same damn hunger

[тогда] [первый курс] Сейчас два часа ночи. У Юнги кожа просто ледяная, и он насквозь промок и до невозможности жалок. Он забыл свою блядскую карточку в комнате общежития. Просто-напросто забыл её. Он увидел «ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК ОТ: ПАПА», высветившееся на экране, и его голова тут же опустела, и он вышел из общежития, чтобы поговорить, потому что параноит, что другие его услышат, а потом, пока он ходил туда-сюда перед дверьми, пошёл дождь, и сегодня вторник, конец февраля, два часа ночи, льёт дождь, и Юнги промок до самых костей, и он очень громко стучит зубами, и его телефон вырубился после часового разговора, и он забыл свою карточку и теперь не может попасть обратно даже в само здание, не то что в свою комнату, и он, вроде как, немного хочет умереть. Или хотя бы взять и заснуть — на очень долгое время. Юнги хмурится изо всех сил, обхватывая свои ноги руками и пряча лицо между коленями. Он приютился под козырьком, прислонившись спиной к жёсткой кирпичной стене общежития, но это никак не помогает ему оставаться сухим. Сильный ветер сносит капли дождя в сторону, и на нём нет ничего, кроме пижамы с Кумамоном и тонкой толстовки. (Его отец сейчас в Лос-Анджелесе на какой-то конференции. Там девять утра. Было уже около часа ночи, когда Юнги увидел, как подсвечивается экран его телефона, показывая «ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК ОТ: ПАПА», и его голова тут же опустела). Его толстовка промокла до ниточки. Его пижамные штаны прилипают к его ногам. Всё его тело холодное и мокрое, — самая нелюбимая комбинация Юнги. Он жалок. Разговор с отцом никак ему не помог. Он тихо шмыгает, пытаясь придумать, что ему делать. Библиотеки в кампусе всё ещё открыты. Возможно, он может дождаться, пока дождь чуть-чуть спадёт, а затем перебежками добраться до туда. Он и раньше спал в библиотеках, хотя, конечно, это происходило не специально, и в те разы он был 1. сухим и 2. полностью одетым. Но, может, он выглядит достаточно жалко для того, чтобы раздобрить библиотекарей. Может, они даже позволят ему разместиться где-нибудь между полками. Его телефон лежит в кармане его толстовки, холодный и тяжёлый. Он не может даже взглянуть на него. Тёмный мёртвый экран его нервирует. Ему было бы намного лучше, если бы он мог послушать хоть какую-нибудь музыку, но, конечно, идиотская вещица вырубилась после единого звонка. Он снова шмыгает. Пытается отвлечься от того, с каким ужасным звуком ледяные капли бьются об асфальт. Он так сосредоточен на том, чтобы ничего не слышать, что не улавливает отдалённые шаги. Когда кто-то похлопывает его по плечу, Юнги чуть не выпрыгивает из собственной кожи. — Прости! — тут же говорит этот кто-то. — Боже мой, прости, пожалуйста, я не хотел тебя пугать! Юнги моргает, чтобы избавиться от капель дождя в глазах, и поднимает голову вверх, чтобы посмотреть на незваного гостя. Чон Хосок. Он одет именно так, как нужно одеваться в феврале, закутанный в серое пальто и вязаную бини, а в руках у него — ярко-жёлтый зонтик. — Оу, — говорит Хосок, делая шаг назад. — Оу — Юнги. Прости меня, пожалуйста, прости. Я правда не хотел тебя напугать, клянусь. Чон Хосок. Они не разговаривали с той самой ночи после зимних каникул, когда Юнги обнаружил Хосока, помогающего пьяному парню. Они не разговаривали, но иногда Хосок улыбался, проходя мимо него по пути к туалетам, и иногда Юнги его не игнорировал. Иногда он коротко ему кивал. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Хосок. — Блять, да ты же насквозь промок. Ты в порядке? — В порядке, — говорит Юнги с отвратительным хрипом. — Забыл карточку. — Чувак. Это хреново. Ну, давай, вставай. — …Зачем? Хосок поднимает брови. — Чтобы я запустил тебя обратно в здание? Когда Юнги не двигается, всё ещё таращась на него, как полный идиот, Хосок садится на корточки рядом с ним и заглядывает ему в лицо. — Уверен, что всё в порядке? — спрашивает он. — Да, — говорит Юнги, а затем, к собственному унижению, понимает, что он вот-вот расплачется. Расплачется так, как не плакал с тех пор, как был совсем ещё ребёнком. Он уже чувствует, как слёзы подбираются всё ближе, как начинают болеть глаза, зудеть нос и опухать в горле, и, о боже, Чон Хосок всё ещё здесь. Почему он всё ещё здесь? Юнги матерится, выдаёт что-то скрежещущее и неосмысленное, и закрывает лицо обеими руками. Последнее, чего он, блять, сейчас хочет, — это непрошеные зрители. (Нет. Это неправда. Если кому-то придётся увидеть, как он плачет, он думает, что скорее предпочёл бы зрителей, — целый, сука, стадион, полный людей, — но только не Чон Хосока). — Я в порядке, — бормочет он. Его голос даёт петуха, и ему хочется умереть. — Я правда в порядке. Можешь уходить. — Ты не слишком хорошо выглядишь, — говорит Хосок. — Отъебись, Чон. — Юнги… — говорит Хосок, а затем Юнги чувствует тёплую ладонь на своей спине. Это будто галька, брошенная в полный стакан воды: крохотный взрыв, едва ощутимое прикосновение, но сухожилия всё равно рвутся. Вода всё равно переливается через край стакана. Юнги вздрагивает, сжимается комочком и начинает рыдать. — Ох, — слышит он резкий выдох Хосока, который только прибавляет этому моменту ужасного унижения. За всю свою жизнь Юнги ещё не чувствовал себя настолько жалко: ему холодно, он мокрый и уродливый, как почти утонувшая кошка, плачет, уткнувшись лицом в свои колени, и это даже и не выглядит круто — он плачет не так, как мужчины в фильмах, не стоически и не тихо. Он громко всхлипывает, вздрагивая всем телом, и его руки трясутся, пока он пытается полностью в них спрятаться. Даже оглушительный грохот от капель дождя, бьющих по тонкому козырьку над его головой, не заглушает его громких, резких и до ужаса очевидных всхлипов. И, конечно, этот идиотский, нелепый нервный срыв застал его именно перед Чон Хосоком. Естественно. Чон Хосоком, который улыбается всем подряд, смеётся над всем подряд и ходит по всему общежитию без майки, потому что он достаточно красив для того, чтобы всем было на это наплевать. Чон Хосоком, который, судя по всему, постоянно носит с собой зонтик на всякий пожарный, потому что он наверняка из тех людей, что проверяют прогноз погоды каждое утро и планируют всё заранее. Чон Хосоком, который носит серые пальто и бини, которые выглядят так, словно их ему связала его бабушка, который выглядит всегда собранным и просто очень приятным человеком даже в два утра вторника, когда на улице бушует проливной дождь. Чон Хосоком, который совершенно точно не застрял бы на улице в пижаме с Кумамоном, разрядившимся телефоном и без карточки. С ним бы просто никогда такое не произошло. Чон Хосоком, который прямо сейчас держит одну руку вокруг плеч Юнги и сидит рядом с ним на мокром асфальте, прижимая его к себе. — Всё в порядке, — шепчет он. — Всё в порядке, просто дай всему выйти. «Иди нахуй», — хочет рыкнуть на него Юнги. «Иди нахуй. Отцепись от меня. Не смей ко мне прикасаться и не смей вести себя так снисходительно, мелкое добродушное хуйло. Ты не знаешь обо мне нихуя и никогда не узнаешь больше». Но его голос отказывается работать. Так что вместо этого он просто сидит, всхлипывая в свои колени, и позволяет Хосоку — себя обнимать, совсем ненадолго. Наверное, это так называется. Он позволяет Хосоку себя обнимать и пытается не думать о том, сколько времени прошло с тех пор, когда он в последний раз позволял другому человеку дотрагиваться до себя вот так. Они с Намджуном иногда дают друг другу пять, а Джину нравится хлопать его по плечу и зарываться пальцами ему в волосы. Однажды, во время первого семестра, Юнги пошёл на вечеринку, напился и ушёл оттуда с каким-то парнем. Но он не может вспомнить, когда его обнимали в последний раз. Это — как вишенка на самом верху мелодраматического сандея. Он плачет до тех пор, пока слёзы не заканчиваются, оставляя его пустым и дрожащим, как бывает тогда, когда ты выплакал всё, что в тебе было. Он плачет до тех пор, пока это не прекращается, и он просто пытается восстановить дыхание. Хосок поглаживает его по спине. Юнги выпрямляется, протирая глаза. В какой-то момент, пока он был слишком занят своим нервным срывом, дождь слегка поумерил свои обороты. Сточные канавы работают сверхурочно, а с козырька на асфальт льётся маленький водопад, и облачное ночное небо слегка очистилось, позволяя пробиться лунному свету. Он шмыгает носом. — Ненавижу дождь. Хосок как-то коротко и удивлённо хмыкает, а затем начинает смеяться. — Боже, — говорит он, смеясь совсем близко к уху Юнги. — Только не говори мне, что ты поэтому?.. — Нет, придурок. Я просто так сказал. — М-м, — Хосок вздыхает и наклоняется поближе к Юнги. — Уже почти полтретьего. — Я не просил тебя оставаться, — гаркает Юнги. — Тебя здесь никто не держит. Хосок щёлкает его по лбу. Юнги это так сильно шокирует, что он просто открывает рот и таращится на него, не в силах сказать ни слова. — Я не в пассивно-агрессивном смысле, — говорит Хосок. — Просто хотел сказать, что уже полтретьего и ты точно заболеешь, если пробудешь здесь ещё немного в насквозь мокрой одежде. Ты наверняка уже заболел. Так что — пойдём внутрь? — У меня нет карточки. — Зато у меня есть. — Нет, в смысле, — он хмурится, глядя на мокрый асфальт. — В смысле, я не могу попасть в свою комнату. Я хотел провести эту ночь в одной из библиотек. — Чёрт, ты прав. Ты же один в комнате живёшь, да? — Да. — Вот ж ведь. Но не волнуйся. Ты можешь остаться в моей комнате. Юнги закашливается. — Э-э… что? — Чувак, ты не можешь спать в библиотеке. А ещё ты весь мокрый и точно заработаешь себе что-то вроде пневмонии и умрёшь из-за неё, а я буду чувствовать себя жутко виноватым, потому что мог спасти твою жизнь. Так что — сегодня ты спишь в моей комнате. — У тебя разве нет соседа? Хосок пожимает плечами. — Он начал встречаться с какой-то девушкой спустя неделю после начала первого семестра, и они друг другом просто одержимы. Наверняка скоро поженятся, серьёзно. Он спит у неё как минимум пять дней в неделю. — Оу, — Юнги, чувствуя себя неуютно, слегка сдвигается в сторону и начинает думать. С одной стороны, ему, на самом деле, не слишком хотелось спать на полу библиотеки в мокрой пижаме. С другой стороны, спать в комнате Хосока — это какой-то особый сорт пытки. — Давай, хён, — говорит Хосок, подталкивая его. — Пожалуйста? Я устал и мне холодно, но я не хочу оставлять тебя в одиночестве, пока не удостоверюсь, что ты не станешь вести себя, как придурок. — Я не разрешал тебе называть меня хёном. — Хорошо. Месье Мин, почтеннейший сэр, не желаете ли вы подняться и проследовать за мной? Вы весь дрожите от холода. — Как хочешь, — говорит Юнги и поднимается на ноги. Теперь, когда он стоит, он чувствует себя ещё отвратительнее — он такой низкий и такой тощий, с мокрыми прядками волос, лезущими в глаза. Его лицо почти наверняка распухло и покраснело от слёз. Не то чтобы это хоть что-то значит (не то чтобы Хосоку не всё равно), но всё же. Они молчат, пока Хосок запускает их в здание и пока Юнги идёт вслед за ним к лестничной площадке, оставляя на полу лужицы в форме своих следов. Он чувствует себя очень маленьким и мокрым привидением. Особенно потому, что из носа у него всё ещё течёт, и он изо всех сил старается не шмыгать. Теперь, когда самое худшее позади и он выплакал из себя всё, что мог, он чувствует себя просто-напросто полностью измождённым и опозоренным. — Вот и всё, мы на месте, — говорит Хосок, когда они доходят до четвёртой двери. Он кидает взгляд на Юнги через своё плечо и вдруг замирает в нерешительности. Оглядывает его с головы до ног. — Что, — говорит Юнги. — Нет, просто… я не заметил, — Хосок смаргивает, прочищает горло и прижимает ладонь к своему рту, пытаясь скрыть ухмылку. — Мне, э-э. Нравятся твои тапочки. Юнги в замешательстве смотрит на свои ноги. И — о боже. О боже. На нём тапочки с плюшевым мишкой. И даже не обычные тапочки с плюшевым мишкой. На нём огромные, круглые, бархатно-мягкие тапочки с Рилаккумой. Они выглядят немного размякшими из-за того, что промокли под дождём, но всё ещё безошибочно напоминают Рилаккуму, и Юнги нахрен забыл, что он вообще их надевал. Он так запарился с тем, что смущался своей пижамы с Кумамоном, что он даже. Не. Подумал. Об этих ебучих тапках. — Господи боже, — стонет он и прячет лицо в ладонях. Он физически ощущает, как оно принимает ярко-розовый оттенок, как кровь приливает к его щекам так быстро, что у него слегка кружится голова. Эта ебанутая ночь просто не может стать ещё хуже. Он может раздеться догола и станцевать макарену прямо на лестничной площадке, но это не будет иметь никакого значения, потому что эта ночь уже самая позорная в его жизни. — Боже мой, просто оставь меня здесь одного и дай мне умереть. — Не-е-ет, — говорит Хосок, и его голос звучит намного ближе, чем секунду назад. Затем Юнги чувствует, как длинные пальцы обвивают его запястья. Хосок осторожно пытается потянуть его за руки, чтобы он убрал ладони со своего лица; Юнги сопротивляется. — Не-е-ет, да ладно тебе, они такие милые. Обожаю Рилаккуму. — Заткнись, — слабым голосом говорит Юнги. Он бросает на Хосока злобный взгляд сквозь пальцы. — Заткнись, они просто ужасны. — Ты покраснел, — Хосок звучит одновременно позабавлено и восторженно. — Заткнись! Сдохни! — Тебе что, втайне нравятся милые вещи? Ты постоянно ходишь во всём чёрном, я думал, что ты весь такой крутой и загадочный, но ты, на самом деле, очень мягкий внутри, да? Боже мой. Ты спишь с мягкими игрушками? — Заткнись или я пойду спать в библиотеку, мудачьё. — А кто тебе больше нравится, Кумамон или Рилаккума? Юнги бормочет что-то в свои ладони. Хосок смеётся. — Что ты сказал? — Кумамон, — несчастным тоном повторяет Юнги. Хосок снова смеётся — слишком громко для полтретьего ночи, и его смех разносится по всей пустой лестничной площадке, отдаваясь эхом. — Я и сам вижу. Он подходит подо все твои наряды. Юнги пинает Хосока по голени. Это не даёт никакого эффекта, потому что пинаться тапком с Рилаккумой — это, наверное, как пинаться маршмеллоу. — Я тебя ненавижу. — Ага. — Я убью тебя во сне. — Какая страшная смерть, — говорит Хосок. Его щёки раскраснелись от смеха. Он продолжает переводить взгляд с лица Юнги на его дурацкие тапочки, как будто не может решить, на что именно ему смотреть. — Отъебись, — говорит Юнги. — Ты меня в комнату запускать не собираешься? Глаза Хосока расширяются, и он тихонько кашляет. — Я… да. Точно. Да, собираюсь. Иди за мной. — Я и так за тобой иду. — Точно, — повторяет Хосок и поворачивается к нему спиной. Его уши слегка порозовели. «Даже не смей», — яростно говорит Юнги самому себе. «Даже не смей…».

-

[сейчас] Юнги забирается в кровать рядом с Хосоком, и тот немедленно перекидывает руку через его талию, притягивая его поближе. Тут всё пахнет, как он: простыни, подушка, его волосы, его мягкая тёплая кожа. Он прижимает Юнги к себе и целует его в губы. На вкус они оба как мятная зубная паста Хосока. Один поцелуй превращается в два. Два превращаются в три. Три превращаются в ещё больше. Эти поцелуи, из всех, что были между ними сегодня ночью, — самые невинные. Без языка, без зубов. Просто мягкие касания губ, тихие вдохи и выдохи. Юнги целует верхнюю губу Хосока, затем нижнюю, переключается между ними. Он дышит через нос. — У тебя хорошо выходит, — шепчет Хосок и целует его снова и снова. — Очень хорошо. — Правда? — Правда. — У тебя тоже, — Юнги подбирается ещё поближе, приподнимая подбородок вверх для ещё одного поцелуя. — Хорошо. Хосок что-то мычит ему в рот. — Нужно как-нибудь накуриться и попробовать. — Да. Нужно. — Выкурить и посмотреть, там, документалки про природу. Целоваться на страшных моментах. — На страшных моментах… документалки про природу? Хосок хмыкает. — Например, когда гепард гонится за ребёночком-антилопой, или типа того, и ты точно знаешь, чем это закончится, и тебе от этого фигово. — Знаешь, гепардам тоже нужно есть. — Спасибо тебе, Юнги. Огромное спасибо. Я даже не подозревал… — он не договаривает, потому что Юнги целует его, долго, протяжно и сладко. Они отстраняются и снова тянутся друг к другу, сталкиваясь носами, ища чужие губы в темноте. Снова и снова. Юнги не помнит, как засыпает. Но это происходит.

-

[тогда] [первый курс] Это первый раз, когда Юнги спит в комнате Хосока. Хосок устраивает его на полу, на пуфе, с двумя одеялами и двумя огромными подушками, и от всего этого пахнет очень хорошим стиральным порошком (приятным и ненавязчивым запахом вроде «морского бриза») и немного — лавандой. Юнги тепло, сухо, на нём Хосокова одежда (боксеры, мешковатые штаны, футболка из какого-то танцевального лагеря), и он не может вспомнить, когда он в последний раз чувствовал себя настолько комфортно. Хосок вырубается в ту же секунду, когда забирается в свою кровать. Его ровное, как морской прибой, дыхание едва слышно из-за жужжания древнего обогревателя. Юнги сворачивается в позу эмбриона и какое-то время лежит так, прислушиваясь к нему. Это первый раз, когда Юнги спит в комнате Хосока. Но не последний. Далеко не последний.