одиночестве. В прихожей, прямо рядом с дверьми, есть выключатель, но никто из них не обращает на него внимания. Хосок прижимает Юнги к закрытой двери. Снова обхватывает его бёдра.
Их дыхание звучит до странности громко в полной тишине квартиры.
Юнги думает, насколько громко бьётся его сердце.
Затем Хосок опускает одну ладонь с его бедра на его задницу, обхватывая её и одним пальцем проводя между его ягодиц. Он ухмыляется, когда Юнги рвано выдыхает.
— Да? — шепчет он, притягивая Юнги к себе, притираясь членом к его члену быстро, неожиданно и грязно, и снова вцепляется ладонями в его задницу.
— Мне начинает казаться, что у тебя какой-то пунктик, — говорит Юнги, оставляя засос там, где плечо Хосока переходит в шею.
— Пунктик?
— Насчёт моей задницы.
Хосок издаёт умиленный звук.
— Просто она такая маленькая и миленькая.
— Скажешь это ещё раз — и я уйду.
— Нет, пока что тебе это не разрешается, — говорит Хосок, целуя его в шею, в челюсть, в ухо; он играет языком с серёжкой в его мочке, а затем резко и коротко за неё кусает. — Хочу, чтобы ты остался на чуть подольше.
— Всего лишь чуть?
— М-м, — он проталкивает коленку между ног Юнги. — В спальню?
— Нет, давай ты заставишь меня ждать ещё целый час.
— Тогда пусть будет по-твоему, мудак, — говорит Хосок. А затем он наклоняется, и приподнимает Юнги, и перекидывает его через плечо, будто он, блять, пожарник. На секунду Юнги застывает от шока, открыв рот и смотря на пол, — и на задницу Хосока, его лицо весьма неожиданно оказывается очень близко к заднице Хосока, — и только потом он наконец приходит в себя и начинает протестовать, ударяя его по задней стороне его ляжек.
— Да какого хуя, — хрипит он, — какого хуя, пещерный ты человек, блять, поставь меня на пол…
Хосок кряхтит, пытаясь к нему приноровиться. Одной рукой он держит спину Юнги, а другой весьма удобно ухватился за его задницу.
— Господи, хён, что ты сегодня пил вообще? Цемент?
— Иди нахуй, — говорит Юнги и немедленно хочет умереть, потому что его голос даёт трещину. — Иди нахуй. Я тебя ненавижу. Отнеси меня в спальню.
— Ты должен благодарить меня за то, что я не понёс тебя на руках, как принцессу.
— Я бы, скорее, выбрал это, хуйло! Это хотя бы не опускает моё достоинство!
— О, детка, — громко говорит Хосок, голосом имитируя какую-то кинозвезду из старых фильмов, — ты потерял всё достоинство много лет назад.
Но он начинает двигаться, с ловкостью пробираясь через тёмную квартиру, не спотыкаясь и даже и не проходясь черепом Юнги по всем предметам мебели. Юнги остаётся только злобно глядеть в пол. Затем Хосок открывает дверь в свою спальню и в три шага преодолевает пространство между ней и кроватью, всё ещё держа Юнги крепко и надёжно.
— Вот мы и здесь, Ваше Высочество.
Юнги слегка подбрасывает, когда Хосок опускает его на матрас, и у него едва хватает времени на то, чтобы восстановить дыхание, прежде чем тот забирается на кровать и зажимает его бёдра между своих коленей и его голову — между своих предплечий. В спальне света больше, чем в прихожей, потому что городские огни пробиваются внутрь сквозь красивые голубые занавески Хосока — их достаточно для того, чтобы только прикоснуться к очертаниям его тела, так, что начинает казаться, будто его тело обведено золотистым, как на картине. Половина его лица освещена, а другая половина остаётся в тени.
Он нависает над Юнги. На его губах всё ещё играет улыбка, но он больше не смеётся над его раздражёнными вскриками. Хосок, вроде бы как, просто… улыбается. Его улыбка маленькая, добрая и позабавленная, но в хорошем смысле.
— Привет, — шепчет он.
— Привет, — шёпотом же отвечает Юнги.
Одной ладонью Хосок осторожно убирает прядки с его лба.
— Ты всё ещё пьян?
— Нет. Ни чуточки, на самом деле, — Юнги закусывает губу. — А… А ты?
— Нет. Я трезв.
Он говорит это так, что становится понятно, что он придаёт своим словам вес — что они должны что-то значить. Будто в них есть тайный смысл — даже в паузах между ними — который Юнги должен разгадать.
— Хорошо, — медленно говорит Юнги. Может, Хосок пытается сказать ему, что он ничего из этого не хочет. — Ты всё ещё хочешь?..
— Да, хочу, — шепчет Хосок, обхватывая лицо Юнги, и наклоняется вниз.
-
Когда дело доходит до секса с лучшим другом, Юнги следует двум правилам: 1. Они должны быть в нетрезвом состоянии. 2. Они не должны целоваться. Первое правило нужно для того, чтобы у них было оправдание. Второе правило нужно потому, что Юнги очень хорошо знает, что, если он поцелует Хосока один раз, то он, скорее всего, больше никогда не захочет целоваться с кем-либо ещё до самого конца своей идиотской, жалкой жизни. Если он поцелует Хосока, это станет для него концом. Если он поцелует Хосока — если он поднимет подбородок вверх и позволит Хосоку взять свой рот, позволит Хосоку засунуть свой язык внутрь и поцеловать его так глубоко и сладко, как он делает всё остальное, если Юнги вздохнёт, и зароется пальцами в его волосы, и позволит целовать, и целовать, и целовать себя — всё будет кончено. Хосок узнает. Не может быть такого, что Хосок поцелует его и так и не узнает. Юнги был влюблён в своего друга пять долгих лет. Он не знает, когда это началось — знает только, когда он это осознал. Есть причина тому, что в слове «влюблён» приставка «в» — это чувство напоминает не то, что ты испытываешь, когда находишь какое-нибудь новое место, оно больше похоже на то, будто ты оказываешься в комнате, доверху наполненной всеми твоими любимыми вещами, всей твоей одеждой, книгами, фотографиями, игрушечными фигурками, изорванными тетрадями, со стенами, выкрашенными в твой любимый цвет, и на потолке которой виднеется тёмный след после того, как ты случайно подбросил вверх свой ботинок, а кровать там мягкая, простыни пахнут порошком, и на подушке осталась вмятина в форме твоей головы, и всё так чисто, знакомо и уютно, и ты понятия не имеешь, как или когда ты здесь оказался. Ты просто здесь. Так что первое правило — это оправдание. Второе — это самосохранение. По крайней мере, Юнги точно знает, как именно можно всё остановить.-
Хосок наклоняется вниз, и Юнги от него уворачивается. Поворачивает голову в сторону в самый последний момент так, что губы Хосока приземляются на его щёку вместо его губ. На какую-то долю секунды они оба застывают, и он слышит, как у Хосока сбивается дыхание. — Ты разве не собирался меня трахать? — хрипит Юнги. Удар сердца. И Хосок смеётся, тихо, разочарованно и как-то ещё, с каким-то чувством, названия которому Юнги не знает. — Да, — отвечает он. — Да, иди-ка сюда. После этого время кусает себя за хвост. Ладони Хосока расстёгивают джинсы Юнги и стягивают их с его бёдер. Губы Хосока снова оказываются на его шее, пальцы — на тазовых косточках, а его вес вжимает его в матрас. Юнги, в свою очередь, обвивает Хосока за шею, пальцами зарываясь в его волосы. Приподнимает бёдра так, чтобы Хосок смог стянуть вниз и боксеры тоже. Затем Хосок бросает их в сторону, и Юнги оказывается голым, начиная от талии и вниз, и кондиционер обдувает его разгорячённую и потную кожу, а Хосок подаётся назад. Он смотрит. На какой-то момент что-то в выражении его лица меняется, и его челюсть сжимается именно так, как происходит тогда, когда он в чём-то не уверен — Юнги уже открывает рот для того, чтобы его спросить (ты в порядке? Может, остановимся?), но затем Хосок проводит ладонями вверх по его голым бёдрам, и Юнги начинает дрожать, чуть разводя ноги и приподнимаясь вверх, чтобы снова вцепиться пальцами в его волосы. — Как ты хочешь это сделать? — спрашивает Хосок, расстёгивая свои дурацкие кожаные скинни, которые вот уже несколько часов сводили Юнги с ума. Он стягивает их с себя, выглядя до невозможности грациозным и сексуальным даже тогда, когда пытается высвободиться из узких штанов. Ладони Юнги находят его сильные, загорелые бёдра. Затем он разводит ноги ещё шире, и его член, тяжёлый и уже полностью возбуждённый, оказывается прижатым к его же животу, выглядя на тон темнее его кожи. — Вот так. — Хорошо, — отвечает Хосок, — хорошо, — и он наклоняется через Юнги, тянясь к одному из ящичков своей тумбочки и начиная в нём рыться. Когда он возвращается в прежнее положение, в его руках он видит коробку с презервативами и смазку. (Юнги замечает, — и начинает ненавидеть себя за то, что заметил, — что в коробке на двенадцать презервативов осталось всего три. «Насколько часто Хосок это делает?», — думает он. Насколько часто он вот так выходит потанцевать и затем приводит кого-нибудь к себе домой? Раздевает на этой кровати и трахает на этих простынях?). (Но это не его дело. Буквально, в прямом смысле — вообще не его дело). — Снимай, снимай, — шепчет он, тяня футболку Хосока на себя, и Хосок смеётся и выбирается из неё, кидая её назад через своё плечо. Они друг друга отзеркаливают, — Юнги полностью раздет внизу, а Хосок — сверху, — и Хосок наклоняется вниз, его ладони везде, на бёдрах Юнги, его ляжках, обхватывают его лицо и забираются под его футболку, задевая соски до тех пор, пока Юнги не начинает вскрикивать и извиваться под его прикосновениями. — Какой же ты чувствительный, блять, — говорит Хосок, — боже, твоё тело — будто одна большая эрогенная зона, какого чёрта. Юнги хлопает его по плечу, но он только смеётся. — Ладно, ладно, остынь. — Блять, да вставь уже пальцы, — говорит Юнги. Он хотел, чтобы это прозвучало, как приказ, но вместо этого из него вырывается только скулёж с придыханием. — Давай, Хосок. — Сперва сними футболку, я хочу увидеть… — он запинается и на секунду отводит взгляд. — Просто… просто сними её. — Тогда ты сними боксеры. Проходит несколько секунд, в течение которых они оба просто избавляются от собственной одежды, а затем (в первый раз) (в первый раз) они оба полностью раздеты. Раздеты и смотрят друг на друга широко раскрытыми тёмными глазами. Хосок, освещённый светом от города и луны, — это просто верх совершенства из мышц, гладкой кожи и костей. Он снова опускается рядом с Юнги и оставляет несколько медленных, влажных поцелуев на основании его шеи. Юнги выдыхает и отклоняет голову в сторону, предоставляя ему как можно больше кожи, дрожа от ощущения горячего и мокрого языка на своей коже. Он не замечает, как обвивает ногами талию Хосока. Сцепляет лодыжки на его пояснице, чтобы он был ещё ближе. На один горячий и пульсирующий момент их члены трутся друг об друга. Юнги вдруг понимает, что со всеми другими своими партнёрами (не то чтобы этот список очень большой) он ни разу не чувствовал себя комфортно, будучи полностью раздетым. Он знает, как выглядит: он низкий, тощий и бледный, с одними только костями там, где должны быть мышцы. Он выглядит не слишком мужественно, но он и не самый женственный: слишком острый и угловатый. Слишком сильно хочет укусить в ответ. Он — это странные углы, тени и костлявые бёдра. Поэтому он не любит снимать свою футболку. Ему не нравится даже секс при включённом свете. Здесь, перед Хосоком, он виден полностью: он раздет, освещён луной, с возбуждённым и тёмным членом между ног, его грудь часто вздымается и опускается, и Хосок смотрит прямо на него — и ему не хочется прикрыться. Он не хочет надевать свою футболку обратно. Он хочет, чтобы Хосок до него дотронулся. Губы Хосока проходятся от его шеи к его ключицам, его груди, его соскам. Он вбирает один сосок в рот и вторым пальцем прикасается к другому, а свободную руку использует для того, чтобы обхватить Юнги за задницу. Затем он хватает смазку и выдавливает немного себе на пальцы. — Ты готов? — выдыхает он Юнги в ухо. Юнги впивается ногтями в его кожу. — Да, блять. Когда один палец прикасается к его входу, обводит его по кругу и затем медленно входит внутрь — по одной костяшке за раз, почти нежно и до невыносимости медленно — Юнги хватает Хосока за плечи. Он слегка приподнимается вверх, настолько, чтобы палец Хосока смог оказаться глубже. От одного пальца хорошо, но при этом ужасно — его просто-напросто недостаточно. — Мелкий засранец, — выдыхает Хосок, опаляя горячим дыханием его ухо. — Я, блять, ради тебя делаю всё так медленно. — Я хочу больше, мудак. — Иди нахуй, я не хочу причинить тебе боль. Как много уже прошло? — Что, с тех пор, как у меня в заднице побывал член? — Или экви — ох — эквивалент. — Всего лишь около недели, окей? — стонет Юнги, и его ноги соскальзывают с Хосоковой талии. Он разводит их так широко, как может, намеренно расслабляя своё тело и готовясь принять ещё. — Знаешь, у меня есть вибратор. — Блять, — бормочет Хосок. — Господи. Почему я никогда не видел, как ты его используешь? — Не знаю. Ты никогда не спрашивал. Но — ах — он большой. — Насколько большой? Юнги вцепляется пальцами в его волосы и начинает подмахивать бёдрами, приноравливаясь к ритму того, как входит и выходит из него палец Хосока. — Думаю, тебе придётся узнать самому. О боже. Окей. Я готов к двум. Хосок медленно и осторожно проталкивает внутрь второй палец. Юнги совершенно точно не хочет этого признавать, но, наверное, у того, что они делают это настолько медленно, есть свои преимущества. На этот раз больше жжения, больше боли. Хосок, будто чувствуя это, выходит, добавляет ещё смазки на пальцы и снова вставляет их внутрь, сгибая их и проходясь по его внутренним стенкам. Боже. Юнги выдыхает сквозь сжатые зубы. Он чувствует пот на своих висках, своих ключицах, и он не уверен, его ли это или Хосока, потому что он прямо над ним, и это должно быть противно, но это не так. — Ты такой узкий, — с тихим благоговением выдыхает Хосок. Он неловко целует его в челюсть, зубами проходится по его ушной раковине. — Такой узкий, блять. — Будет ещё лучше, когда ты окажешься внутри. — Господи, как будто я сам этого не знаю, — Хосок ведёт кончиками пальцев от его входа к местечку за его яйцами — одним длинным и влажным движением, от которого у Юнги захватывает дух и загибаются пальцы на ногах. — Всего один палец. Юнги ведёт бёдрами. — Я готов, я уже готов… — Блять, потерпи. — Я же сказал, что готов, давай уже… — Дурак, — говорит Хосок, но улыбается, прижимаясь к его плечу. Его голос звучит мягко — так, словно он почти бредит. Ещё немного смазки, пауза, и внутрь проникает третий палец. Теперь — самое сложное: медленный толчок, вспышка боли. Хосок останавливается после второй костяшки, давая Юнги время привыкнуть. — Откуда ты, блять, знаешь так много об анальном сексе, — тихо говорит Юнги для того, чтобы заполнить тишину, повисшую между ними. — Ты что, прочитал это на Викихау в такси? — Встречался с девушкой, которой это нравилось. — Что — это была не Мина, да? — Нет. Не Мина. Ты можешь, пожалуйста, не упоминать мою бывшую, когда я буквально внутри тебя? — Прости, прости, — Юнги выдыхает и слегка покачивает бёдрами, проверяя. — Окей. Можешь двигаться. Хосок двигается. Он проталкивает третий палец вместе с остальными и начинает его разрабатывать, сгибая пальцы, медленно толкаясь внутрь и наружу. Где-то на десятом толчке кончики его пальцев проходятся по его простате — он издаёт внезапный задушенный всхлип, и его бёдра дёргаются. — Оу, — говорит Хосок, отклоняясь назад для того, чтобы заглянуть Юнги в лицо. — Вау, я почти что об этом забыл. — Не… Не стоило, — выдыхает Юнги, — забывать, блять, не стоило, о боже… — Блять, — шепчет Хосок и снова толкается пальцами внутрь, пытаясь найти тот же угол, и, боже — он его находит и снова проходится по его простате, а затем проникает всё дальше и глубже. Он приподнимается и облокачивается так, чтобы не отрывать взгляда от лица Юнги. Юнги же и вовсе не понимает, какое у него на лице сейчас выражение; всё, о чём он знает — это то, что у него стоит просто до боли, и его бёдра дёргаются с каждым толчком Хосока. — Если ты — блять — так и продолжишь это делать, — как-то получается выговорить у него, — то я кончу, так что, пожалуйста, пожалуйста, войди в меня, пожалуйста, просто, блять, войди, Хосок, чёрт… — Хорошо, хорошо, — говорит Хосок, явно пытаясь звучать бесстрастно, но Юнги слышит, как дрожит его голос. — Ладно, просто дай мне… резинка… Его пальцы выскальзывают из Юнги, так, что тот хнычет от внезапного ощущения пустоты, и он начинает искать один из презервативов, что он вытряхнул на кровать. Юнги закрывает глаза, когда Хосок разрывает упаковку, раскатывает резинку по своему члену и размазывает по нему смазку. Теперь (о боже) Юнги чувствует его головку, тёплую и влажную от смазки, у своего входа. Он вздрагивает и упирается пятками в матрас. Пытается расслабиться. — Скажи мне, если будет больно, — шепчет Хосок и начинает проталкиваться внутрь. Он останавливается, оказавшись внутри наполовину, тогда, когда Юнги сжимает его плечи чуть сильнее. — Всё нормально? Юнги кивает и тяжело сглатывает. Это не больно, но растягивает сильнее, чем три пальца, да и член всегда чувствуется по-другому. — Да. Просто… дай мне секундочку. — Хорошо, — Хосок проводит носом по его уху. Одна из его ладоней поднимается вверх, к его лицу, и его большой палец прикасается к уголку его рта, удерживая его на месте, когда Хосок целует его в челюсть. — Просто дай мне знать, если хочешь, чтобы я вышел. Юнги фыркает. — Я тебя умоляю. Ты не настолько большой. — Да ладно тебе, отъебись, — шепчет он в ответ между поцелуями в шею. — Просто подумал, что, может, ты не выдержишь. — Я выдержу всё, что ты способен мне дать, мудак, — говорит Юнги и снова обхватывает ногами его талию, подталкивая его, чтобы он продолжал двигаться. — Трахни меня. Он заходит до конца одним толчком и подаётся назад. Снова приостанавливается, — они оба пытаются выровнять дыхание, и по лбу Хосока скользят капли пота, — а затем начинает в него толкаться. Рот Юнги приоткрыт, и он уже готов сказать что-то вызывающее (ну наконец-то, сука — давай, ты можешь лучше — это всё, на что ты способен?), но слова застряли у него в горле. Прямо сейчас ему совершенно точно понятно, что Хосок знает, что делает. Он тут же находит верный ритм, сосредотачивая всё своё внимание на том, чтобы его толчки были ровными и плавными, и с каждым разом он входит чуть глубже, пока наконец не оказывается в нём по самые яйца. Юнги откидывает голову назад, выгибаясь навстречу телу Хосока. Его возбуждение слегка спало, пока он пытался привыкнуть, но теперь его член снова начинает твердеть, и всё его тело полыхает от чувства того, как вбивается в него Хосок. На следующем толчке он стонет. Хосок улыбается ему в плечо и начинает покусывать его кожу, после каждого укуса немедленно зализывая следы от своих зубов. Юнги отвечает ему тем, что притягивает поближе к себе и прижимается губами к его шее, влажно и небрежно. Хосок на вкус как соль, и от него пахнет одеколоном и сексом. Он снова толкается внутрь, на этот раз — глубже, и Юнги издаёт тот самый позорный тихий высокий звук — слабоватое «а-а-а». — Тебе нравится пожёстче, м-м? — выдыхает Хосок. Он снова опускает руки вниз и хватает его за задницу, умещая её в своих ладонях и царапая кожу ногтями. — Как думаешь, сможешь развести ноги чуть шире? — Да, — говорит Юнги, с готовностью кивая. — Да, да, ах… И он позволяет Хосоку надавить на свои бёдра, раздвигая ноги шире, — одна всё ещё обвита вокруг его талии, а другая лежит на простынях. Он не слишком гибкий — лежать раскрытым настолько широко немного больно, но от этой боли становится хорошо. Даже приятно. Руками он снова обвивает шею Хосока и закрывает глаза, отдаваясь теплу, толчкам и своим ощущениям. — Блять — давай, трахай меня, — бормочет он. — Жёстче, я хочу ещё жёстче, давай же… — Прости, можешь повторить ещё раз? — Я сказал, что хочу жёстче. Хочу ещё жёстче, давай же, трахни меня жёстче, это вообще ничто… — Ничто? — Хосок останавливается полностью, как последний ублюдок, а потом начинает мучительно медленно выходить. — Хм, может, мне стоит остановиться прямо сейчас, если я трахаю тебя не так, как ты хочешь. — Нет, — говорит Юнги, и его голос ломается. — Нет, нет-нет-нет, обратно. — Ты в этом уверен? — Пожалуйста. Пожалуйста, я просто хочу, чтобы ты меня трахнул, мне нужно, чтобы ты меня трахнул, пожалуйста, — Юнги открывает глаза, обнаруживая лицо Хосока прямо над собой, всего в нескольких сантиметрах от своего собственного. — Пожалуйста. Какой же ты мудак. Меня не трахали уже… несколько месяцев, блять, мне это нужно, этот идиотский вибратор совсем не такой, как надо, и у меня никогда ничего не выходило с пальцами, я не могу найти нужный — нужный угол, пожалуйста. Пожалуйста, трахни меня. Я умоляю, блять, я тебя умоляю, окей? — Ещё один раз, — говорит Хосок. Юнги издаёт безумный, отчаянный звук. Он хватает Хосока за лицо и тянет его вниз так, что их носы почти соприкасаются. — Хосок-а, — тихо говорит он, встречаясь взглядом с его горящими тёмными глазами. — Хосок, я хочу, чтобы ты меня трахнул. Умоляю, трахни меня. Пожалуйста. Он чувствует дрожащее дыхание Хосока на своих губах. — Пожалуйста, — шепчет Юнги. — Хосок, я хочу, чтобы ты заставил меня кончить. — Боже, — говорит Хосок и снова толкается внутрь. И, господи, слава, блять, богу, что он наконец-то трахает Юнги так, как надо, так, что с каждым толчком его бёдра врезаются в бёдра Юнги. Быстро, горячо и глубоко, и в какой-то момент он выливает ещё немного смазки прямо между его ягодиц, проводит там головкой и вставляет обратно с противным влажным звуком — звуком, который не услышишь в порно, звуком, который показывает, что это по-настоящему и что они, со спутанными конечностями, потные, раскрасневшиеся и рвано дышащие, — это тоже по-настоящему. Юнги закрывает глаза и теряется. Его член трётся о низ его же живота между их телами, истекая смазкой. Он хочет, чтобы Хосок взял его в руку, но при этом он не хочет кончать, не хочет, чтобы это закончилось, хочет чувствовать Хосока внутри него, и сверху, и везде — целыми часами. Всегда. Его не трахали так хорошо целых — два года, наверное. Последний раз, когда его трахали настолько хорошо, был с Санмином, который на самом деле оказался холодным и эгоистичным ублюдком, прямой противоположностью Хосока, так что, возможно, он и не был так хорош. После Санмина у него была парочка знакомств на одну ночь, каждый раз, когда Юнги был пьян, одинок, его тянуло на саморазрушение, а потом, в прошлом марте, он начал спать с Хосоком, и на этом всё. Не то чтобы член Хосока, типа, отвадил его от кого-либо ещё. Дело в том, что Юнги отвадил самого себя с самого первого курса университета, и, к сожалению, да — Хосок был удивительно хорош в постели. Юнги проводит ладонью по его спине вниз к его красивой заднице, нажимая на неё так, чтобы он начал брать его ещё глубже. Бёдра Хосока врезаются в его собственные, и Юнги чуть ли не согнут напополам, но он хочет ещё, и ещё, и ещё, хочет, чтобы Хосок трахал его так, чтобы внутри него осталось место, до которого дотрагивался только он. Он громко ахает, когда губы Хосока находят его сосок, когда Хосок прикасается к нему языком и кусает. — Блять, — стонет он, — блять, о да, блять, сука… Член Хосока проходится по его простате, и Юнги почти что воет. Он тут же закрывает свой рот ладонью, чтобы себя заглушить, и его глаза закатываются так сильно, что он, кажется, видит свой затылок. — Блять, — говорит Хосок, на секунду чуть замедляясь, — блять, это твоя?.. — Да. Да. Боже мой, — бормочет Юнги в свою потную ладонь. — Да, боже мой. Сука, блять. Боже мой, господи, блять, пиздец. — Ты в одиночку отправишь нас обоих в ад, надеюсь, ты это понимаешь. Юнги показывает ему средний палец. — Поцелуй меня в жопу, христианин ебаный. — Спаси и сохрани, — говорит Хосок и хватает Юнги за запястье. Проводит своим розовым языком по среднему пальцу Юнги, вбирает его в свой рот и начинает сосать. Он делает это, не отводя взгляда, обводя своим горячим, мокрым языком его палец, едва прикусывая его зубами. Затем он высвобождает его из своего рта и подталкивает его к Юнги, и Юнги тоже вбирает его внутрь. Чувствует вкус Хосока на собственной коже. Хосок тихо хмыкает и легким движением проталкивается обратно внутрь. — Я когда-нибудь тебе говорил, что ты очень, блять, горячий? — Упоминал это раз или два. — Ах, чёрт. — В смысле, — говорит Юнги, упираясь пятками в матрас и поднимая бёдра навстречу его следующему толчку так, чтобы член Хосока снова задел его простату, и, когда это случается, всё его тело начинает трясти. Он чувствует своё сердцебиение в собственном члене — словно жидкий пульс. — Ты можешь сказать мне снова. — Ты очень, блять, горячий, — тут же говорит Хосок, губами задевая его ухо. Теперь он берёт его медленно, но до невозможности глубоко. — Знаешь, каждый раз, когда мы это делаем, я думаю, что ты ну никак не можешь выглядеть ещё сексуальнее. И каждый ебаный раз ты как-то умудряешься побить собственный рекорд, — он перемещается к его шее. — И в том клубе… Знаешь, почему ещё я не ревновал, когда все те мужики на тебя смотрели? Юнги ничего не отвечает. Он только стонет, слабо и дрожаще, когда Хосок находит идеальную точку внутри него снова, и снова, и снова. Это почти чересчур; он слишком чувствителен, слишком возбуждён. Его ноги, судя по ощущениям, превратились в желе. — Потому что я не могу их винить, — выдыхает Хосок. — Будь я на их месте, я бы тоже смотрел. Я и так смотрел. Он тянется вниз и проводит пальцами вокруг входа Юнги, нажимая на нежную кожу именно там, где находится его член. Бёдра Юнги дёргаются, а пальцы на ногах подгибаются. Он выдыхает имя Хосока. — Ты был там самым лучшим, — говорит Хосок. — Без какой-либо конкуренции. Юнги ахает. — Я уже близко, — получается произнести у него, но слова сливаются вместе. — Я так… близко, я близко. — Хорошо, — воркует Хосок тихо и мягко, обхватывая пальцами член Юнги, горячий и болящий центр его тела; затем он толкается собственным членом глубоко внутрь, быстро и жёстко, выбивая из груди Юнги крик. — Хорошо, сладкий, хорошо… — Люблю, когда ты… когда ты так делаешь, — бездумно говорит Юнги, — люблю, когда ты называешь меня сладким, люблю, когда ты… о, о боже… — его руки перемещаются от поясницы Хосока вверх по его спине и до самых плеч; он очень быстро приближается к самому краю, к тому месту, в котором ты находишься прямо перед тем, как кончить, когда ты настолько близко, что сделаешь всё, что угодно, скажешь всё, что угодно, лишь бы подтолкнуть себя вперёд, навстречу разрушительному оргазму, который разобьёт всего тебя на мелкие кусочки. — Люблю, когда ты так говоришь, скажи так ещё раз, я уже близко… — Сладкий, — выдыхает Хосок, втрахиваясь в него. — Сладкий, малыш, я хочу видеть, как ты кончишь, хочу увидеть, как ты смотришь на меня… Юнги открывает глаза. Он внезапно понимает, что на его ресницах скопились слёзы, и всё, что он видит, хрустально и размыто. Он сильно зажмуривается, а затем смотрит вверх на Хосока, перемещая свои трясущиеся ладони с его плеч на его челюсть, большими пальцами проводя по его щекам, обхватывая его лицо. Их зрительный контакт чувствуется, как что-то физическое. Ещё одна ниточка, связывающая их, ещё одно место, в котором их тела соприкасаются. Юнги не смог бы это прекратить, даже если бы попытался. Он оглядывает всё лицо Хосока, перемещая взгляд с его раскрасневшихся щёк на его тёмные глаза, его мягкие и ужасающие его губы. Собственные губы у Юнги распухшие и такие нетронутые, что становится больно. Он хочет… Он хочет… Господи, он хочет… — Малыш, — снова говорит Хосок, пальцами проводя вверх и вниз по члену Юнги. Он так близко, что теряет свой ритм и начинает вбиваться в него хаотично, быстро и жёстко. — Юнги, блять, детка… Юнги тянет его к себе, вниз, прямо во влажный поцелуй. Боже — это одновременно поцелуй и вовсе не поцелуй, а скорее обмен сбивающимся дыханием, потому что оба они просто рвано дышат друг другу в рот, а затем они оба понимают, что именно происходит, и Хосок обхватывает лицо Юнги свободной ладонью, совсем неизящно и неаккуратно, вжимая большой палец в уголок его рта, чтобы он открыл рот шире, и Юнги скулит и раскрывается, и они целуются. Они целуются. Целуются по-настоящему. Юнги кончает. Он стонет Хосоку в рот, подбрасывая бёдра вверх. Его сперма разбрызгивается по его животу, животу Хосока, ладони Хосока. Юнги кончает, и его мозг прекращает свою работу, и всё его тело просто перегибает от того, насколько сильный его оргазм — он сжимается вокруг члена Хосока со стонами, может, повторяя его имя — и Хосок продолжает его трахать, и, боже — продолжает его целовать. Ещё один глубокий толчок, ещё один, и тело Хосока напрягается. Его бёдра с хлопком врезаются в задницу Юнги, когда он заходит глубже, чем когда-либо до этого, и он кончает, всё ещё находясь внутри. И они не прекращают целоваться. Они не прекращают целоваться, когда Хосок выпускает из ладони член Юнги. Они не прекращают целоваться, когда Хосок поднимает свою ладонь к их лицам, и Юнги слизывает собственную сперму с его пальцев, пока Хосок выцеловывает уголок его рта, а затем глубоко его целует, слизывая её с языка Юнги. Они не прекращают целоваться тогда, когда член Хосока начинает опадать внутри Юнги. Они не прекращают целоваться тогда, когда Хосок размещается между его ногами, прижимая его своим весом к матрасу, и обхватывает его лицо ладонями. В какой-то момент Юнги обвивает руками его шею. Его пальцы проходятся по лопаткам Хосока, и его мышцы дёргаются под его прикосновениями. Когда Хосок наклоняет голову, чтобы углубить поцелуй, Юнги позволяет ему взять свой рот. Они целуются глубоко и влажно, вылизывая друг друга изнутри. Хосок на вкус всё ещё как текила. Его ладони большие и крепкие, и его большие пальцы проводят по скулам Юнги. Губами он прижимается к его губам — целует верхнюю, засасывает внутрь нижнюю, раздразнивая её укусами. От этого начинает кружиться голова. Это бесконечно. Они не отрываются даже для того, чтобы глотнуть воздуха. Даже когда Юнги наконец оправляется от своего оргазма, он не отстраняется; он просто продолжает целовать-целовать-целовать Хосока. Продолжает позволять Хосоку целовать себя. Единственный звук в тёмной спальне — это звук того, как их губы снова и снова соприкасаются. Юнги чувствует дрожащие ресницы Хосока на своей щеке. Хосок выдыхает через нос, и Юнги чувствует это на своей перегревшейся коже. Он целовался раньше, но он никогда не чувствовал себя настолько близко к другому человеку. Он никогда не хотел, чтобы его целовали настолько долго. Одной ладонью он проводит по спине Хосока, по всем его позвонкам, и расслабляет всё своё тело на кровати. В поцелуе. В Хосоке. Они целуются, и целуются, а затем Хосок наконец отстраняется от него — всего на пару сантиметров. Он всё ещё настолько близко, что их губы соприкасаются, когда он начинает говорить. — Хей, — говорит он и оставляет поцелуй на губах Юнги, на его щеке, на его челюсти. — Можно, я из тебя выйду? Юнги кивает. Он чувствует себя размякшим, маленьким и очень хорошо выцелованным, но не настолько хорошо, чтобы останавливаться, даже если он и начинает потихоньку возвращаться в реальность. — Давай. И Хосок выходит. На секунду он исчезает, избавляясь от презерватива, и возвращается обратно с мокрой тряпочкой. Юнги приподнимается на одном локте, смотря на то, как Хосок ходит по комнате абсолютно голым. Он пытается запомнить изгиб задницы и бёдер Хосока, особенную ширину его плеч. Хосок вытирает всю сперму и смазку с живота и задницы Юнги аккуратными движениями. Затем он забирается обратно на него, размещая свои локти по обе стороны от его головы, и наклоняется вниз, почти что с колебанием прикасаясь губами к его губам. Так, будто он думает, что его снова отошьют. Но Юнги подаётся вверх, навстречу его рту, и позволяет этому вылиться в ещё один долгий поцелуй, на этот раз — медленный и решительный вместо отчаянного. Он проводит своей ступнёй по голой ноге Хосока и ладонями обхватывает его шею, начиная поглаживать мягкие волоски сзади. У Хосока всё мягкое, но надёжное. Он устойчивый, на него можно положиться — он такой, каким Юнги не был никогда. Они целуются очень долго. Даже тогда, когда они оба едва держат глаза открытыми, истощённые после длинной ночи, танцев, алкоголя, секса, они продолжают целоваться. Хосок смещается чуть в сторону, сползая с тела Юнги, и они продолжают целоваться в таком положении, голыми, прижимаясь друг к другу, как скобочки. Их члены случайно трутся друг об друга, и Юнги — всё ещё очень чувствительный — шипит и почти что падает с кровати. Хосок вовремя ловит его, прижимает к себе, небрежно целуя прямо в зубы, и начинает смеяться ему в рот. — Заткнись, — бормочет Юнги между поцелуями. — Я становлюсь очень — м-м — чувствительным после секса, и ты сам это знаешь. — Мне просто стало очень смешно. От твоего лица. — Твоё лицо всегда смешное. — Спасибо, — говорит Хосок, будто приняв это за комплимент. Он снова целует Юнги, коротко, но крепко, а затем падает головой на подушки. — Хочешь остаться на ночь? Уже три утра, будет сложно поймать такси. Это не самый оживлённый район. — Да, хорошо, — отвечает Юнги, как будто одна только мысль (о том, что он будет спать в кровати Хосока сразу после того, как у них был секс, сразу после того, как они целовались целых — боже, блять, целых сорок минут, судя по часам, стоящим на тумбочке) не вызывает у него желание выпить очень, очень много виски. — Подвигайся. И дай мне пижамные штаны, мне холодно. — Такой требовательный. Они вместе чистят зубы (у Хосока всегда есть лишняя зубная щётка на тот случай, если Юнги приходит с ночёвкой) и натягивают старые парные пижамные штаны с персонажами из Kakao Friends. Они Юнги большеваты — настолько, что хватает на всю его ступню. Хосока это почему-то до невозможности смешит. Затем — кровать. В которую первым забирается Хосок, потому что знает, что Юнги становится неуютно, если он лежит не ближе всех к двери. Он приподнимает одеяло, сонно ему улыбаясь, и Юнги внезапно испытывает дежавю, как будто видит два негатива, наложенные друг на друга. Здесь, сейчас — Хосок, приподнимающий одеяло и ждущий, когда он заберётся в кровать вслед за ним. Он без футболки, его волосы растрёпаны, а его губы покраснели и распухли от поцелуев. Внизу, тогда — Хосок в Кванджу. В одноместной кровати. В своей детской спальне с голубыми стенами. Он похлопывает по месту рядом с собой — «давай, Юнги, забирайся» — и разве это не блядская метафора для всей их дружбы: Хосок, похлопывающий по месту рядом с собой, приподнимающий одеяло, подзывающий Юнги к себе, в свою постель, дом, семью и жизнь. Юнги колеблется на пороге, нервный, неуклюжий и жутко боящийся, как и всегда, что его лицо выдаст то, о чём именно он думает.
