same damn hunger

К тому времени, когда подступает Новый год, они не виделись уже три недели и не переписывались две. Их последний разговор прошёл так: хоби хей ты сегодня идёшь к Джуну? алкоголь и настольные игры гарантированы~ юнги чёрт, прости нужно помочь другу с миксом хоби оу окей! не беспокойся! увидимся позже хён юнги звучит отлично И на этом всё. Юнги почти что допечатывал сообщение (хей — как у тебя дела — что ты сегодня делаешь — прости, я был занят — какие у тебя планы на эти выходные — ты хочешь прийти ко мне — ты хочешь выкурить по косяку — я по тебе скучаю — я по тебе скучаю — я по тебе скучаю — ) уже, наверное, тысячу раз за эти две недели, но он так и не отправил ни одно из них. Остальные его входящие выглядели вот так: намджун Йо хочешь прийти ко мне завтра? Или на выходных Или вообще когда угодно Я не знаю, пропал ли ты по работе, как обычно, или это гораздо большая проблема, но мне кажется, что последнее, и я о тебе беспокоюсь. Брооооооооооо Хёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёёён Блин вещь 1 эй ежедневное напоминание что всё будет хорошо и я всегда здесь если тебе захочется поговорить <3 вещь 2 смотри, сегодня я встретил эту кошечку! тебе бы она понравилась~~ [фотография] окей, но серьёзно мы все по тебе скучаем чувак!!! я хз что именно произошло, но плз помни что мы все тебя любим и хоби любит тебя очень Сильно и все будет хорошо!!!!!! если ты вдруг захочешь поговорить о влюблённости в лучшего друга то у меня по этому предмету докторская степень лмао ткчт просто дай мне знать ок???? сопляк хей я знаю что это не моё дело, но хоби-хён выглядит очень грустным, что значит, что ты наверняка тоже грустишь :(( ты можешь поговорить с нами хён мы для этого и нужны джин-хён окей вот тебе план ты говоришь с хосоком, я говорю с намджуном. серьёзно. я прямо *чувствую* что это вот-вот из меня вырвется, и это 100% твоя вина. отсутствие взаимодействия между тобой и хоби забивает мои поры. ИСПРАВЬ ЭТО. (а ещё я тебя люблю и всегда тебя поддержу). Юнги никому из них не ответил. Прямо сейчас этого для него слишком много. Единственная причина, по которой он не планирует проводить Новый год, замуровавшись в своей квартире, это то, что вчера Намджун объявился в его студии и пригрозил просто-напросто притащить Юнги за руку на их ежегодную вечеринку. Юнги сказал «приведёшь с собой армию, каланча?», на что Намджун ответил «Чонгука и его бицепсы. Удачи, зубочисточка». Так что, судя по всему, Юнги идёт на вечеринку. «Всё будет нормально», — убеждает он самого себя. Это не просто их маленькая группка — там будут университетские друзья Юнги и Намджуна, Намджуновы соседи и все их друзья, коллеги Джина, вся танцевальная группа Чимина, странные друзья-учёные Тэхёна, перекачанные знакомые Чонгука с колледжа. Там будет еда, и алкоголь (и алкоголь), и по-настоящему хорошая музыка, если это Намджун составляет плейлист. Юнги может просто побыть там, избегая встречи с Хосоком — и, боже, Момо — до тех пор, пока все не убедятся, что он действительно там был, а потом он может поскорее сбежать к себе домой. Всё будет нормально. Возможно, даже весело.

-

Тут совсем не весело. Юнги понимает, что всё будет просто отстойно, в ту самую секунду, когда он заходит в квартиру Намджуна, потому что первый, кого он видит в сумрачном, полном людей и пахнущем травой помещении — это Хосок. И Момо. Они стоят к Юнги спиной, но он бы узнал Хосока где угодно, а у Момо длинные волосы, выкрашенные в блонд. Они оба смеются, стоя в круге людей, которых Юнги смутно помнит с Хосоковых выступлений. Когда Момо смеётся, её голова падает на плечо Хосока. Юнги идёт прямо на кухню. И от этого, если честно, всё становится ещё хуже, потому что кухня Намджуна — маленькая, тёмная и закрытая, с кухонными стойками и стоящими на них красными пластиковыми стаканчиками, бутылками виски, водки, соджу и одной-единственной бутылкой красного вина, которую, должно быть, притащил Джин — напоминает Юнги о том вечере, когда он был здесь в последний раз. Когда он сидел прямо там, на кухонной стойке рядом с плитой, пил Джек Дэниелс, закусывая его дольками лайма, а затем сюда пришёл Хосок, встал между его ног и прижал свои красивые губы к горлу Юнги. Поднёс дольку лайма к его рту и горячим, тёмным взглядом смотрел на то, как Юнги обхватил её губами и начал посасывать, на то, как липкий сок потёк по его подбородку. Затем Хосок переложил свои ладони на его задницу, и они оказались в спальне Намджуна, и Хосок прижимал Юнги к двери, а потом Хосок упал на колени. Снова и снова разрушая Юнги. Здесь, сейчас, в холодное и снежное тридцать первое декабря, шесть месяцев спустя, Юнги один. Хосок тоже здесь, по другую сторону кухонной двери, но он сюда больше не зайдёт. Он проведёт эту ночь с девушкой, с которой он встречается. Через три часа они поцелуются — ровно в полночь, как все парочки. Вместе начнут новый год. Это нормально. Юнги наливает себе водки. Он выпивает две стопки, одну за другой, содрогается и снова наполняет стакан.

-

— И, ну, типа, просто, — говорит Намджун, размахивая обеими руками, — типа, я всегда думаю — если я пишу музыку, но никто её не слушает, будет ли это делать меня счастливым? Я делаю это для себя или для других? Зависит ли моё счастье от счастья других? Вот это вот всё. Джин кивает и делает ещё один глоток вина, которое он пьёт из кружки с Пикачу. — Как тот вопрос про дерево. — Вопрос про дерево? — Ну, типа. Если в лесу падает дерево, и никто этого не слышит, то производит ли оно звук. Если ты пишешь музыку, и никто её не слушает, делает ли это тебя счастливым. — Боже мой, — говорит Намджун, ширя глаза. — Боже мой, да. Всё именно так и есть. Юнги выхватывает зажжённый косяк из его пальцев, прежде чем он устроит пожар. — Но знаешь, что я думаю? — говорит Джин. — Я думаю, что, если ты становишься счастливее от того, что люди слушают твою музыку, то это нормально. Вместо того, чтобы, типа, просто писать музыку и выкидывать её в пустоту. Потому что… это не так, как если бы твоё счастье зависело от них? От других людей? Это, скорее, так, будто ты делаешь их счастливыми. Посредством своей музыки. И счастье других делает счастливым тебя. Намджун медленно кивает. — Я никогда не думал об этом под таким углом. — Мысли позитивней, — говорит Джин. Его глаза закрыты. Он не видит то, как Намджун на него смотрит. — Говори не «я не могу быть счастлив, если люди не слушают мою музыку», а «я счастлив от того, что делаю других людей счастливыми». — Ты такой умный, хён, — бормочет Намджун, пряча лица в ладонях. Юнги отводит взгляд в сторону. Все трое сидят на полу в тёмном углу гостиной, спиной прислонившись к стене. Вечеринка идёт своим ходом — музыка, разговоры, смех. Время близится к одиннадцати вечера. Несколько человек уже начинают открывать шампанское. За окном гостиной снова начинает идти снег. Юнги смотрит на то, как кружатся снежинки под желтоватым светом фонарей. Они выглядят как искорки, парящие над костром, или как мотыльки. Чимин и Тэхён свернулись на диване. Чонгук сидит напротив них и оживлённо о чём-то говорит, отчего Тэхён выглядит полностью сосредоточенным, а Чимин — сонным, но полным любви. Где-то на противоположной стороне комнаты Хосок перемещается между несколькими танцующими кружками: друзьями из колледжа, с танцев, группкой девчонок Момо. Каждый раз, когда Юнги видит его мельком, тот улыбается. Это странно. Это странно, потому что именно этого Юнги и хочет, всегда: Намджуна и Джина рядом с ним, детей, свернувшихся калачиком, словно лисички, разговаривающего макнэ, улыбающегося Хосока. Всех — в тепле и безопасности. Этого Юнги и хочет, всех его уточек, выстроенных в ряд, и это странно, потому что он находится где-то между растущей удовлетворённостью и тем местом, где он был все эти два месяца — оно холодное, с острыми углами и абсолютно пустое. Он одновременно невероятно счастлив и невероятно несчастлив. Так, будто его тело наполнено гелием, но его ботинки обиты свинцом. Он закрывает глаза и делает ещё один глоток водки. Теперь в ней клюквенный сок. Намджун. На самом деле, это даже как-то приятно — чувствовать себя так. Знать, что он способен ощущать так много всего. Это напоминает ему о том, что, даже если он наломал дров в прошлом, когда-нибудь у него всё будет в порядке. Когда-нибудь, Юнги будет в порядке. Может, не сразу. Но когда-нибудь. — До полуночи тридцать минут! — кричит кто-то, и поднимается радостный шум. Джин поднимает свою кружку с вином и очень тихо говорит «юху, да, боже мой». Намджун смеётся. — Я выйду подышать, — говорит Юнги, обрывая Джина перед тем, как он начнёт протестовать. — Я вас не кидаю, клянусь. Просто хочу немного свежего воздуха. Я вернусь до полуночи. — Ладно, — говорит Джин. — Но — возвращайся до обратного отсчёта. — Да, да, хорошо. Он поднимается с места, оставляя свой напиток, и пробирается через толпу людей к двери. Намджун живёт на втором этаже, так что ему приходится преодолеть всего один лестничный пролёт, прежде чем выйти на холодную, заснеженную улицу; когда он выдыхает, из его рта вырывается облачко пара. Он тут же чувствует, как тут холодно, и как можно глубже засовывает руки в карманы своей толстовки. Прямо сейчас, ближе к полуночи, на улице никого нет. Все внутри: в барах, клубах, домах, квартирах, ждут, когда наступит новый год. Где-то далеко, за пол-Сеула, начинают запускать фейерверки. Юнги видит, как они взрываются в ночном небе — далёкие разноцветные бутоны. Юнги, обычно, не курит ничего, кроме травы, и то не всегда, но прямо сейчас ему хочется закурить сигарету. Сейчас такой момент. Такая ночь. Вокруг него кружится снег, тихо устилая землю. Позади него скрипит дверь. Юнги оборачивается. Это Хосок, потому что кто бы это мог быть, кроме него. Он оборачивает шарф вокруг своей шеи, как будто он вышел из квартиры в спешке, не успев укутаться потеплее. Он подходит поближе, вставая рядом с Юнги на заледеневшем тротуаре. Какую-то секунду они оба молчат. Потом Хосок говорит на удивление тихим и дрожащим голосом: — Думаю, я должен извиниться. — …Что? — Я, я должен… — Хосок издаёт короткий, безрадостный смешок, как будто он смеётся над самим собой — так, как Юнги терпеть не может. — Я… да. Я совершенно точно должен извиниться. Перед тобой. Юнги не знает, что ему думать. — Почему? — Потому что я проебался? Я не идиот, Юнги, я… я знаю, что в ту ночь всё только усложнил, и потом… я попытался всё исправить, но, кажется, всё вышло совсем не так, как я хотел, и теперь ты не разговариваешь со мной вот уже месяц. Да даже когда я на два месяца уехал в Японию, мы говорили чаще, чем сейчас.

-

[тогда] [второй курс]  — Привет! — чуть ли не кричит Хосок, ухмыляясь в камеру. Качество видео, конечно, совсем дерьмо, и Скайп постоянно лагает, но Юнги слышит его голос, и ему этого достаточно. — Привет-привет-привет, привет, я по тебе скучаю! — Оу, — говорит Юнги. — Привет. Привет, эм… я тоже. Хосок смеётся. — Ты не напрягайся, чувак. О-о-о боже, как же хорошо наконец поговорить по-корейски. Я думал, что нормально так знаю японский, пока мне не пришлось говорить на нём каждый день со всеми подряд. Фу. — Разве большинство людей там не знают корейский? — Да, но, хён. Это жульничество. Юнги фыркает. Ухмылка Хосока уступает место чему-то более мягкому, чему-то более знакомому. — Знаешь, я правда по тебе скучаю, — говорит он. — Иногда я что-нибудь вижу и тут же думаю «блин, Юнги бы это так понравилось. Юнги бы обязательно купил эту футболку. Юнги бы сделал пафосное фото с тем цветком себе в Инстаграм». — Мой Инстаграм не пафосный, — говорит Юнги, хоть и знает, что Хосок абсолютно прав. — Ага, верю. Но, короче, если ты ещё не понял, то я тебе купил, наверное, миллионов пять сувениров. И я составляю список тех мест, которые обязательно нужно будет посетить, когда мы приедем сюда вместе. — Мы поедем туда вместе? — Да! — Хорошо, — говорит Юнги. — Поедем. Куда именно? — Ну, для начала… — говорит Хосок, и его уносит — он говорит о деревушке, в которой он находится прямо сейчас, о всех блюдах, что он попробовал, и о выступлении с традиционным танцем, которое он видел вчера ночью, ещё примерно час. И весь час он повторяет: я точно тебя туда отведу — ты должен попробовать эту штуку с яйцами — у меня куча фоток, но вживую всё совсем не так, ты должен увидеть всё сам — мы остановимся вот здесь — Это второй семестр второго курса. Юнги всё ещё не подозревает, что именно значит то, что растёт внутри его груди. Что-то, что блестит, как луна, но никогда не ослабевает. Скоро он поймёт, что это. Но прямо сейчас он просто сидит и слушает, как Хосок распланировывает их будущее. «Я скучаю по тебе», — думает он, смотря на то, как говорит Хосок. «Я правда по тебе скучаю». Два месяца спустя Хосок возвращается из Японии. Чувство того, что он скучает, за этот семестр осевшее у Юнги в костях, так и не уходит. Никогда.

-

[сейчас] — Это не твоя вина, — говорит Юнги. — Ты не проёбывался. — Я совершенно точно проебался, — говорит Хосок, теперь звуча искренне расстроенным. — Правда. Это я решил… и, и я попытался просто вернуть всё к тому, что было раньше, но я должен был догадаться, что это невозможно, и теперь ты на меня даже и не смотришь… Юнги поворачивает к нему голову, поднимая взгляд на бледное лицо Хосока с пятнами румян на щеках, на его кривую улыбку. На его ресницах он видит снежинки. — Я смотрю на тебя, — говорит он. Хосок качает головой. — Я серьёзно. Всё изменилось, хён. Не нужно притворяться, что всё в порядке, потому что это не так. Всё далеко не в порядке. Я по тебе скучаю. Мне правда очень, очень жаль, и я понимаю, что, возможно, тебе нужно будет время, чтобы всё успокоилось, но, если это так, то, пожалуйста, просто скажи мне, потому что я терпеть не могу, когда ты со мной не говоришь. Не могу. — Чтобы всё успокоилось? — повторяет Юнги. — Да. Ты же знаешь, всё это — то, что случилось той ночью. После клуба. Оу. Точно. Чтобы всё успокоилось. Это как какое-то жуткое эхо слов, сказанных Джиу. «Я зла не из-за твоих к нему чувств. Я понимаю, что ты не можешь это контролировать. Я понимаю, что определённые вещи могут заставить тебя почувствовать себя чуть неуютно, но я не знала, что ты из тех, кто проворачивает подобное дерьмо». Юнги считает, что да, возможно, ему чуть неуютно от того, что он любит своего гетеросексуального лучшего друга. Нет, он не может это контролировать. Да, возможно, ему понадобится немного времени, чтобы всё успокоилось. Внезапно он чувствует себя очень, очень злым. — Ты прав, — говорит он, настолько холодно, что Хосок вздрагивает. — Всё не в порядке. Ты… ты это начал, знаешь? И я говорю не о ебаном клубе, а о том вечере примерно месяцев десять назад, когда мы накурились и начали смотреть то дурацкое порно. Ты это начал, и потом тебе, наверное, стало не по себе или типа того, и это… это нормально, понятное дело, ты можешь оборвать всё, когда тебе будет угодно, но ты не можешь требовать от меня забыть всё, что произошло, и внезапно снова стать супер-крутыми, блять, лучшими братишками, просто потому… просто потому что трахать меня внезапно стало так сложно. Мы не можем просто взять и решить, что снова станем натуралами. Хосок вперяется в него взглядом. — Снова станем… о чём ты говоришь? — Ты сказал, что я был простым, — срывается Юнги. Его голос ломается на «простым», и ему хочется умереть. — Ты сказал, что это всё — простой перепих. И я понимаю, это то, чем оно было для тебя, это то, чего ты хотел, но… для меня это было не просто, окей? Я не такой, как ты, я не могу переспать с кем угодно, и я знаю, что должен был сказать это в самом начале. И то, что я этого не сделал — это моя вина. Но я говорю это прямо сейчас. — Я тоже не могу переспать с кем угодно, — говорит Хосок. — Какого хуя, Юнги, ты серьёзно только что назвал меня шлюхой? — Нет! Нет, блять, я просто говорю, что тебе нравятся девушки. Так что для тебя это всегда будет, блять, по-другому. И ещё я говорю, что, да, возможно, мне понадобится немного времени, чтобы всё успокоилось. Прости, если для тебя это не так уж и просто. Теперь они стоят лицом к лицу, тяжело дыша. Глаза Хосока расширены, а его взгляд злобный, и раненый, и в нём ещё под сотню эмоций, которых Юнги до этого ни разу не видел. — Вот что я хочу узнать, — говорит Хосок, — с чего ты вообще взял, что я натурал. Из всего, что он мог сказать… Юнги, на самом деле, даже смеётся, — это застало его врасплох, — и Хосок хмурится ещё сильнее. — Потому что это так и есть? Ты встречаешься с девушками. Тебе нравятся девушки. Ты спишь с девушками. — Позволь тебе напомнить, — говорит Хосок, — что я спал с одним парнем примерно десять месяцев. И я слегка удивлён, что ты этого не знаешь, потому что этим парнем был ты. — Но ты всё равно натурал, — говорит Юнги. — Ты никогда… ты всегда таким был. Ты никогда не говорил обратного. Ты можешь экспериментировать и развлекаться, и всё равно оставаться натуралом. Хосок всё ещё не отводит от него взгляда. — Я это знаю, — говорит он. — Но я не уверен, с чего ты взял, что я просто экспериментировал. Он что, блять, серьёзно? — И что же ты тогда делал? — Эм. Был бисексуалом? — Но ты не… но ты не бисексуал. — Не думаю, что это тебе решать? — Я ничего не решаю, я констатирую факт, — говорит Юнги, при этом начиная чувствовать себя всё более и более растерянным. Он правда думал, что они с Хосоком друг друга понимают, но, видимо, это далеко не так. — Я… просто ты… в смысле, ты же сейчас встречаешься с ней. — С кем — с ней? — С Момо, — говорит Юнги. — Хираи Момо. Из… из твоей студии. Хосок громко стонет. — Боже мой, блять… Момо — лесбиянка, Юнги. Что. — Что, — слабо говорит Юнги. — Она лесбиянка, — повторяет Хосок. — Мы сблизились друг с другом за эти несколько недель, потому что однажды, после работы, мы пошли выпить, и она рассказала мне, что она влюблена в свою лучшую подругу. Потому что, ещё раз — лесбиянка. У меня такая же ситуация, и поэтому мы подружились. Мы не встречаемся, Юнги, блять. — Но, — говорит Юнги, — но, — и тут он понимает, что ему нужно присесть. Прямо сейчас. Поэтому он приседает прямо посреди тротуара — на пятисантиметровый слой снега — и подтягивает колени к груди. — Ты правда би? — спрашивает он, скорее, свои ноги. Хосок присоединяется к нему. Он садится, скрестив ноги, прямо перед Юнги, и носки его ботинок касаются его Док Мартенсов. — Да. Правда. — Оу. — Да. Ты серьёзно… всё это время — ты серьёзно думал, что я натурал? Типа, стопроцентно гетеросексуальный чувак, которому просто… очень нравится сосать твой член? Да. — Я не знаю. Наверное. — Тогда за это тоже прости, — говорит Хосок. — Я думал, что это очевидно, но честно? Я знаю о твоём прошлом. Я знаю, в каких условиях ты рос. Для меня это было очевидно, но я понимаю, что для тебя — нет. Прости. Я должен был тебе сказать, — он вздыхает, поигрывая кромкой своей куртки. — Думаю, глубоко внутри я знал, что ты этого не знаешь, но я всё равно боялся. Даже при том, что мы спали вместе. Я правда боялся перед тобой раскрыться. Это так тупо. Почти все наши друзья такие, и всё равно я… даже не знаю. Боялся. — Я знаю это чувство. Хосок слабо улыбается — его улыбка тонкая и грустная. — Прости за то, что назвал тебя простым. Ты не простой. И я бы не хотел, чтобы ты таким был. — Всё нормально. — Нет, не нормально. Юнги пожимает плечами. — Прости за то, что практически обозвал тебя шлюхой. Я не хотел. — Я знаю, что не хотел. — Ещё… поздравляю, эм, с тем, что ты би. Я тебя принимаю и всё такое. — Ха. Спасибо. — Мне так жаль, что ты узнал, — шепчет Юнги, сам этого не хотя. Он хочет забрать свои слова обратно, но — чёрт. Не то чтобы всё между ними может стать ещё хуже, и он так устал танцевать вокруг. — Я не хотел, чтобы ты узнавал. Прости за то, что я так всё запутал. Я постараюсь с этим справиться, окей? Хосок хмурится, но Юнги продолжает. — Как ты и сказал, это может занять какое-то время, — говорит он. — Но это когда-нибудь случится. Потому что наша дружба, ты и я, она важнее, чем… чем всё это, так что. Я справлюсь. Обещаю. Ладно? — Ладно, — говорит Хосок, и затем, — подожди. Что? — Так что не беспокойся о том, что я делаю всё таким странным. Мне нужно будет немного времени, но когда-нибудь мы снова сможем быть друзьями. Клянусь. — Чувак. О чём ты сейчас вообще? — Ты знаешь, о чём я. — Хён, — медленно говорит Хосок, наклоняясь вперёд. Свет от фонаря над их головами освещает его лицо жёлтым, подчёркивая остроту его скул и золото его ресниц. Его глаза расширены. — Хён, почему ты не позволил мне поцеловать тебя той ночью? После клуба? Я попытался тебя поцеловать, и ты меня остановил. Почему? — Ты знаешь, почему. — Нет. Мне начинает казаться, что я совсем ничего не знаю. Ответь на вопрос, хён, пожалуйста. — Потому что, — начинает Юнги и на секунду останавливается: ему нужно вдохнуть, нужно спрятать лицо между своими коленями, потому что он полный трус. — Потому что, эм, потому что от этого — от этого всё стало бы ещё хуже. Это бы всё разрушило. — Это не ответ. — Ты можешь просто забыть? — Нет. — Пожалуйста, Хосок, не надо. — Нет, я не забуду просто так. Я хочу знать, почему, если бы ты поцеловал меня в ответ, это бы всё разрушило. — Просто. — Почему? — Блять, просто забей. — Нет, — говорит Хосок, грубо и отчаянно. — Нет, я не могу, я хочу ответ… — Я, блять, не хочу об этом разговаривать! — А я хочу! — Хосок… — Почему, Юнги? — Потому что ты бы понял, — наконец выплёвывает Юнги, сжимая ладони в кулаки так сильно, что его костяшки окрашиваются в белый, и всё ещё пряча лицо между коленей. — Ты бы понял, понял, ебучий ты мудак, ты бы понял, что я… что я тебя люблю, и поэтому я не хотел тебя, блять, целовать, но я это сделал, и ты понял, ты понял, как я и сказал, и ты просто, блять — ты меня, блять, бросил, и теперь мы даже и не друзья, но я пытаюсь сказать тебе, что я справлюсь, правда, я клянусь. Клянусь. Мне просто нужно немного, блять, времени. Он делает глубокий, дрожащий вдох. «Я тебя люблю». Он — он сказал это. Он вправду это сказал. Он сворачивается в маленький комочек, обеими руками обхватывая свои ноги. Его задница давно уже замёрзла от того, что он сидит прямо на снегу, но ему даже на это всё равно. Он просто… он не может даже взглянуть на Хосока. Не может. Потому что он это сказал. «Я тебя люблю». Хосок молчит — совершенно ужасно. Юнги не может на него взглянуть. Между ними так тихо, что Юнги слышит шум машин и гудков за несколько улиц от них; взрывающиеся фейерверки за полгорода. Музыку где-то над их головами. Возможно, из квартиры Намджуна. На другой стороне улицы, на одном из верхних этажей, люди на балконе болтают и смеются, и звук их голосов плывёт в холодной ночи. Город движется и дышит. Всё продолжается — даже после того, как Юнги Сказал Это. Он оцепенело думает, что в Сеуле, городе с десятью миллионами жителей, должно проходить как минимум десять тысяч вечеринок в честь Нового года. Как минимум десять тысяч гостиных, полных людей, как минимум десять тысяч комнат с теплом, и светом, и музыкой в темноте. Это хорошо. Это… об этом приятно думать. «Я тебя люблю». Мир продолжает бурлить. Хосок молчит. Юнги чувствует себя до странности спокойным. Теперь это там, снаружи. Он представляет, как его слова кружатся между ними, как в облачке из комиксов — написанные большими жирными буквами и, может, с добавленными звуковыми эффектами. «Я тебя люблю». БАМ! КРАХ! Без отступлений. Это там, снаружи; он это сделал; игра окончена. — Я тебя люблю, — снова говорит он. Потому что — почему бы, блять, нет? — Прости. Я над этим работаю. Тишина. Затем — ладонь на его запястье. Хосок с осторожностью убирает руку Юнги оттуда, где он вцепился в свои потрёпанные джинсы. Хосок убирает его руку, и берёт её в свою собственную, и осторожно, так осторожно переплетает их пальцы. Это слегка неловко. У Хосока на руках перчатки, а у Юнги — нет. Но они друг другу подходят, и ладонь у Юнги теплее. Он ждёт. Его сердце громко стучит у него в ушах. Хосок проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони. Он говорит: — Я думал, что ты знал. Знал что? Юнги ждёт. — Я думал, что ты знал, — повторяет Хосок едва слышным шёпотом. — Я думал, что ты не поцеловал меня тогда, потому что ты знал о моих чувствах, и ты не хотел давать зелёный свет. Подождите-ка. Что? — Я бросил тебя только для того, чтобы ты не бросил меня первым, — говорит Хосок, поигрывая с пальцами Юнги. — Я попытался изобразить спокойствие. Я думал, что ты знал, и готов был всё разорвать в любую секунду. Я хотел уйти, вроде как сохраняя последние остатки своего достоинства. Что. — Не то чтобы у меня было много достоинства с самого начала, — говорит Хосок. — У меня вообще его не было. Но, короче. Юнги, я… в смысле, да ладно, я думал, что ты знал. Я думал, что не может быть такого, чтобы ты не знал, это было так очевидно все эти годы. Ты буквально стал причиной пробуждения моей бисексуальности, чувак. Что. — Что, — выдыхает Юнги. — Что… о чём ты — годы? — Это так неловко, — говорит Хосок. — Помнишь первый курс? Как мы не говорили весь первый семестр? Я… клянусь, я так сильно хотел стать твоим другом. Я наверняка так сильно тебя раздражал, типа, я увивался за тобой, как какой-нибудь щеночек, но я просто? Думал, что ты такой крутой? И потом, одной ночью… Когда он забыл свою карточку. — Когда ты забыл свою карточку, а я возвращался из библиотеки, и ты был там, и… и ты начал плакать, и я понятия не имел, что мне делать, и, боже мой, Юнги, я не знаю, помнишь ли ты, но на тебе были те тапочки… — Мои тапочки с Рилаккумой, — бормочет Юнги в свои колени. — И ты был самым милым из всех, кого я когда-либо встречал. Я думал об этом целыми неделями. И потом мы, знаешь, мы стали друзьями, и ты приехал ко мне домой, и ты встретил моих родителей, и Джиу, и ты всем им так понравился, и ты спал в моей кровати, и. И я, вроде как, понял, что именно происходит, ещё тогда, но так и не осознал этого до того, как я начал встречаться с Миной. — Миной? — Она была замечательной, знаешь? И она — всё ещё одна из самых лучших людей, которых я знаю. Но мы ходили на свидания — и я, не затыкаясь, говорил о тебе, или постоянно думал, типа, тут очень круто, но с Юнги было бы ещё лучше, и… да. Если честно, то, думаю, она поняла ещё до меня. И мы расстались, и вот тогда — тогда я наконец-то всё понял. Юнги осмеливается чуть приподнять голову. Достаточно, чтобы бросить быстрый взгляд на их всё ещё сцепленные ладони. До этого Хосок беспокойно поигрывал с пальцами Юнги, но теперь он подносит их ко рту. И Юнги чувствует теплоту губ Хосока, трепет его дыхания. — Это так ужасно, — тихо говорит Хосок. Его губы на тыльной стороне ладони Юнги кажутся такими мягкими. — Так ужасно и так неловко, — говорит он, но улыбается. Он целует кожу Юнги. — Я тебя люблю, — говорит он. — Придурок. Юнги не двигается. Он просто не в состоянии сдвинуться. Хосок снова целует его ладонь. — Я тебя люблю. Наверное, я любил тебя с самого первого курса. Я даже не знаю, с какого чёрта я взял, что смогу вот так просто играть с тобой, без каких-либо обязательств. Потому что у меня обязательств примерно миллионов сорок, когда речь заходит о тебе. Я тебя люблю, — он целует ладонь Юнги. Целует и целует, прижимает к ней свои губы, такие сладкие и тёплые. — Я тебя люблю-люблю-люблю. Я не могу поверить, блять, что ты этого не знал. — Я, — говорит Юнги. — Я, эм, — и он понимает, что всё его тело мелко дрожит. Он не думает, что расплачется на самом деле, но он совершенно точно близок к этому. Прямо на краю, едва балансирует. — Ты… я знаю, что ты сейчас серьёзно, но просто, блять, просто… просто скажи мне, что ты серьёзно… — Мин Юнги, — говорит Хосок и целует тыльную сторону его ладони, саму ладонь, подушечку его большого пальца. — Я абсолютно, совершенно, на сто процентов серьёзен, когда я говорю, что я абсолютно, совершенно, на сто процентов тебя люблю. Верь мне. У меня было очень много времени, чтобы это обдумать. В данный момент я уже могу написать целую диссертацию в стиле Намджуна о глубине своих отвратительных, супер-романтичных, невероятно негетеросексуальных чувств к тебе. — Окей, — говорит Юнги. — И названием моей диссертации будет «Бесполезный бисексуал: исследование эффектов одного Мин Юнги на вполне вменяемых молодых людей в Южной Корее». — Боже мой. — Если бы моя любовь к тебе была статьей в новостях, она бы называлась «Местный житель увидел своего лучшего друга без рубашки и понял, что он облажался», — Хосок слегка хмурится, целуя костяшки Юнги. — Что не значит, что я люблю тебя только за твоё тело. Юнги кашляет. — Окей. — Нет, серьёзно. Ещё я люблю тебя за твою зависимость от кофе и твою ворчливость. — Я не ворчливый. — По утрам — да. Я люблю тебя за это. Я люблю тебя. — Заткнись, — говорит Юнги. — Я… я тебя уже понял, заткнись. — Не-а, — пропевает Хосок. — Нет, я держу это в себе вот уже несколько лет, и теперь я буду говорить это постоянно. Представь себе — доброе утро, я люблю тебя. Спокойной ночи, я люблю тебя. У тебя задница замёрзла? Потому что у меня — да. Мы сидим в снегу уже минут двадцать. Я тебя люблю. Почему ты не надел перчатки, идиот? Ты заработаешь себе обморожение. Я тебя люблю. — Это самое худшее из того, что со мной когда-либо случалось, — говорит Юнги, пусть это, на самом деле, самое лучшее из того, что с ним когда-либо случалась — без исключений. Его лицо наполовину горящее и наполовину ледяное. Он всё ещё не совсем уверен, что не расплачется. Кто знает. Кому какая разница. Хосок его любит. Хосок его любит. Хосок любит его в ответ. — Эй, — говорит он, сжимая ладонь Хосока. Ладонь Хосока — Хосока, который его любит. — Эй, эй, давай поближе, я хочу… Внезапно над их головами начинают радостно кричать. Юнги кидает взгляд вверх — это люди с балкона на противоположной стороне улицы, но из квартиры Намджуна тоже начинают доноситься звуки — возгласы и громкая музыка. — ДЕСЯТЬ! — кричит кто-то с балкона. Теперь взрывы фейерверков в ночном небе оказываются ближе. — ДЕВЯТЬ! — кричит тот же человек, но теперь к нему присоединяются другие, и Юнги слышит крики даже из квартиры Намджуна, и с совсем другой вечеринки на несколько этажей выше. — ВОСЕМЬ. Юнги переводит взгляд на Хосока, который уже смотрит на него в ответ, и всё его лицо освещено огромной весёлой ухмылкой. На его ресницах, в его волосах, на его плечах — везде снежинки. Его щёки и кончик его носа раскраснелись. Он смотрит на Юнги так, словно в этом мире больше ничего не стоит его взгляда, хотя они окружены свежим снегом, и на небе виднеются звёзды, и везде взрываются фейерверки. — СЕМЬ. — Я должен был вернуться внутрь до обратного отсчёта, — говорит Юнги. — Джин меня убьёт. — ШЕСТЬ. — Вот чёрт, — серьёзным тоном говорит Хосок, пододвигаясь ещё ближе. — Возможно, нам придётся сбежать из города. — ПЯТЬ. — Мы так и не съездили в Японию, — говорит Юнги. — Ты всё ещё должен показать мне тот ресторанчик и то блюдо с яйцами. — ЧЕТЫРЕ. Смех Хосока громкий и яркий, как фейерверки. — Ты прав. Мы должны туда съездить. — ТРИ. — Да, поехали. — ДВА. — Куда ты хочешь? — спрашивает Хосок, наклоняясь к нему. — В смысле, после Японии. — ОДИН. — Куда угодно, — выдыхает Юнги и сокращает расстояние между их губами. На секунду всё превращается в сплошную путаницу — шумную, потому что весь город радостно кричит, встречая Новый год; разноцветную, потому что вокруг взрываются фейерверки, окрашивая небо в красный и золотой; даже слегка неловкую, потому что они сидят здесь, в снегу, уже полчаса, и у них у обоих заледенели губы. Но затем Хосок поднимает свою свободную руку, обхватывая лицо Юнги, и его большой палец скользит по его холодной скуле. Юнги чуть наклоняет голову. Его губы такие тёплые. И всё больше не шумное, и не разноцветное, и не неловкое, всё просто — они просто целуются посередине тротуара. Хосок всё ещё улыбается (улыбается прямо в поцелуй), но теперь его улыбка мягче, интимнее, только для Юнги, и его хватка такая нежная. Они целуются. Целуются — долго, сладко, крепко, так, что кружит голову. Затем Хосок отстраняется, глотая ртом воздух, и Юнги открывает глаза. — Обратно, — говорит он. — Прости, — отвечает Хосок. Он выглядит почти смущённым. — Прости, мне просто нужно… перевести дыхание, — и он снова наклоняется к нему. На этот раз он выцеловывает рот Юнги по частям: прижимается к его верхней губе, нижней губе, обоим уголкам его рта. Он сжимает ладонь Юнги в своей. Юнги тихо стонет в поцелуй. Хосок смеётся, и Юнги чувствует его дыхание на своей щеке, а потом время чуть убыстряется, и в следующий раз, когда Юнги снова выныривает, он лежит на спине, в снегу, а Хосок лежит на нём, но всё нормально, потому что Хосок держит его за затылок, защищая его от снега и заледеневшего асфальта. Сам Юнги руками вцепился в ворот пуховика Хосока. Они продолжают целоваться. На улице, под светом фонаря, на земле, в снегу — они целуются. Весь город отмечает праздник. Сейчас полночь, наступил Новый год, и Юнги целует Хосока, и Хосок целует его в ответ, чёрт возьми, целует глубоко, так, как надо, целует так, как его никто ещё до этого не целовал — даже близко не было. Хосок целует его не так, будто это всего лишь прелюдия перед чем-то бóльшим — перед сексом. Хосок целует его так, будто это и есть что-то бóльшее. Будто всё, чего он хочет сегодня, и завтра, и, может, ещё дольше, — это целовать мягкие губы Юнги. «Оу», — сквозь туман в голове думает Юнги, перемещая свои ладони с пуховика Хосока на его плечи и вцепляясь в них. «Оу, оу»… Он не знает, как долго они остаются в этом положении. Достаточно, чтобы он по-настоящему замёрз — так, что его пальцы, вцепившиеся в волосы Хосока, задеревенели. Достаточно, чтобы он отстранился и сказал: — Окей, чёрт, кажется, я правда заработаю обморожение, если мы останемся тут. Хосок смеётся и прижимает свой лоб ко лбу Юнги. — Аналогично. Я не хотел этого говорить, но я и сам чуть не дрожу. В плохом смысле. Он целует Юнги в нос. Юнги приподнимает подбородок, ловя губы Хосока, и они снова теряются друг в друге на пару минут. Юнги говорит между поцелуями: — Окей, серьёзно, я сейчас умру. Я уже теряю клетки мозга. У меня отсохнет член. — Боже упаси, — говорит Хосок. Он отстраняется, садясь, и Юнги приподнимается вслед за ним. Губы Хосока (его восхитительные губы) все красные и распухшие от такого количества поцелуев. Юнги не может перестать на них смотреть. (Он сделал это). (Именно он). Он вздыхает. — Нам нужно вернуться внутрь. Хотя бы для того, чтобы со всеми попрощаться. — Да, — говорит Хосок. — А потом… поехали ко мне? Нам необязательно ничего делать, просто, знаешь, может, нам стоит поговорить ещё? А ещё я, ну, хочу с тобой поспать? Не в том смысле, типа, просто поспать… — Лично я хочу заняться сексом, — говорит Юнги. — Слава богу. Окей, вставай-вставай-вставай, пойдём скажем всем, что мы уходим… Хосок поднимается на ноги и тянет за собой Юнги, используя удачный момент, чтобы и захватить его в свои объятия, и переместить свои ладони на его (замёрзшую) задницу, и в этот самый момент дверь в многоэтажку Намджуна открывается. Намджун, Джин, Чимин, Тэхён и Чонгук вываливаются в холодную ночь. — Вот вы где! — счастливо говорит Тэхён. — Мы надеялись, что найдём вас здесь! — Боже мой, — говорит Чимин, и Юнги вдруг понимает, что он таращится на ладони Хосока, которые всё ещё находятся на заднице Юнги. Становится понятно, что Пьяный Чимин такой же наблюдательный, как и Трезвый Чимин. — Ну что, с Новым, мать его, годом. Хосок стонет. Он перемещает ладони с задницы Юнги на его поясницу, но уже слишком поздно. Все их видели. Тэхён визжит, как ебучая банши. Чонгук закрывает глаза обеими руками, но при этом ухмыляется. Чимин смеётся и начинает бить кулаком воздух, Намджун говорит «наконец-то, блять, поздравляю», а Джин… Джин смотрит на Юнги с Хосоком, затем на Намджуна, снова на Юнги с Хосоком. А затем он поворачивается к Намджуну и говорит громко и чётко: — Не хочу красть их минуту славы, но я тебя люблю. Намджун широко раскрывает рот. Юнги следует его примеру. — Боже мой, — шепчет Хосок. — Боже мой, это правда происходит. — Я тебя люблю, — повторяет Джин. — Я тебя люблю уже, наверное, даже не знаю, как минимум два года, это просто смешно. Ты так меня бесишь, знаешь? Ты такой тупой, честное слово, для человека с айкью под двести… — Мой айкью не двести, — слабым тоном говорит Намджун. — Казалось бы, ты вполне можешь растолковывать всякие знаки и намёки, или — язык тела, или, там, микромимику, но нет, об этом знают все, кроме тебя, Намджуни, буквально все, и я так от этого устал. Я не должен продолжать это терпеть, знаешь? — Да, — говорит Намджун. — В смысле, нет. Не должен. Что? — Я пытался прекратить это, потому что я не хочу ничего портить, но ты — это просто… — Джин издаёт звук, от которого он начинает походить на злобного кота, и пытается одной ладонью зарыться себе в волосы, но вместо этого он только скидывает со своей головы шапку с помпоном. Она падает в снег у его ног, но он, кажется, этого не замечает, продолжая смотреть на Намджуна широко раскрытыми глазами. Всё его лицо окрашено в ярко-розовый. Кажется, будто он сейчас расплачется. — Но ты — это просто ты, Намджуни, ты всегда такой ты, и это ужасно, серьёзно, это так ужасно. — Прости, — говорит Намджун. — Прости меня, Джин. — Это ненормально! — Я знаю. Прости. Теперь Джин вправду начинает плакать. Он шмыгает носом, и пинает снег, и всё ещё смотрит на Намджуна, который даже не сдвинулся с места, а может, даже и не дышал с того самого момента, как Джин сказал ему, что он его любит. — Ты отвратный, — говорит Джин. — Серьёзно, отвратный. — Хорошо, — говорит Намджун, делая шаг вперёд. Будто подходя поближе к испуганному животному, он встаёт на колени, в снег, у ног Джина. Он поднимает упавшую шапку и снова встаёт на ноги, осторожно держа её в своих больших ладонях. — Вот, она не промокла. Надень её обратно. — Зачем, — говорит Джин. — Сейчас зима, — говорит Намджун. — Ты заболеешь. — Именно об этом я и говорил, — заявляет Джин, но надевает шапку обратно. Слёзы на его щеках блестят под светом фонарей. — Ты отвратный. — Я знаю, — шепчет Намджун, нежно и с болью, — Юнги никогда не слышал от него ничего подобного, — а затем он обхватывает лицо Джина своими ладонями и целует его. Джин немедленно отвечает ему, придвигаясь поближе и обеими руками вцепляясь в воротник куртки Намджуна. Он тихо шмыгает ему в губы и целует его взасос — один, два, три раза. Затем он отпрыгивает назад, тяжело дыша. — Какого чёрта, Намджуни! — Прости? Прости меня, — говорит Намджун. — Ты что, не… Я не знал… Джин бьёт его в плечо. — Какого чёрта! — Хорошо, блять! Прости меня! Ещё один удар. — Скажи мне, что это значило! Используй свой рот, уёбок! — Я тебя люблю! — кричит Намджун, пытаясь защититься от рук Джина в варежках, но далеко в этом не преуспевая. — Прости, я хотел немного всё сгладить, я даже не знаю, я просто люблю тебя, и мне захотелось тебя поцеловать, прости меня, боже… — Я тебя убью, — говорит Джин, но он больше не орёт. — Ты не можешь так делать. Все знают, что сперва нужно признаться. — Понял, — говорит Намджун и кивает с серьёзным видом. — Понял, я это запомню. — Надеюсь на это. — Правда. Обещаю. И они снова целуются. Тэхён улюлюкает на заднем плане. Чимин исполняет маленький радостный танец и чуть не поскальзывается на льду; Чонгук, выглядящий одновременно травмированным и невероятно счастливым, успевает его поймать. А Хосок обеими руками обхватывает Юнги, пряча лицо в изгибе его шеи, и говорит: — Поехали домой.