same damn hunger

[сейчас] Первое, что он замечает, когда просыпается — это звук включённого душа. Второе — то, что пальцы на его ногах заледенели. Третье — то, что у него затекло всё его тело. Юнги потягивается, подтягивая ноги так, чтобы они снова оказались под одеялом. Который сейчас час? Скорее всего, совсем раннее утро, потому что свет, пробивающийся через его веки, бледноватый и серый, а не яркий и красно-золотой, как от солнечного света. Он зарывается лицом в подушку, мягкую и пахнущую лавандой, и пытается снова заснуть. Затем он слышит, как кто-то (нет, не кто-то — Хосок) поёт ту песню Рианны про любовь в её голове, и Юнги выталкивает изо сна так быстро и резко, будто его только что толкнули в озеро с ледяной водой. Это Хосок там, в душе. Это Хосок поёт в душе. Это Хосок поёт песню Рианны в душе, а от подушки пахнет лавандой, потому что Юнги сейчас находится, блять, у него в кровати, которую он обрызгивает спреем с запахом лаванды каждые несколько дней, потому что это его успокаивает, и Юнги в его кровати, и всё его тело затекло, потому что прошлой ночью Хосок его трахнул. Они переспали. У них был секс, и Юнги дрожал всем телом от жидкого удовольствия, и они… целовались. Они целовались, да, естественно, блять, они целовались. Наверное, целый час. Целый час. Они заснули, всё ещё целуясь, обвив друг друга руками. Что там сказал Хосок? «Нужно как-нибудь накуриться и попробовать». Юнги начинает тошнить. На один жуткий момент он думает, что его вправду вот-вот вырвет, потому что, видит бог, он намешал слишком много алкоголя прошлой ночью, но затем его желудок успокаивается, и это ощущение проходит, оставляя после себя лишь фантомную боль. «Нужно как-нибудь накуриться и попробовать», — сказал Хосок. Господи, блять, боже. Что ему делать? Хосок сейчас в душе. Может, Юнги стоит… подождать, пока он выйдет? Господи, и как он вообще представляет их разговор? Если Хосок захочет выкурить с утра и снова заняться сексом, Юнги просто сорвётся. Но есть ещё один вариант — если Хосок станет подталкивать его к двери (прости, хён, я сегодня очень занят, может, увидимся ещё на этой неделе, спасибо за секс, ха-ха, как же странно, что мы вчера сделали это в жопу, пока), то он наверняка просто расплачется. Юнги поднимает ладонь к своему рту. Его губы искусаны и распухли от поцелуев. Он помнит, как Хосок брал его рот, нежно, но напористо, — звук, и запах, и вкус… Этого слишком много. Юнги… возможно, у него сейчас случится паническая атака. Он чувствует, как в его лёгкие вцепляются холодные пальцы. Мешают ему дышать. Он не может не думать о том, каково было целоваться со своим лучшим другом, с которым он дружил вот уже пять лет, и как от этого всё стало намного хуже. Какой же он, блять, тупой. «Он начал первым», — пытается сказать он себе. «Он начал первым, это не я, это он начал…». Но Юнги его отшил. Хосок решил сделать это для поддержания настроения, поцеловать его, а Юнги его отшил, и Юнги раздул из мухи слона. Он так сильно раздул простые поцелуи. А потом, всего двадцать минут спустя, он проебался (как всегда) и поцеловал Хосока. Поцеловал его (блять) и тут же от этого кончил (БЛЯТЬ). И что это означает? Юнги кончил от поцелуя. Он практически умолял Хосока назвать его сладким. Он пожелал спокойной ночи Хосоку в губы, и прижался к нему поближе, и провёл всю ночь у него в постели. Какой же он. Блять. Тупой. Вода в душе выключается. Юнги матерится себе под нос, когда его сердце подскакивает до горла. Блять, Хосок вернётся обратно в комнату в любую секунду. Он вернётся в комнату и либо тут же схватит бонг, смотря на Юнги и поигрывая бровями, типа, «не хочешь забить косячок», или скажет «о, ты всё ещё здесь? не хотелось бы тебя выгонять, бро, но, знаешь, у меня так много дел…». Юнги выбирается из кровати, влезает в свои джинсы с прошлой ночи и сбегает меньше, чем за минуту. Его футболка валяется где-то в спальне Хосока, его кожанка брошена на кофейный столик в гостиной, а его ботинки скинуты в прихожей. Он хватает кожанку и ботинки, решая не возвращаться за футболкой, потому что нахуй её, а затем выбирается через парадную дверь в узкий коридорчик, направляясь к лестнице. Лифт — это слишком опасно. Последнее, что ему, блять, сейчас нужно — это застрять в жилом комплексе Хосока. Семь лестничных пролётов. К концу он начинает тяжело дышать, но всё равно не замедляется и не прекращает бежать до тех пор, пока не вываливается из главных дверей на тротуар. Утренний воздух прохладный и пахнет дождём. Ещё даже нет восьми утра. Юнги спешит к концу квартала и прячется под навесом рядом с маленьким книжным магазинчиком, чтобы проверить телефон. намджун Йо, везу Джина домой. Напишу тебе, когда вернусь Если ты не ответишь, то я решу, что вы с Хоби благополучно добрались домой Но если ты это подтвердишь, то будет лучше джин-хён я грустный и пьяный грьяный вещь 1 ТЫ СО МНОЙ НЕ ПОПРОЩАЛСЯ КАК ГРУБО НО ЛАДНО! Я ТЕБЯ ПРОЩАЮ! ПТМЧТ ММММММММ ТЫ И ХОСОКИ-ХЁ; Н??? ЧТО ЭТО? ЧТО ЭТО АТКОЕ? С КАКИХ ПОР ВЫ ПАРА??? ОТВЕТЬ ПЛИЗ! вещь 2 чч иим н; ядх, а вещь 1 ТИПА…… МЫ ВСЕ ЗНАЛИ НОН МЫ Е………… МЫ НЕ // ОКЩАС // ПРИВЕТ ЮНГЛЗ ЭТТО ТЭ ПРОСТИЭ ЭТО БЫЛ Тэ намджун Окей, добрались нормально Джин остался у меня на ночь, но не в этом смысле. Он на диване. С этим сложно справиться. Блин. джин-хён давай встретимся на этой неделе возьмём кофе с десертом и вместе пострадаем :((( :((((((((( сопляк хей хён поздравляю тебя с хоби-хёном я знаю, что он тебе нравится уже какое-то время, так что это круто! (пожалуйста, только не тритесь больше друг об друга при мне) (я вас умоляю) очень счастлив за вас! йай!!!!!! Блять. Блять. Юнги проводит по лицу ладонью. юнги ≫ намджун провёл ночь у хоби. только проснулся. прости, что не написал раньше. всё в порядке? юнги ≫ вещь 1 спасибо, но хоби и я не вместе. надеюсь, ты добрался до дома в безопасности. юнги ≫ вещь 2 спасибо за такое глубокомысленное сообщение. надеюсь, ты жив. юнги ≫ сопляк спасибо, но хоби и я не вместе. надеюсь, ты добрался до дома в безопасности. юнги ≫ джин-хён если будем страдать то я хочу целую блять тонну мяса. Он вызывает такси и заходит в книжный магазин, чтобы скоротать время. Тут тепло и пахнет старыми книгами. Единственная работница стоит за кассой — девочка-подросток, которая выглядит так, словно она скорее спит, чем бодрствует. Она даже не поднимает взгляда, когда он заходит, хоть и слышит звон колокольчика над дверьми. Его телефон вибрирует. джин-хён окей да, договорились насчёт мяса думаю не стоит спрашивать хорошо ли ты провёл ночь юнги ха я остался у хоби джин-хён ха я остался у джуна юнги что-нибудь произошло? джин-хён нет. а у тебя с хоби юнги, сладенький ты мой, я же вижу, что ты это прочёл. и я знаю, что ты меня игнорируешь. полагаю, ответ — да? юнги да джин-хён окей. и это не первый раз, да? это происходит уже какое-то время? юнги да джин-хён :( юнги да Его экран зажигается. [ВХОДЯЩИЙ ЗВОНОК — ХОБИ] Хосок. Юнги замирает, умирает и воскресает в виде зомби — и всё за три секунды. Он отклоняет звонок. Снаружи к магазину подъезжает такси, и он едет домой, и принимает долгий горячий душ, и очень сильно старается ни о чём не думать.

-

Спустя четыре дня полного молчания Юнги получает сообщение. хоби эй привет ты в студии? юнги да хоби можно я забегу? я в этом районе юнги да, конечно Хосок появляется спустя полчаса, врываясь в студию с румяными щеками, волосами, спрятанными под бини, и руками, нагруженными китайской едой на вынос. Он садится на скрипучий стул напротив Юнги и передаёт ему контейнер с тем же блюдом, что Юнги заказывал каждый раз, когда они решали поесть китайскую еду на вынос — то есть очень часто. Пару минут стоит тишина, нарушаемая только шорохом распаковываемой еды. Чувствуется это по-новому и ужасно: как будто ломаешь руку в самый первый раз. Однажды, очень давно, Юнги с Хосоком не дружили. Тогда Юнги забыл карточку от своей комнаты, и плакал в руках Хосока, и спал на полу в его комнате. После этого они стали лучшими друзьями. С тех пор между ними ни разу не повисало неловкой тишины. Но эта тишина — неловкая. Хосок размешивает ложку риса с курицей, кусает, жуёт, глотает и спрашивает слишком небрежным тоном: — Ну, как дела? — Хорошо, — охрипше говорит Юнги. Он прочищает горло и пытается снова. — Хорошо. Я занят. Очень занят. Прости, что пропал с радаров. — Всё нормально, — говорит Хосок. — Я тоже был занят. У деток со второго уровня скоро представление. — Да, точно. Юнги и сам об этом знает. Уже несколько недель. Эти детки будут танцевать под несколько простых песенок для всей семьи, но ещё один танец у них будет под «Gee» SNSD, и будет это нелепо и просто восхитительно, и Юнги очень хотел прийти — устроить сюрприз. Он хотел принести с собой жёлтый тюльпан, потому что он всегда дарит Хосоку один жёлтый тюльпан после его выступлений, ведь они оба считают, что розы переоценены. Да господи, блять, не может быть такого, что Хосок не знает, насколько сильно Юнги в него влюблён. Это так, сука, очевидно. — Они готовы? — Да. Нет. То есть… я уверен, что в нескольких местах они слегка запутаются, им всего по шесть лет. Но они такие милые. Будет очень весело. Их родители всё равно обожают, когда они путаются, они всегда такие очаровашки. — Да, не поспоришь. Тишина. Юнги забивает свой рот говядиной с брокколи, чтобы ему не пришлось ничего говорить. — Так вот, — говорит Хосок. Он говорит это обычным, абсолютно нормальным тоном, но при этом он уставился в свой рис и нервно поигрывает палочками. — Так вот, пока я здесь, я хотел бы кое-что сказать. Между лёгкими Юнги проскальзывает что-то холодное и острое. — Хорошо, — медленно говорит он. — Говори. Хосок вздыхает. Он опускает палочки, снова их поднимает, а потом смотрит Юнги прямо в глаза. Он слегка улыбается, так, как улыбается именно Хосок. Он выглядит обычно. Абсолютно нормально. — Я тут просто подумал, может, нам стоит прекратить всем этим заниматься, — говорит он. — Ну, понимаешь же, о чём я? — Оу, — произносит Юнги, слыша себя со стороны. — Просто мне кажется, что от этого всё будет как-то странно, — говорит Хосок, — если мы продолжим это делать. Сейчас уже немного странно, знаешь? И я этого не хочу. Ты мой лучший друг, и это для меня намного важнее, чем какой-нибудь простой перепих. Так что мне кажется, что нам стоит прекратить заниматься, э-э, подобным, и снова стать супер-крутыми лучшими братишками. Он складывает пальцы пистолетиками. Юнги смотрит на него, не в силах отвести взгляд. — Так что да, — заканчивает Хосок и откусывает большой кусок своей курицы. — Это всё. Ты со мной согласен? — Да, — говорит Юнги. — Я тоже собирался тебе это предложить. — Правда? Его внутренности комкаются в бумажку. — Ага. Как ты и сказал, не хочется, чтобы всё было так странно. Так что. — Круто, — говорит Хосок. — Рад, что ты со мной согласен. Это было просто. — Ага. И снова повисает тишина, нарушаемая только стуком палочек и жеванием. В ушах у Юнги тихонько звенит. Когда он ещё учился в старшей школе, на протяжении нескольких месяцев у него был период, когда он мог заснуть только в том случае, если смотрел перед сном восьмичасовое ютубовское видео со звуком ветра, дующего в арктической тундре. Воздух, лёд и пустота. Так он чувствует себя прямо сейчас. Он больше не голоден от слова совсем, но продолжает есть эти идиотские говядину с брокколи, лишь бы занять руки. — Ох, — говорит Хосок спустя какое-то время. — Мне пора возвращаться. Следующее занятие начнётся через двадцать минут. — Хорошо, — говорит Юнги. — Удачно тебе сегодня поработать, бро. Увидимся позже? Может, завтра? — Ага. — Класс, — Хосок сбрасывает свою наполовину доеденную еду в мусорную корзину и на секунду замирает, будто не уверен, можно ли ему обнять Юнги на прощание, и это отчего-то хуже, чем что-либо из того, что вело к этому моменту. — Ладно, всё, я ушёл. До встречи! — До встречи, — отвечает Юнги. Хосок не решается обняться. Вместо этого он просто уходит. Дверь за ним закрывается, и Юнги снова остаётся один в звукоизолированной комнате. Несколько долгих секунд он сидит, не в силах сдвинуться с места, а затем тянется к своему телефону. юнги ≫ джин хён мне нужна водка и твоя компания джин-хён ты где? юнги сейчас поеду домой джин-хён встретимся там.

-

— Всё в порядке, — говорит Юнги примерно два часа и пять шотов спустя, половиной своего лица зарываясь в ковёр. — Серьёзно, всё в порядке. Это всё к лучшему. — Ага, — говорит Джин. Он пьян не так сильно, как Юнги, но потихоньку его догоняет, делая слишком большие глотки домашней водки с клюквенным соком (акцент на водке). — И поэтому ты напиваешься в три часа дня в среду. — Это просто, типа, как, знаешь… — мой лучший друг назвал то, что между нами было, простым перепихом. Меня умудрились бросить при том, что изначально никаких отношений и не было. Наверное, так себя чувствуют люди с разбитым сердцем. Я не понимаю, почему про это написано так много песен, потому что мне кажется, что я никогда не смогу написать что-либо снова. — От этого просто хреново. В конкретный момент. Но всё будет в порядке. — Аналогично. — Типа, я тоже буду в порядке. — Аналогично. — Просто это займёт какое-то время. — Аналогично. — Мне кажется… — он прерывается, скашивая глаза на узор на ковре. Он лежит на полу, на своём животе, потому что где-то между вторым и четвёртым шотом ему стало слишком сложно держать спину прямо. Джин свернулся на диване. Он одет в спортивные штаны и футболку с Супер Марио, и Юнги совершенно точно знает, что это был подарок Намджуна на его день рождения. Они пьют водку из кружек. У Юнги она совершенно идиотская, для кофе, и на ней написано «НЕ РАЗГОВАРИВАЙ СО МНОЙ, ПОКА ЭТО НЕ ОПУСТЕЕТ». Хосок подарил её ему три года назад — без особой причины, просто «я увидел её и подумал о тебе, ха-ха-ха», и это был первый раз, когда Юнги получил подарок просто потому, что кто-то подумал о нём. Однажды он её уронил, и она чуть-чуть скололась с краю, и он чуть не расплакался. — Что тебе кажется? — Что? — Ты хотел что-то сказать. — О-о, — Юнги слегка хмурится, пытаясь вспомнить. — Наверное, просто… Это не может длиться вечно. Да? Просто не может. — Надеюсь, что нет. — Он не мог даже… — посмотри на меня. Коснись меня. — Это не может длиться вечно. — Я думаю, что, возможно… — говорит Джин, а потом его голос даёт трещину. Он начинает часто и по-смешному дышать, сильно жмурится и пытается снова. — Думаю, может, после клуба я, эм. Кажется, я попытался поцеловать Джуни. Но я не могу вспомнить, правда ли это случилось, или у меня просто очень хорошее воображение. — Как долго? — М-м? — Как долго это длится? Между тобой и ним. Всегда хотелось узнать. — Оу. Эм. Ну. Это сложно… я не уверен, вот в чём дело. Потому что я знаю, что сначала всё было не так. А потом всё стало так. И всё так уже очень долго. Но я не уверен, когда именно… Когда именно всё изменилось. Это было не так, не… — он делает размытый жест рукой, а потом щёлкает пальцами. — Не так. — Да. — Мне бы хотелось, чтобы это было так. Мне бы хотелось, чтобы я просто проснулся одним утром, типа, о нет, я в одной… да. С Джуни. Так было бы легче. Но этого не произошло. — Да. Джин вздыхает. — Можно я приведу тупую метафору? Ты будешь надо мной смеяться. — Давай. — Знаешь, это как когда ты готовишь хлеб… — Я не готовлю хлеб. — Или печёшь что угодно, это не важно, Юнги. Но знаешь, это как когда ты ставишь противень в духовку, и это просто тесто, и ты ждёшь немного — получается хлеб? И это — одно и то же, оно, ну, там, не пропало и не появилось заново в другой форме, это просто, знаешь, как будто бы изменилось по существу, из-за внешних факторов и из-за того, из чего оно состоит. Типа. Дрожжи. — Дрожжи. — И ты открываешь духовку, и вот он. Хлеб. Но когда именно он превратился в хлеб из теста? Даже если ты будешь сидеть и все два часа смотреть, как оно поднимается, ты всё равно не сможешь сказать точно. Юнги кивает. Ковёр царапает его о щёку. — Понимаю. — Вот как это ощущается. — Да. — Да? С тобой и Хоби тоже так было? — Оу, — говорит Юнги. — Нет, у нас было не так. — А как тогда? — Кажется, там даже теста не было. С его стороны. — О нет, — говорит Джин, звуча до ужаса расстроенным. — О нет, серьёзно? Юнги смеётся — тихо, сухо и несчастно. Он делает ещё один глоток противной водки из своей дурацкой кружки. — Да. Я просто всегда… с ним. Типа. Всегда. — Юнги. — Всё нормально. Я уже привык. Но, э-э, — он зажмуривается. Он отказывается плакать. У него очень хорошо выходит чувствовать себя пьяным и оцепенелым, он не собирается разрушать это слезами. — Мне кажется… Мне кажется, что, возможно, от секса с ним всё стало… Немного хуже. Джин протягивает к нему руку, чтобы погладить по голове. — Мне так жаль, малыш. — А теперь он даже этого не хочет. Потому что я проебался. Я так, так сильно проебался, хён. В ту ночь после клуба, я… И он теперь даже этого не хочет… и я такой тупой, нужно было оставить всё как есть, легко и просто… Пальцы Джина замирают. — Просто? Что? — Когда он со мной порвал. Он сказал, он сказал, э-э, он сказал, что наша дружба для него важнее, чем, — он не расплачется. Не расплачется. — Эм, важнее, чем простой перепих, и… — Он сказал это? Хоби? Чон Хосок сказал тебе это? — Я такой тупой. — Чон Хосок, — медленно говорит Джин. — Чон Хосок назвал тебя простым перепихом? — Он сказал, что хочет снова стать просто друзьями. — Боже мой, я его убью. Юнги открывает один глаз. — Даже не смей, блять, говорить ему хоть что-либо из того, что я только что сказал. — Он не мог просто… — В смысле, не то чтобы он неправ. Вот ещё одна унизительная деталь во всей этой унизительной ситуации: добиться Юнги было так легко. Для Хосока это было, блять, так легко. Один бонг, одно дерьмовое порно, один-единственный тёмный взгляд, и Юнги чуть не подавился собственной слюной. Он залез к Хосоку на колени и провёл ладонями вверх по его футболке, со стонами притираясь к нему бёдрами — жёстче, Хосок, потрогай меня, Хосок, назови меня сладким. Он не строил из себя холодного и неприступного, он не был достаточно хорош или развязен для того, чтобы Хосок хотел большего. Он был простым. Потом он поцеловал Хосока — так, как хотел уже пять лет. И внезапно он больше не был простым. Он был очень сложным. Теперь всё кончено. Всё будет в порядке, правда, всё будет в порядке, — когда-нибудь, наверное. Но не прямо сейчас. Они будут друг другу лучшими друзьями, супер-крутыми лучшими братишками, как выразился Хосок, и Юнги, наверняка, будет больно ещё очень долго — но не настолько долго, насколько будет длиться их дружба. (Только если она уже не разрушена. Только если эта неловкость когда-нибудь пройдёт, и Хосок сможет дружить с человеком, который настолько сильно в него влюблён. Если этого не случится, то они больше не будут друзьями, и Юнги будет ещё больнее, и это займёт ещё больше времени). Он это переживёт. Будет очень сложно. И он уже очень-очень устал ощущать себя так, будто кто-то выскоблил из него самую важную его часть и не оставил ничего для того, чтобы заполнить пустое место. Он не может об этом думать. Он не может перестать об этом думать. Он приканчивает свою кружку с водкой и вздрагивает от странного озноба. — Теперь ты скажи что-нибудь ужасное, — говорит он Джину. — Совсем не весело, когда страдает только один из нас. — Хорошо. Кажется, я тогда попытался поцеловать Джуни, и, кажется, он меня отшил. Никто из нас это не упоминал. — Тебе стоит… — ему особо нечего сказать. — Может, тебе стоит, ну, это упомянуть. — Ага. Или просто сразу умереть. Юнги слегка выкручивает свою руку. — Почему всё так? — Так — это как? — спрашивает Джин. Он поёрзывает на своём диване, но не убирает свои пальцы из волос Юнги. — Дерьмово? — Просто… сложно. Очень сложно. — Да, — мягко говорит Джин, и они оба замолкают.