just call me inspiration

Прошло несколько недель после их первой встречи, прежде чем Гарри смог показать Луи своё искусство. Он был студентом-второкурсником и был не уверен в своих работах, как человек, чья страсть была разбита на маленькие техники и теории. Тогда воспоминание о том, как Лиам вернул Луи черновик, исписанный красными буквами, было ещё свежо в его памяти. Он был так смущён, что не мог просмотреть исправления в течение недели, и сделал это только тогда, когда Лиам позвонил ему. Это стало началом прекрасной дружбы. Луи не был настоящим писателем, когда ему начали за это платить. Он учился на ходу, читал сколько мог и слушал лекции Лиама «О структуре абзацев и повторении слов», до тех пор пока они намертво не укоренились в его голове. Это заставляло его чувствовать себя неполноценным, фальшивым. Он притворялся взрослым только потому, что некоторые из его рассказов для веб-сайта издателя получили приличное количество просмотров, он думал, что люди действительно захотят купить книгу, которую он написал. Это заставило его почувствовать идиотом, думая, что он может написать что-то стоящее без чьей-либо помощи. В итоге — это имело смысл, он закончил писать то, что задумал, — оказалось, что у людей были довольно низкие ожидания для порно. Он знал, что для Гарри рисование тоже сперва было просто увлечением. И он никогда не думал, что пойдёт обучаться живописи, пока кузен друга не упомянул что-то о курсах для любителей, и почему Гарри не записался? Он всегда рисовал на полях своих школьных тетрадей, не так ли? — Я не проявлял художественных талантов в школе, — признался он однажды Луи, сгорбившись над своим скетчбуком за прилавком у Энн, с угольной полоской на лбу, — Я не был тем ребёнком, который всё время рисует, добровольно делает плакаты, и всё такое. — И каким же ты был? — спросил Луи, не отрывая пальцев от клавиатуры, но и не сводя глаз с Гарри. Он всё ещё работал над первым романом о Хантере, переписывал, исправлял и делал всё, что взбредало ему в голову, и каждая маленькая причуда, которую он узнавал о Гарри, была топливом для него, толчком для всех новых персонажей, которых он вытаскивал из своей головы. — Я играл в группе, — усмехнулся Гарри. — Вот как? Я тоже состоял в группе, — ответил Луи. — Мы были ужасны. Гарри внимательно посмотрел на него, не поднимая головы. Он закрепил локоны у лица голубой заколкой в форме звезды. К тому времени Луи уже знал, что где-то под прилавком спрятана небольшая коллекция заколок и резинок, которыми он пользовался. Это напомнило ему сестёр, только никто не выглядел симпатичнее Гарри, прячущего косички под шапочкой. — Нет, — ответил Гарри, звуча слишком серьёзно, чтобы это было сказано только из вежливости. — О, так и есть. Я думаю, мы играли отлично сами по себе, но вместе… — Луи поморщился, и Гарри издал короткий смешок. — Да, я знаю, что ты имеешь в виду, — ответил он, возвращаясь к своему рисунку. Он работал над ним весь день, его карандаш мягко царапал одну и ту же страницу снова и снова, всегда под таким углом, чтобы Луи не мог видеть. Томлинсону до смерти хотелось взглянуть, но он не решался спросить. — Почему вы распались? — спросил Гарри, и Луи потребовалось время, чтобы вспомнить, о чём идёт речь. — Я не знаю, — ответил он. — Наверное, из-за чего-то глупого, я даже не уверен, что мы расстались как следует или как следует… перестали быть группой. Никто из нас этого даже не заметил. Гарри нечленораздельно что-то промычал в ответ. Он всегда выглядел очень сосредоточенным, когда рисовал, глядя на бумагу так, будто сердился на свой рисунок за то, что тот не получился таким, как он хотел. — А как насчёт вас? — Мм? — Почему вы распались? — А кто говорил, что мы это сделали? — ответил Гарри и снова улыбнулся Луи, демонстрируя ямочки на щеках. Луи хотел спросить больше, но он знал Гарри всего пару недель и всё ещё не был уверен, насколько настойчивым можно быть, прежде чем это начнёт раздражать. У каждого свой предел, и Луи не хотел проверять Гарри. — Ну, дай мне знать в следующий раз, когда вы будете выступать. Я куплю футболку, — сказал Луи, отчего Гарри тут же поднял голову и положил локоть на стойку. Луи довольно ухмыльнулся. — Что если у нас ужасное название? Типа… «Кошачья Блевотина». Ты всё равно купишь футболку? Луи сделал вид, что размышляет. — «Кошачья Блевотина» звучит не так уж и плохо, — задумчиво произнёс он. — Я бы передумал, если бы это было что-то претенциозное вроде «The Chosen Ones» или «The Wanted». Я предпочитаю простые названия. — Ты предпочитаешь, чтобы мы назывались «Кошачьей Блевотиной»? — Я имею в виду, да. Это даёт ясную картину в моей голове. И держу пари, дизайн футболки был бы отвратительным. Гарри потребовалось мгновение, чтобы понять это, и когда до него наконец дошло, он расхохотался, склонившись над своим альбомом, всё ещё сжимая карандаш в руке. У него был громкий смех, довольно глупый, и он широко открывал рот, прежде чем раствориться в более тихом хихиканье, закрывая лицо ладонью. — Это было ужасно, — ответил он Луи, но тот факт, что ему это понравилось, ясно читался в его глазах. Луи лениво пожал плечами в ответ. — Я остаюсь при своём мнении. Продолжая смеяться, Гарри вернулся к своему рисунку, а Луи решил вернуться к работе — его мобильный прожигал дыру в кармане, непрочитанные сообщения Лиама ждали его. Секундой позже его отвлёк звук переворачивающегося альбомного листа, и он потратил добрых пятнадцать минут, глядя на экран и размышляя, не будет ли слишком очевидным сделать персонаж художником... Или это слишком жутко? Несколько часов спустя, после того как пришли несколько посетителей и на некоторое время отвлекли внимание Гарри, после того как новый пекарь ушёл домой, а друг Гарри по имени Найл пришёл, чтобы помочь закрыться, Гарри наконец перевернул маленькую табличку «Закрыто» и позвал Луи за стойку бара. — Вот, — сказал он, протягивая Томлинсону скетчбук. Луи молча взял его, стараясь не показать, как важен для него этот момент. Он впервые увидит работы Гарри, Гарри доверился ему, чего Луи, вероятно, никогда не сможет сделать... Но когда он взглянул на лист, то не смог удержаться от смеха. Это был плакат, на котором большими и как бы растёкшимися буквами было написано: «Кошачья блевотина», а вокруг извивалась длинная, зловещего вида кошка, проскальзывая в букву О в слове «кошачья» и сворачиваясь вокруг Т в слове «блевотина». Буквы были неровные, скомканные и, честно говоря, в целом плакат производил впечатление, что нарисовал его двенадцатилетний мальчик, и Луи был благодарен, что он не был раскрашен. — Ну и как, ты всё ещё хочешь футболку? — осведомился Гарри, пока Луи разглядывал детали, которыми тот наградил кошку: глаза, как алмазы, шерсть, стоящая дыбом, пасть, открытая в безмолвном шипении. Он видел, как Гарри нервно потирает руки о фартук. — Безусловно, — ответил Луи и поднял голову, встречаясь со взглядом Гарри. — Это блестяще. — Это же гадость! — ответил Гарри, закатив глаза и покраснев. — Но очень хорошо нарисованная гадость, — заметил Луи. — Покажи мне что-нибудь ещё? Гарри перелистнул страницу, поджал губы и позволил Луи посмотреть только на некоторые рисунки. Для Луи каждый из них был лучше предыдущего. Сам он никогда не был хорошим художником, его навыки не выходили за рамки джекпота, смайликов и случайных членов. Гарри же рисовал портреты, руки, чайные чашки, пирожные — и всё это было так красиво, что Луи казалось, будто он может прикоснуться к изображённым предметам и почувствовать, что они настоящие. Тут были рисунки маленьких мультяшных детей и животных с заметками, разбросанными вокруг них, как сюжетные идеи. Также было довольно много эскизов кофейни: несколько набросков стола, окна, обрамлённого изящными занавесками, и ноутбука Луи за его обычным столиком. — Это удивительно, Хазз... — восхитился Луи. — Ты очень талантливый. Гарри широко улыбнулся в ответ, закусив нижнюю губу. Его губы всегда были красными и искусанными, с отпечатками зубов на них. Иногда Луи приходилось сдерживаться, чтобы не сказать что-нибудь на этот счёт, или, что ещё хуже, не протянуть руку и не освободить бедную губу Гарри из плена его собственных зубов. Видеть это вблизи было особенно отвлекающим. — А теперь ты покажи мне свои рассказы, — заявил Гарри, забирая альбом. Луи покачал головой с напряжённым смешком, возвращаясь за барную стойку, чтобы забрать свои вещи. Найл шумно убирался в кухне, и скоро Гарри начнёт расставлять стулья, чтобы вымыть пол. Луи не хотел мешать. — Мы так не договаривались, — возразил он. Гарри нахмурился. — Всё по-честному, Луи, — сказал он, но Луи покачал головой снова. Единственная мысль заставила его содрогнуться. Боже! Никогда.

***

Хантер закрыл за собой дверь террасы. Он был чист и уже наполовину затвердел, пока мылся, а ветер, дувший снаружи, охлаждал капли воды, оставшиеся на руках. Его жертва стояла, прислонившись к перилам, и смотрела на двадцатипятиэтажный обрыв с небрежным видом человека, привыкшего к этому зрелищу. Хантер полагал, что у этого человека достаточно опыта, чтобы стоять на больших высотах, учитывая род его занятий. Он задался вопросом, отсасывал ли он когда-нибудь кому-нибудь здесь, или это будет его первый раз. Хантер подошёл к нему и обнял за талию. Слабый запах сигаретного дыма ударил ему в нос, и он понял, что мужчина курит — сигарета небрежно свисала с его губ. Ему пришлось сдержаться, чтобы не закатить глаза — он ненавидел никотиновую горечь на языках. — Не знал, что ты куришь, — пробормотал он, уткнувшись в шею мужчины. Даже его кожа слегка отдавала табаком. — Ты совсем ничего обо мне не знаешь, малыш, — ответил тот, его голос с американским акцентом был ленивым и низким. Хантер знал о нём больше, чем, вероятно, его мать, вплоть до того, сколько он потратил в прошлом году на чёрную одежду, лотерейные билеты и проституток. — Я знаю, что ты любишь, когда твои мальчики готовы к работе, — прошептал он, и его наушник задребезжал от вздоха Барретта. Хантер усмехнулся в ответ. Кожа мужчины покрылась мурашками, и Хантер провёл по ней губами, чувствуя, как вздрагивают сухожилия на шее. От него пахло потом и почти выветрившимся одеколоном. На раковине его уха была капля бирюзовой краски. — Ты подготовился ради меня? — спросил он и потянулся назад, чтобы схватить Хантера за задницу. Дешёвые джинсы протёрлись от долгого ношения, и ткань легко поддавалась, так что Хантер почувствовал, как пальцы мужчины впились в его плоть, как будто никакой преграды и вовсе не было. Стон, сорвавшийся с его губ, был лишь наполовину притворным. — Я отправил первую команду, — сказал Барретт ему в ухо. — Жди штурма через десять минут. Хантер прижался ближе, позволяя мужчине почувствовать прикосновение его члена к задней стороне бедра. — Да, так и есть, — ответил он со стоном, считая секунды в своей голове. — Хочешь посмотреть? — Покажи мне, малыш, — сказал мужчина и повернулся в руках Хантера, а Барретт насмешливо передразнил: «Малыш!» в наушнике, как будто он не слышал, как люди называли Хантера разными именами на протяжении многих лет. «Малыш» было безобидным прозвищем, отчего мужчина легко поверил, что Хантера можно легко одолеть. «Детка» была его любимицей.

***

Луи не помнит, как вернулся домой. В конце концов, когда он вошёл в лифт, его лицо было настолько замёрзшим, что частично онемело. Грёбаный февраль. Блядские обманчивые солнечные дни. На самом деле, он весь окоченел, и он совершенно уверен, что холод тут ни при чём. Это мог быть гнев (на себя, за то, что потерял голову), вина (за то, что заставил Гарри чувствовать себя испуганным и смущённым, Луи никогда его таким не видел), или ужасное чувство в животе, что он никогда больше не сможет показаться в кофейне Энн. И, блять, сожаление, потому что ему не нужно было признаваться Гарри, что это он написал книгу, которую тот очень ясно (и часто) использует, чтобы подрочить. Ему не нужно было усугублять ситуацию, бросая слова Гарри в лицо, чтобы заставить его чувствовать себя плохо — он знает, что Гарри никогда не сказал бы, что книга отстой, если бы знал, что Луи написал её, даже если он думал, что это так. Луи получил тонны плохих отзывов за эти годы (в виде гневных комментариев, оставленных на Goodreads или веб-сайте издателя, где все его рассказы размещены для платных подписчиков). Он получил всё, от подробных красноречивых почти эссе о том, что он делает неправильно, до — однажды — пугающего своей краткостью «Нет» (от этого у него заболел живот). И всё же случайный комментарий Гарри заставил его чувствовать себя в сто раз хуже. Луи знает, что то, что он пишет, даже самые захудалые источники часто называют «дрянной беллетристикой», но он не может избавиться от неприятного ощущения в животе. Лицо Гарри исказилось, когда Луи нашёл книгу. Он, вероятно, думал, что Луи попытается пристыдить его за то, что он прочитал текст, на который Луи потратил месяцы, создавая идеальный баланс «читабельности и секса». Луи пишет такие книжки, которые люди прячут от чужих глаз и стесняются, когда их обнаруживают. Его руки, покрасневшие и замёрзшие, всё равно потеют. Закрыв за собой дверь, он снимает пальто и бросает его на диван. Сегодня день рождения Гарри. Луи стоит посреди гостиной во вчерашней одежде и не знает, что делать дальше. Он даже не знает, который сейчас час. Его глаза болят после сна в контактных линзах, во рту ещё ощущается слабый вкус бекона, и он всё ещё чувствует призрачное прикосновение губ Гарри к своим. Он идёт в ванную и включает душ. Проходит несколько минут, прежде чем вода становится достаточно тёплой (дурацкие, блять, древние трубы), а затем он снимает одежду и ступает под брызги. В его истории Гарри остановил бы его? Луи думает об этом, стоя под струёй воды с опущенной головой. Кэтрин Дарлинг иногда становится сентиментальной в своих рассказах. Не с Лоренцо, которого она в основном использует в роли фаллоимитатора, но с другими, едва упоминаемыми персонажами, которых она создаёт, когда ей нужно заполнить свою ежемесячную квоту текста. Это единственные настоящие любовные романы, которые Луи когда-либо писал: страстные женщины и мягкие простые мужчины, которые встречаются, занимаются сексом и влюбляются. Или иногда, чаще, встречаются, влюбляются, а потом занимаются сексом, потому что какая это любовная история без грязи в конце? Иногда возникает небольшой конфликт, недоразумение или другой поклонник. Обычно один из героев (всегда девушка) убегает, а другой остаётся один, чтобы решить, нужно ли ему следовать за ней или нет. Так происходит всегда. Он её догоняет, произносит свою любовную речь, и они целуются, а потом наступает темнота, они обнажены, стонут и кончают, и всё это на протяжении несколько сотен слов. Если бы он не ушёл, то сейчас был бы в постели Гарри. Может быть, они бы разделись, а может, целовались бы до боли в челюстях, а потом уютно устроились бы на розово-голубых простынях Гарри и смотрели бы в окно на редкое для зимы чистое синее небо, говоря о том, как давно они его не видели. Может быть, Луи рассказал бы Гарри о главе, которую он добавил к его рассказу, где говорится о письме и фотоальбоме, как Гарри и просил, а Гарри, наверное, показал бы Луи некоторые из своих рисунков и фотографий и... Луи открывает глаза и тупо смотрит себе под ноги. Он забыл иллюстрацию к рассказу, которую нарисовал Гарри! Единственный рисунок, который Гарри создал специально для него, и который выглядел так, будто его вынули прямо из мозга Луи, теперь потерян. Его зрение затуманивается, но Луи моргает, пока перед глазами не проясняется. В голове начинают постукивать маленькие молоточки, похмелье начинает возвращаться, царапая затылок. В конце концов, он выходит из душа обратно в гостиную с полотенцем, обёрнутым вокруг талии, и мокрыми волосами, капли медленно стекают по спине. Пальто соскальзывает с дивана и мягко опускается на пол. Мысль о том, что Гарри может позвонить на мобильный, заставляет его покраснеть до корней волос. Он больше никогда не сможет посмотреть Гарри в глаза. Скорее всего, он уже рассказал своим друзьям о том, как Луи взбесился. Найл, наверное, разочарованно покачал головой, а остальные, должно быть, поддержали Гарри. Они догадывались, что в нём есть что-то странное, поскольку Луи всегда горбился в своём уголке, сочиняя свои грязные истории. «Это не так уж и странно, ты, королева драмы», — напоминает себе Луи, а затем идёт в спальню и заползает в кровать, желая заснуть и проснуться в постели Гарри, чтобы начать день заново.

***

Остин Уильямс — молодой автор-гей, является частью семьи «Anteros Publishing» вот уже пять лет. Он живёт в Манчестере и написал три романа из цикла о Хантере Пейдже. Его рассказы доступны в нашей библиотеке, на которую вы можете подписаться, посетив наш сайт.

***

В воскресенье Луи убеждает себя, что ему лучше. Он явно слишком остро отреагировал. Конечно, он разрушил свою дружбу с Гарри, но это, очевидно, не так важно, на самом деле. Он натягивает первую попавшуюся одежду, делает себе совершенно нормальную чашку чая и садится перед своим ноутбуком, чтобы продолжить писать. Ничего не выходит. Это никуда не годится. Он сидит и смотрит на последнюю фразу последнего абзаца про Хантера («Хантер однажды занимался сексом на том, что, как он позже понял, было веткой ядовитого плюща, так что он вполне мог справиться со швами без анестезии, будь проклято сомневающееся лицо Барретта») и... дальше ничего. Или, скорее, он переписывает одни и те же пять или шесть слов снова и снова, пока не закрывает файл и не переходит к папке Кэтрин Дарлинг. Лоренцо тоже не заходит, поэтому он решает написать одну из сентиментальных историй, тех, которые могут очень легко превратиться в романтическую комедию, и которые, как он знает, нравятся Гарри (он определённо не думает о Гарри). Он начинает, и единственная фраза, что вертится у него в голове, пока он печатает: «Мусор, мусор, мусор», которая на самом деле ничем не отличается от того, что обычно крутится у него в голове, когда он работает, но раньше она никогда не звучала голосом Гарри, который ругал его, и это справедливо… пугает. Он отодвигает ноутбук и пару раз ударяется лбом об стол. Действительно ли Гарри понравился рассказ, который Луи написал для него? Если не считать отсутствия секса, чем тот рассказ отличается от мусора? Чёрт, он такой жалкий, что даже стыдно. Он весь день мечется по своей квартире, и каждый раз, когда он подходит к двери, его бросает в дрожь. Он подумывает о том, чтобы сходить в кофейню, и кто бы ни заменял Гарри в его выходной, он вспоминает, что больше не может. Это будет слишком неловко. В конце концов, он садится на диван и откидывает голову на спинку, уныло смиряясь с тем, что ему придётся подождать, пока Лиам не ворвётся, чтобы физически заставить его работать. Сегодня воскресенье, так что Лиам, вероятно, не спросит о работе, по крайней мере, до вторника. Кажется, ему придётся долго хандрить в одиночестве, но Луи полон решимости сделать это. Что-то щекочет его ногу. Он с визгом пинает нечто, оказавшееся его телефоном, который немедленно вываливается из кармана пальто и скользит по полу, пока не останавливается, вращаясь на месте, около телевизора. Он думал, что его мобильник давно разрядился, но вот он жужжит на деревянном полу. Луи со стоном встаёт, чувствуя жалость к себе, старые спортивные штаны попадаются ему по пути. Он неохотно подбирает их одной рукой, а другой хватает телефон. Он ожидает, что это мама или, возможно, Лиам, который будет с пристрастием расспрашивать его, как прошла вечеринка, но он точно не ожидает, что это Гарри. На экране его размытое селфи, которое он сделал с телефона Луи, когда они впервые обменялись номерами. Его язык высунут, большой палец поднят вверх, вся одежда испачкана мукой. У Луи болезненно сжимается желудок, и он решает не отвечать, но через две секунды сдаётся, поскольку он слишком слаб, чтобы упустить шанс услышать голос Гарри, каким бы печальным он ни был. Он нажимает на «Ответить» и подносит телефон к уху. — Луи? — спрашивает Гарри, прежде чем Луи успевает открыть рот. — Да, — отвечает Луи, его голос слегка дрожит от внезапной сухости в горле. Он закрывает глаза кашляет в кулак. Вздох Гарри звучит как облегчение, или, возможно, он принимает желаемое за действительное, но всё равно что-то в груди Луи расслабляется. — Я тебе звонил, — говорит Гарри. — Ты в порядке? — Я… да, я просто не проверял телефон. На мгновение воцаряется тишина. Связь прерывистая, как будто Гарри на улице, и Луи не знает, что сказать, не знает, что он хочет, чтобы Гарри сказал, даже не уверен, что есть что-то, что они оба могут сказать, чтобы сделать всё немного менее ужасным. Всё было бы не так плохо, если бы они не целовались, если бы Луи не сошёл с ума, когда лежал на Гарри, чувствуя, как тот возбудился под ним, собираясь сорвать одежду. Он до сих пор видит, как раскрасневшееся лицо Гарри склоняется к нему, открытое и доверчивое, как раз перед тем, как пальцы Луи наткнулись на книгу под подушкой. Он до сих пор помнит, как румянец на щеках Гарри потемнел от волнения и смущения, как он отодвинулся от Луи и сжался в комочек, пытаясь понять, о чём, чёрт возьми, говорит Луи, пытаясь заставить его остаться. — Можешь спуститься? Пожалуйста! — тихо произносит Гарри, отчего Луи резко поворачивает голову к входной двери. — Ты... — Я внизу, — поспешно добавляет он. — На улице очень холодно, и ещё у меня в руках слишком много вещей. Луи молчит. Он медленно делает несколько шагов по направлению к двери и останавливается. — Гм, я не… Я… ты не хочешь подняться? — Да, если ты не против. Я принёс чай из кофейни, — от сильного порыва ветра в трубке что-то громко трещит. — Господи, пожалуйста, Лу, я замерзаю! Луи вздрагивает, услышав это прозвище, и снова начинает двигаться, торопясь найти свою обувь. У него немного кружится голова, что-то внутри уговаривает его остаться, сказать, что его нет дома, прятаться от Гарри ещё некоторое время. Тем не менее он суёт ноги в кроссовки (наступая на пятки, вместо того чтобы надеть их как следует) и направляется к двери. Его телефон всё ещё прижат к уху, он слышит, как сигналят машины и как завывает ветер. Он не уверен, стоит ли ему повесить трубку, но Гарри не отключается, таким образом, Луи остаётся на линии. После мучительно медленной поездки в лифте Луи добирается до первого этажа и оглядывает старый мраморный коридор. Он видит Гарри снаружи, стоящего спиной к двери. На нём шерстяная шапка и длинное пальто, через плечо перекинута какая-то сумка. Луи колеблется. Вчера Гарри назвал его взрослым, но Луи не такой. Он маленький, жалкий, пугливый ребёнок, который боится столкнуться с Гарри, который, возможно, потерял всё уважение к Луи всего лишь день назад. Луи наблюдает за тем, как Гарри ждёт, слушая, как он шумно дышит в трубку, а потом видит, как он съёживается, когда новый порыв ветра ударяет в стёкла на двери. Луи делает шаг вперёд. Он идёт по коридору и вставляет ключ в замочную скважину — это не какой-нибудь модный магнитный кусочек пластика, как у Найла от квартиры Гарри, а старый бронзовый ключ, который ему приходится покачивать, чтобы тот правильно вошёл в пазы. Железная дверь скрипит и стонет, когда Луи открывает её, отчего Гарри тут же оборачивается на звук. Луи чувствует, как у него сжимается желудок. Лицо Гарри раскраснелось от холода, его нос ярко-красный и слегка облупился от остатков отпускного загара. В руках он держит большую картонную папку, а также два розовых стаканчика на вынос и, увидев Луи, он не улыбается, а скорее морщится — жалкая имитация его обычной улыбки. Даже ямочки на его щеках выглядят неловко. Луи расстраивается ещё немного. Оба одновременно убирают телефоны от ушей, и Луи хочется что-то сказать, что угодно, лишь бы ситуация хоть немного улучшилась, но он так сильно сжимает челюсти, что даже не может открыть рот, чтобы попытаться. Гарри неловко топчется на месте, отчего Луи молча отступает в сторону, чтобы впустить его. — Привет, — говорит Гарри, как только оказывается внутри, и Луи с лязгом захлопывает дверь. — Привет, — вяло отвечает Луи. — Извини, что я не пришёл раньше, — продолжает Гарри. — Я вернулся только сегодня утром. Луи хмуро утыкается взглядом в грудь Гарри, не в силах встретиться с его глазами, прежде чем вспоминает, что Гарри упоминал о поездке за город, чтобы навестить семью в свой день рождения. Луи неловко откашливается. — Я вообще не ожидал, что ты придёшь, — он старается, чтобы это не прозвучало как вопрос, но ему это не удаётся. Он вздыхает, прежде чем развернуться и направиться к лифту, надеясь, что Гарри последует за ним. — Я… я могу уйти, если хочешь, — говорит Гарри за его спиной, но Луи машет ему через плечо. — Теперь моя очередь смущаться, — бормочет он, распахивая двери лифта. Он слышит, как Гарри подходит ближе, и чувствует, как их плечи соприкасаются, когда они входят внутрь. — С чего бы это? — спрашивает Гарри, отчего у Луи тут же вспыхивают щёки. Очень мило со стороны Гарри притвориться, что ничего не произошло, но Луи имеет полное право чувствовать себя униженным. — Я единственный, кому должно быть стыдно. Лифт со стоном начинает подъём, и Луи хмуро смотрит в пол, не открывая рта. Гарри не вдаётся в подробности, и они добираются до этажа Томлинсона в неловком молчании. Луи вздрагивает от изменения температуры, осознавая, как холодно было снаружи, только когда возвращается в тёплую квартиру. Гарри останавливается в дверях с полными руками и несчастным лицом, шаркая ногами. — Вот, — говорит Луи, забирая у него кофейные стаканчики. — Ты можешь положить свои вещи где угодно, — он ставит стаканчики на кофейный столик, а Гарри, в свою очередь, обходит его сзади. Луи до сих пор не знает, что он здесь делает, зачем ему понадобилось проделывать такой путь, когда у него выходной, зачем ему понадобилось увидеть Луи после всего. Луи потирает руки о бёдра, глядя на кухню и открытый ноутбук на столе. Он не уверен, какой файл он оставил открытым, но обычная паника при оставлении его работы без присмотра не приходит. По крайней мере, хоть что-то. — У меня есть булочки, — говорит Гарри, и Луи тут же поворачивается к нему. Он уже снял пальто и шапку, его ботинки стоят у двери, и он держит папку и пакет перед собой, костяшки пальцев побелели. — Хочешь чаю за компанию? В недоумении Луи кивает. Они садятся на диван, жуют булочки, которые Гарри достаёт из пакета, и потягивают чай, всё ещё вкусный, хотя и уже немного остывший. Гарри не выпускает папку из рук, пока они едят, а Луи всё время косится на неё поверх стаканчика. Это не та папка, которую Гарри подарил ему в пятницу, с его рисунками. Эта выглядит толще и немного более потрёпанной. Гарри держит её на коленях и пьёт чай, опустив глаза и нервно перебирая пальцами. Позже, когда всё до последней капли и крошки съедено, Луи оставляет мусор на кофейном столике и садится, скрестив руки на груди, в ожидании. Гарри выглядит ещё более смущённым, кончики его ушей алеют. Луи уже собирается спросить, что происходит, когда Гарри наконец открывает рот. — Я просто... — начинает он. — Я просто хочу извиниться за то, что сказал… Я имею в виду, ты правда... Я хотел спросить, если ты, хм, потому что я проверил в интернете и... Он замолкает с раздражённым фырканьем, и Луи всё ещё не понимает, что он пытается сказать. — Я не... — Когда ты сказал, чем занимаешься, я проверил в интернете и выяснил, что Остин Уильямс действительно живёт в Манчестере, и... Я не могу... Я читал твои книги сотни раз! — выпаливает Гарри, а затем краснеет и взрывается смехом, прижав подбородок к груди. Луи пристально смотрит на него. — Хм. — Извини, я не хотел смеяться, — хихикает Гарри. Его плечи дрожат, он наклоняется вперёд, его смех становится громче. — Боже, это, — он начинает смеяться громче, — это н-не смешно! Луи сжаливается над ним. — Это немного смешно, — говорит он, позволяя уголку рта приподняться в лёгкой улыбке. Гарри же хохочет — другого слова не подберёшь, — заливается румянцем и хохочет так, что начинает болеть живот. Вскоре он качает головой и закрывает лицо руками. — Извини, — бормочет он между смешками. Его глаза мокрые. — Я смеюсь не потому, что это смешно. — Да, я понял, — отвечает Луи. — Что-то вроде смеха на похоронах, нервная реакция. Но дело не в этом. Он никогда не хотел смеяться меньше, чем сейчас. Гарри качает головой. — Нет, — говорит он, а затем громко сглатывает и вздыхает, утирая глаза. — Я просто... не могу поверить, что всё испортил. — Ты ничего не испортил, Гарри, — говорит ему Луи. — Это я взбесился. — Нет, нет, я просто... Просто мне было так неловко, что я не подумал... — Что? Гарри внимательно смотрит на него, кудряшки падают на глаза, на лице ни следа смеха. — Так это действительно ты написал? Луи чувствует, что краснеет, все его тело нагревается так быстро, что буквально за секунду у него начинает кружиться голова. — Я... Да? Думаю, да, — отвечает он, стараясь говорить небрежно, но у него не получается, он чувствует, что горит изнутри, ему об этом напоминают взмокшие ладони и тошнота в животе. Глаза Гарри становятся такими большими, что Луи боится, как бы они не выскочили из орбит. — Вау! — выдыхает он, и что это вообще значит? Луи хочет встать и походить по комнате, нервная энергия делает его раздражительным, но его колени слишком дрожат, чтобы удержать его прямо сейчас. — Ух, ты! Лу, ты написал целых три книги! Каким-то образом этот комментарий не раздражает его, и через секунду волоски на его руках встают дыбом. — Что ты имеешь в виду? Гарри выглядит шокированным. — Я просто хочу сказать... Ты написал три книги, Лу. Это потрясающе. Луи тяжело вздыхает. Он снова ведёт себя как придурок, а бедный Гарри этого не заслуживает. — Ты знал, что я пишу книги, Гарри, — говорит он. — Да, но я не знал, какие именно. Знаешь, это отличается, когда их можно подержать. Как с рисунком: это по-другому, когда ты видишь свою работу на чьей-то стене. Три книги это… просто… удивительно. Луи смотрит на Гарри. Он смотрит на него добрых десять секунд. Гарри выглядит таким же серьёзным и открытым, как всегда, даже если он всё ещё краснеет до корней волос. Он наклоняется и сжимает края папки на коленях, глядя на Луи с грёбанными звёздами в глазах, как будто он действительно имеет в виду всё, что говорит. — Ты ведь понимаешь, что я пишу порно? Гарри краснеет ещё сильнее, если это вообще возможно. — Да, я в курсе. — Я написал три книги о гей-порно, Гарри, — говорит он, потому что нет, Гарри, вероятно, не понимает. — Также я иногда пишу плохое гетеро-порно. Как насчёт этого, тоже скажешь удивительно? Гарри хмурится. — Да, я так думаю, — отвечает он. — Эротика — это вполне литературный жанр... — Ох, только не ты, — стонет Луи. — Эротика! Это просто причудливое слово, которое люди используют, чтобы притвориться, что они читают какую-то высокую литературу. То, что я пишу, — дешёвая грязь, вот и всё. — Это неправда, — возражает Гарри, садясь прямо. — А даже если и так, что с того? Ты издаёшься и ты популярен. — Во-первых, я не популярен, а во-вторых, что это за стандарты? Любой может писать подобное дерьмо и гордиться им, пока это популярно? Бесит. Луи вскакивает, обходя кофейный столик, чтобы увеличить расстояние между ними. Гарри остаётся на месте, хмуро глядя на Луи и крепче сжимая папку. — Ты сам назвал это ерундой, — говорит Луи и видит, как Гарри морщится. — Я не это имел в виду, я просто нервничал, — оправдывается он, качая головой, — Ты… ты обнаружил книгу, на которую я дрочил, и ты выглядел таким сердитым из-за этого, я просто… не знал, что и думать! Я запаниковал. Луи потирает лицо руками, желая, чтобы слова Гарри помогли. Нет, ни капельки. Даже подтверждение того, что Гарри дрочит на его писанину, не поднимает ему настроение. — Это не ерунда, Лу, — тихо продолжает Гарри. — Извини меня за эти слова, я столько раз читал твои книги, что ты даже не представляешь... — И что тебе в них нравится? — задаёт вопрос Луи и хочет тут же откусить себе язык. Он не напрашивается на комплименты. — Тебе и не нужно... — Они горячие, — перебивает его Гарри. Его голос срывается от смущения, но он не останавливается. — Они такие горячие, лучше всего, что я когда-либо читал. Это намного лучше, чем смотреть. Луи смеётся, закатывая глаза. — Читаешь много порно, Хазз? — Ты же видел, — говорит Гарри. — Ты видел их все на моей книжной полке. Мои друзья постоянно покупают их для меня. — Почему? — Потому что они придурки и любят ставить меня в неловкое положение, — отвечает Гарри. — Однажды они увидели, как я читал книгу Николаса Спаркса, и начали приносить мне все эти ужасные любовные романы восьмидесятых годов. Луи кивает. Он так ясно представляет себе эту сцену: друзья Гарри дразнят его и приносят ему дрянные книги, которые Гарри всё равно с удовольствием читает. — А потом я начал ходить на занятия по эротическому искусству, и мои друзья сказали, что помогут мне вдохновиться, и, хм, начали покупать мне любовные романы другого рода, и они становились всё более и более странными. Я читал о людях, превращающихся в медведей, волков и оленей... А однажды я сказал что-то о том, что они только для натуралов, и знаешь, я получил кучу любовных гей-романов на Рождество. Я прочитал их все, и твоя книга была среди них, и она была лучшая из всех! Это было так смешно, и в этом была настоящая тайна, и я типа переживал за персонажей и... да. Итак, я скупил другие книги, написанные тем же автором, и все они были великолепны. И, да, это всё. Гарри пожимает плечами, слегка запыхавшись, и откидывается на спинку дивана. Луи всё ещё пытается понять хотя бы половину того, что Гарри только что выплеснул на него. Так много информации, которую надо переварить (почему Лиам никогда не упоминал об этом?), и он не знает, с чего начать. — Эротический художественный класс? — слабым голосом переспрашивает он. Это звучит как одна из его историй, идеальная сцена для секса. — Это был просто урок истории искусств, — отвечает Гарри тоном человека, которому слишком много раз приходилось объяснять одно и то же. Луи пялится на него, а Гарри смотрит в ответ спокойно и выжидающе. Луи всё ещё беспокоится, но напряжение, которое нарастало в его груди, почти исчезло, оставив его опустошённым. С тихим стоном он опускается в маленькое кресло, которым никогда не пользуется, и запускает руки в волосы. — Я не хотел, чтобы ты их читал, — признаётся он негромко. В квартире так тихо и безмолвно, что, конечно, звук разносится, и Луи слышит, как скрипит диван, когда Гарри ёрзает. — Я знаю, — говорит он. — Мне очень жаль. Луи пожимает плечами, а потом начинает хихикать, смех пузырится у него в горле, а губы дрожат от улыбки. Вся эта ситуация смешнее, запутаннее и неправдоподобнее, чем любая из его дрянных историй, и Господи... — Николас Спаркс? — спрашивает он, глядя на Гарри сквозь пальцы. — Что? Что не так с Николасом Спарксом? Луи хихикает, хватаясь за колени. — Как ты докатился от Николаса Спаркса до Остина Уильямса? Гарри снова краснеет, но улыбается, глядя на Луи с надеждой в глазах. Луи чувствует то же самое — как будто, возможно, всё ещё не полностью разрушено. — Иногда ты в настроении почитать любовные истории и хорошенько поплакать, — говорит Гарри, — а иногда… — Ты в настроении для грязи? — Они очень откровенные, — соглашается Гарри, скривив рот. — Но они не грязные. Я читал гораздо, гораздо хуже. — У тебя они всё ещё есть, не так ли? — Ты видел их, Лу. Когда шпионил. — Эй! — протестует Луи, садясь. — Я имел полное право шпионить, подлый мальчишка. В прошлый раз ты обыскал каждый дюйм моей квартиры. Гарри не отрицает этого, но опускает глаза, ковыряя один из углов папки ногтями, которые всё ещё выкрашены в серебристый цвет. — Сколько, хм, сколько ты на самом деле нашёл? — спрашивает он, глядя на Луи из-под ресниц. Сердце Луи подпрыгивает. — А что? Что-нибудь ещё прячешь под подушкой? Гарри снова краснеет. Кажется, что ни один из них не перестаёт краснеть ни на секунду, и Луи начинает чувствовать себя немного перегретым. Гарри пожимает плечами, но Луи видит, как он крепче сжимает папку. — Что ты там притащил? Глаза Гарри расширяются, и Луи с любопытством смотрит на него. — В чём дело? — Ладно, — вздыхает Гарри. — Я принёс это, чтобы показать тебе, что тут нечего стесняться… Но знаешь, я немного смущён, так или иначе. Я никогда никому их не показывал. Луи выпрямляется и смотрит на Гарри, который барабанит пальцами по резинке, удерживающей папку закрытой. — Что там? Рисунки? — спрашивает он, и Гарри кивает в ответ, закусив губу. Лицо Луи озаряется пониманием, и он слегка улыбается; что-то нежное, подобно цветку, распускается в его груди, пока он не чувствует, что вот-вот лопнет, и это, должно быть, так очевидно на его лице. — Непристойные рисунки? Гарри, похоже, хочет возразить, слегка нахмурившись, но всё равно кивает и щёлкает резинкой. — На уроках эротического искусства я увлёкся рисованием тел, потому что мы смотрели на все эти картины и фотографии, и все они были такими красивыми, — объясняет Гарри, открывая папку. Луи не видит ничего, кроме угольных пятен. — И когда мои друзья стали приносить мне книги, я начал рисовать сцены из них, как раскадровку, как будто я представлял фильм в своей голове. Гарри достаёт из папки лист бумаги и показывает его Луи. Это грубый набросок, грубые линии, очерчивающие то, что, очевидно, является парой, прижатой к стене. — Но больше всего мне нравилось рисовать детали, а у Ости… у тебя лучше всего получается описывать детали. С некоторым колебанием Гарри достаёт другой лист, и Луи смотрит на него, на мгновение уверенный, что смотрит на чёрно-белую фотографию. Это крупный план руки, пальцы впиваются в плоть, оттенённую мягким серым карандашом. Луи так сосредоточен на реалистичных ногтях, что не сразу понимает, что смотрит на задницу. Он видит одну щёку и половину другой, руку, раздвигающую их, пространство, оставшееся посередине, окрашено в слишком тёмный цвет, чтобы его можно было разглядеть. Луи откашливается и смотрит на покрасневшего Гарри. — Это из твоей книги, — тихо говорит Гарри, отводя глаза. — Та сцена на балконе. — На террасе, — поправляет Луи и снова смотрит на рисунок. Чем больше он смотрит, тем больше замечает деталей. Это совсем не похоже на обычные рисунки Гарри, те, что висят в кофейне, или те, что он показывал Луи на протяжении этих лет. Есть что-то более смелое в линиях, более мягкое в оттенках. Луи вдруг приходит в голову, что он не просто пялится на задницу, он пялится на задницу Хантера, на идею Гарри, основанную на бесконечных описаниях Луи. Он помнит, как писал ту сцену на террасе, после того как увидел, как Гарри относил мешки с мукой в пекарню. Он помнит, как ощущал зуд под кожей, неуёмную энергию, потребность коснуться мягкой выпуклости бицепсов Гарри и потной впадины его позвоночника. Он помнит, как излил всё это желание на бумагу так яростно, что ему самому пришлось дрочить после окончания описания сцены, чувствуя себя ужасно виноватым после этого. Луи встаёт и идёт через комнату. Он отодвигает кофейный столик и садится рядом с взволнованным Гарри. С такого близкого расстояния ему удаётся рассмотреть тонкие волоски на задней стороне бедра Хантера и слабый блеск смазки под его пальцами. Это похоже на рисунок комнаты для рассказа, который Луи написал для Гарри. Как будто у Гарри есть доступ к разуму Луи, как будто он может видеть всё, что Луи представляет в своей голове, когда пишет. Он кивает на папку. — У тебя есть ещё? Гарри откладывает рисунок, который держит, в сторону и достаёт ещё один. У него, по меньшей мере, ещё десять листов с эскизами: скрюченные пальцы и руки, раздвинутые ноги и изогнутые позвоночники. Есть наброски задниц и членов, твёрдых и мокрых, мягких и раскрасневшихся. Есть рты — целый лист бумаги, заполненный рисунками губ, языков и щетинистых подбородков. Луи благоговейно перебирает их, переводя взгляд с одного наброска на другой, поражаясь деталям, грубости и абсолютной смелости каждого из них. Они не похожи ни на что, виденное Луи раньше, ни на фотографии, которые он иногда ищет, когда ему нужна визуальная помощь. Впервые с тех пор, как Луи провалился в кроличью нору взрослой литературы, он понимает, что люди имеют в виду, когда говорят «эротика». Это эротично. Детальные линии сухожилий на запястьях, аккуратные сгибы кожи, сжатые свободной рукой, изгиб шеи, капли пота на коже. Это... это определённо искусство. Луи берёт ещё один рисунок, бледнеет и слышит, как Гарри тихо стонет. Это самый смелый из них: лицо в профиль от носа до подбородка, рот открыт и язык вылизывает изогнутую длину обрезанного члена. Луи приходится сделать усилие, чтобы отвести от него взгляд, он поднимает глаза на Гарри и видит, что тот закрывает лицо рукой, прислонившись спиной к подлокотнику дивана. Брови Луи подняты так высоко, что, вероятно, исчезли в волосах. Он смотрит на рисунок и снова поражается. Он видит вены и волоски, это Гарри нарисовал их. Он нарисовал всё это. Когда он собирается взять следующий рисунок, Гарри кладёт свою руку на его и останавливает. Луи снова внимательно смотрит на него. — От следующих работ мне ещё более неловко, — бормочет Гарри. Луи смотрит на бумагу, которую тот прикрывает рукой, но не может разобрать, что именно там изображено. Он прикусывает губу и вдыхает через нос. Они зашли так далеко, он думает, что может отдать ещё немного больше себя. — Я пишу ещё под другим псевдонимом, — говорит он. Гарри сдвигается, крепче сжимая руку Луи. — Вот как? Для натуралов? — Луи кивает. — Под каким? — Кэтрин Дарлинг. Гарри выпускает небольшой вздох. — Лоренцо?! — поражается он шёпотом, и когда Луи смотрит на него, кажется, что он изо всех сил старается не рассмеяться. — Ты пишешь истории про Лоренцо? — Да, — отвечает Луи и, немного осмелев, добавляет: — боюсь, это моя вина. Я его создатель. Гарри заливается смехом, берёт руку Луи и прижимает к груди. Это такой милый жест, и Гарри выглядит так мило, что Луи почти забывает, что они сидят среди буквальной кучи порно. Почти. — Я люблю Лоренцо, — говорит Гарри, демонстрируя ямочки на щеках. — Я же назвал кота моей сестры в его честь, потому что он такой же тупой! — Я это заметил. — Он был невыносим, до того как его кастрировали. Писал везде и мяукал всё время. — Ах да, классический Лоренцо, — отвечает Луи, и Гарри снова хохочет. — Раньше его звали Пушистый Персик, но я заставил сестру передумать. — Ты одолжил сестре свою порнуху, Гарри? — Да, — широко улыбается Гарри. — Ей тоже понравилось! — Гм. — Я имею в виду, она тоже подумала, что это смешно. Она не сказала мне, что она думает о… Боже, останови меня. Луи качает головой, но даёт Гарри передохнуть. — Тогда я могу продолжать? — он шевелит пальцами в руке Гарри, и тот отпускает его. — Просто, пожалуйста, не думай, что я странный. Нахмурившись, Луи берёт следующий рисунок (это страница, вырванная из скетчбука) и оказывается лицом к лицу с самим собой. На протяжении этих лет Луи видел, как Гарри делает наброски портретов завсегдатаев кофейни, Найла, знакомых. Он видел автопортреты, некоторые реалистичные, некоторые более экспериментальные. Но он никогда не видел себя таким на бумаге. На бумаге бесчисленное множество небольших зарисовочек. Его глаза, чёлка, рот. Вот он сидит, склонившись над ноутбуком, а вот он улыбается, сдвинув очки на макушку. Наброски его кроссовок и подвёрнутых джинсов, его ладоней, обёрнутых вокруг одной из самых изящных чашек Энн. Между крупными рисунками встречаются зарисовки некоторых из его татуировок, рассеянные, как каракули в школьной тетрадке. В голове у Луи мелькает воспоминание, и он внезапно вспоминает рисунок жирной птицы, которую видел в комнате Гарри. Он смотрит на свою руку, не веря собственным глазам. Стопка заканчивается рисунком лица Луи, его голова склонена вниз. Волосы у него длиннее, чем сейчас, а на очках не хватает одной дужки. Это более старый рисунок, это видно по менее уверенным линиям, слегка искривлённым чертам. Луи смотрит на Гарри, подняв брови. — Когда это было нарисовано? Гарри слегка улыбается, глядя на рисунок. — В день открытия, — отвечает он. — Я хотел нарисовать тебя с того момента, как ты вошёл в кофейню и залил дождевой водой весь пол. — Я не делал этого, — мягко возражает Луи, не обращая внимания на трепет в животе. Его предыдущее смущение почти забыто, чудовищность того, что Гарри показал ему, заставляет всё остальное ощущаться неуместным. — На самом деле, тогда я впервые начал писать. — Вот как? — Честно говоря, именно благодаря тебе у меня до сих пор есть работа. Ты подумаешь, что это неловко, но Хантер родился в тот же день, когда я встретил тебя. Его лицо горит от этого признания и немного от страха. Но Гарри не выглядит недовольным. Он выглядит любопытным и немного довольным, и Луи всё ещё не может поверить, что они оба так облажались. — Мы просто парочка извращенцев, не так ли? — спрашивает он, и Гарри слегка отстраняется. — Я так не думаю, — говорит он. — Да что тут стесняться. Мы шпионили друг за другом всё это время. Я подмечал все твои причуды, а ты запомнил веснушки на моём лице, — Луи указывает на рисунки, и Гарри ёрзает, не отрицая этого. — Они милые, — говорит он, как будто этой причины достаточно. Может, так оно и есть. Луи считает ямочки на щеках Гарри милыми, и он подарил их Барретту, даже если он единственный, кто знает об этом, потому что Барретт никогда не улыбается. — Тебя это не пугает? Что я писал про тебя всё это время, — на всякий случай спрашивает Луи. Просто услышать это, громко и ясно, хотя бы раз. Гарри качает головой. — Нет, Лу. Я думаю, это круто, — отвечает Гарри. — И это ведь не единственное, что ты пишешь. На секунду Луи не понимает, о чём говорит Гарри. Его мысли сразу же возвращаются к его первому роману, к его «провалу», и он замирает. Гарри, читающий произведения Остина Уильямса и Кэтрин Дарлинг, уже достаточно плохо, но Гарри, читающий роман Л. У. Томлинсона, — это слишком. Слишком интимно, слишком страшно, слишком рано. — Ты же пишешь и детские книжки, помнишь? — продолжает Гарри. Луи вспоминает старые, скрепленные вместе листы бумаги, которые он вручил Гарри в пятницу, его ужасные каракули, украшающие страницы. — И удивительные истории на день рождения. — Ладно. — И ты сказал, что раньше писал другие истории, не связанные с этой работой. — Я разве такое говорил? — спрашивает Луи, прикидываясь дурачком и вертя в руках рисунок. Гарри кивает. — Я знаю, ты говорил, что тебе не нравится то, что ты делаешь сейчас, но мне нравится... и я буду покупать твои книги, пока ты их пишешь. И про Хантера, и про Лоренцо, и всё-всё, что ты там ещё выкладываешь. — Гарри, ты не должен, — говорит Луи, игнорируя тёплое чувство, распространяющееся в его груди. — Они дерьмо, я уверен, что есть лучше... — Нет, они мои любимые, — перебивает его Гарри, наклоняясь вперёд и снова беря Луи за руки. — И мне нужно узнать, что происходит между Хантером и Барреттом, потому что я точно знаю, что там что-то есть. — Ой, неужели? — Луи позволяет себе улыбнуться, на мгновение отбрасывая сомнения и принимая комплимент. — Ты же видел, как я начитан, Лу. Я эксперт, — серьёзно отвечает Гарри, и Луи громко фыркает в ответ. — Что ж, возможно, вы на верном пути, мистер Эксперт.

***

Хантер громко застонал, когда фургон накренился над подлеском и съехал на обочину грунтовой дороги. Его лихорадило, одежда насквозь промокла от пота, и казалось, что его бок снова пронзают ножом. Он понял, что его стошнило, но у него не было сил даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы снять повязку со швов, наложенных Барреттом совсем недавно. Кстати, говоря о Барретте: склонившийся через переднее сиденье, он начал трясти Хантера так сильно, что зубы дружно застучали, а бок пронзила новая волна боли. О, подождите-ка. Это он закричал от боли? — Ты горишь, — пробормотал Барретт, и Хантер хотел спросить его, обязательно ли было прикасаться к нему, чтобы это заметить. Неужели он не чувствует жара, исходящего от сидений? — Я знал, что эти швы были плохой идеей. Блять. Хантер сказал бы ему, что, возможно, инфекцию вызвал нож, а не швы, или что там с ним, чёрт возьми, происходит. Ещё он сказал бы, что его вырвало прямо на себя, на случай, если Барретт не заметил. Потом он понял, что и так беспрестанно бормочет, а Барретт откинул чёлку с влажного лба и смотрит на него с беспокойством. — Я отвезу тебя на конспиративную квартиру, — решил он, поворачиваясь к штурвалу. — Мэй должна быть там. А, доктор Мэй. У неё столько чудесных лекарств, которые снимают боль и, возможно, спасут его от смерти. Иногда у Барретта появлялись хорошие идеи. Как в тот раз, несколько секунд назад, когда он коснулся лба Хантера. Это было мило. Фургон снова тронулся, и голова Хантера откатилась в сторону. Его снова стошнило, теперь на сиденья машины Барретта. Чёртов ублюдок.

***

Всё заканчивается, как и в прошлый раз, когда Гарри в своей квартире свернулся калачиком на диване. На этот раз телевизор выключен, и вместо этого они разговаривают, держа в руках чашки со свежим чаем. Рисунки Гарри снова в папке, а на коленях у него сумка. Луи видит, что из неё торчат книги. Книги Остина Уильямса. Его книги. Это зрелище не причиняет ему и половины того дискомфорта, который он испытал бы всего пару часов назад. Гарри продолжает разглагольствовать о них, как будто они чудесны — его глаза сияют, а руки дико жестикулируют, — и Луи очарован этим. Смотреть, как Гарри говорит о том, что ему нравится, почти так же прекрасно, как смотреть, как он ошеломлён и потерян в поцелуе. Его щёки и губы становятся почти такими же розовыми, и он весь светится. Луи не может перестать думать о том, чтобы поцеловать его. — Значит, была ещё и функция! Со всеми злыми могущественными людьми во дворце. Я не был уверен, что они выберутся из этого, я должен был прекратить читать и рисовать бабочек и плюшевых мишек на некоторое время. — Ты действительно читаешь их для сюжета? — спрашивает Луи, толкая плечом Гарри. Они переместились на одну сторону дивана, оба на одной подушке, прислонившись друг к другу. Их тела касаются друг друга, но всё ещё немного нерешительно. — Ну, я прочёл их для сюжета в первый раз, — говорит Гарри, — и вернулся за… э-э… пикантными подробностями. — А потом, — Луи кивает, — ты нарисовал порнушку. Гарри смеётся в ответ, запрокинув голову. Луи закатывает глаза в ответ, еле сдерживая улыбку. — Да, — хихикает Гарри. — Ты должен показать свои работы моему издателю, — говорит ему Луи. — Может, получится пристроить тебя. — Ты так думаешь? — спрашивает Гарри, он всё ещё улыбается, тон его голоса дразнящий. Он смотрит на Луи, слегка склонив голову набок. — Разве так можно? — А ты бы хотел? Я могу попробовать поговорить насчёт тебя. Правда, я никогда не бываю там, я только разговариваю с Лиамом, но он знает нужных людей, я думаю. — Это твой редактор? — Да, он похож на щеночка, но проводит весь день, исправляя орфографию в словах типа «кончай» и давая советы о сексуальных позициях для вымышленных персонажей. Гарри снова смеётся и чуть сильнее прижимается к Луи. — Не такая уж и плохая работа, — говорит он. — А как насчёт детских книжек? — спрашивает Луи. Гарри кладёт голову ему на плечо, отчего его кудри щекочут подбородок Луи, умоляя его прижаться к ним щекой. Луи сопротивляется. — А что с ними? — Ну, ты сможешь рисовать то и другое? Э-э, эротические… вещи, если ты проникнешь в совершенно противоположный мир? — скорее, Вселенную. Измерение. Гарри на мгновение замолкает, размышляя. Он так тепло и тесно прижимается к Луи, что тому хочется сдаться под тёплым весом его тела и лечь на него, прижав к себе. Он хочет уткнуться носом ему в шею, вдохнуть его запах и задержать в себе некоторое время. — Я могу взять псевдоним, — говорит Гарри. — Как ты. — Вот как? Что бы это могло быть? Твоё имя уже звучит как псевдоним. — Хей, — Гарри снова толкает его, и Луи качается вместе с ним. — Нет, что-то вроде… Майло… Коскуре. Луи чуть не выплёвывает чай от смеха. Он чувствует плечом довольную улыбку Гарри. — Или Стефан Тайтбум. Луи прикрывает рот и смеётся, Гарри трясётся от смеха рядом с ним. Это первый раз, когда Луи говорит с кем-то, кроме Лиама, кто знает о том, чем он занимается. Несколько раз он представлял себе разговор об этом, но никогда не думал, что он будет смеяться. Он никогда не думал, что ему будет так легко. Гарри внимательно смотрит на него. — Дик Нобби? Луи фыркает в ответ. — Ну нет, вот это просто ужасно, — говорит он и ставит чашку на столик у дивана, а затем проделывает тоже самое с чашкой Гарри. — Предоставь это всё Ричарду, он во всем разберётся. — Да, хорошо, я подумаю, — отвечает Гарри, как будто они серьёзны прямо сейчас. Как будто Гарри действительно собирается пойти к издателю Луи, заявить, что его зовут Ричард Нобби и вывалить стопку рисунков членов на его стол. С другой стороны, день и так был довольно странным. Может быть, Луи не должен ничего предполагать, когда дело касается Гарри. Некоторое время они молчат, и Луи прислушивается к дыханию Гарри, каждая точка соприкосновения между ними светится и покалывает. Он чувствует себя уютно, словно может раствориться в диванных подушках. Гарри продолжает водить костяшками пальцев по бедру, а Луи смотрит на него, как загипнотизированный. — Лу? — Да? — Эм… мы будем притворяться, что не… Грудь Луи сжимается, нога дёргается и врезается в ногу Гарри. Не поднимая головы с плеча Луи, Гарри кладёт руку ему на колено и мягко сжимает. — Ты хочешь притвориться, что мы этого не делали? — спрашивает Луи. Это слишком странно, в конце концов? — Нет, — бормочет Гарри. — Ох, — бормочет Луи в ответ. — Я тоже. — Хорошо, — Гарри скользит рукой по бедру Луи, и сердце Томлинсона тут же подпрыгивает к горлу. Но прежде чем Луи успевает подумать, остановить его или раздвинуть ноги, чтобы дать ему больше места, Гарри находит руку Луи, берёт её и прижимает к груди, как раньше, переплетя пальцы вместе. Сердце Луи начинает биться ещё быстрее. — Лу? — Да? — хрипло отвечает Томлинсон. — Почему ты начал писать? Может быть, потому что он устал, или потому что в комнате стало темно, и кажется, что они единственные люди, оставшиеся на планете. Возможно, это запах волос Гарри (сладкий, как и всё остальное) заставляет его почувствовать себя сонным и пьяным. Или, может быть, дело в том, что он чувствует, как сердце Гарри бьётся в унисон с его рукой. Что бы это ни было, у Луи нет сил нервничать из-за вопроса, поэтому он наконец позволяет себе положить щёку на макушку Гарри и отвечает. Он рассказывает Гарри о плохой лирике, стихах и маленьких историях. Он рассказывает, как однажды написал очень длинную историю, которую любил, но отдал её практически даром, после чего она растворилась в тумане. Он рассказывает ему о встрече с Лиамом, о том, как тот предложил Луи работу, о том, как написал первую грязную историю, о том, что не мог делать это трезвым и не воспринимал всерьёз, пока не получил первую зарплату, не получил первый положительный комментарий. Он рассказывает ему, как в день открытия зашёл в кофейню Энн, потому что не хотел идти в Starbucks под дождём. Как он застрял в своём творческом кризисе, и как слова полились из него после встречи с Гарри. Как разговоры с ним, пусть даже минутные, наполняют его энергией на долгие часы, что кофейня — его убежище, и что он боится, что Гарри завершит обучение и уволится, а он будет скучать, поскольку Гарри первый, кого он видит, и первый, кого он слышит каждое утро... А потом он замолкает, потому что Гарри целует его. Луи даже не вздрагивает. Он погружается в поцелуй, как будто это часть разговора, и именно туда он и направлялся всё это время. Поцелуй мягкий и осторожный, и Гарри просто приподнимает голову и открывает рот, всё ещё держа Луи за руку. Через секунду он отстраняется и прижимается близко снова. — Продолжай, — шепчет он, но Луи забывает, о чём говорил. Он тычется носом в волосы Гарри, пока тот не поворачивается к нему, и тогда Луи опять целует его. Гарри позволяет ему это, целуя в ответ, и сдвигается, пока его колено не оказывается на диване, и они наконец не оказываются лицом к лицу. Затем он отстраняется. — Продолжай, — снова говорит Гарри. — Ты говорил, какой я замечательный и удивительный. — Разве? — спрашивает Луи, облизывая губы и глядя на возбуждённого Гарри. — Так и есть. Чудесный и удивительный. Он наклоняется, а Гарри откидывается назад. — Ты говорил, как я тебя вдохновляю, — говорит он, ухмыляясь и выглядя чертовски самодовольным. Луи хочет целовать его, до тех пор пока он не будет выглядеть так, как в субботу, умоляя Луи оседлать него. — Ты знаешь, — говорит он, прижимаясь ближе и дыша в шею Гарри, целуя, чувствуя, как Гарри дрожит в ответ. — Ты, как та песня, которую иногда слушаешь. Песня Стиви Никс. Гарри тихонько всхлипывает и тянет Луи на себя, чтобы поцеловать, их губы соприкасаются, пока они не начинают задыхаться. — Никто раньше не называл меня песней Стиви, — шепчет он Луи в рот. — Ты. Ты… ты линия. Поговорить с тобой… как дела? Гарри страстно целует его, а потом проводит губами по щеке Луи, шепча ему на ухо: — Иногда мне достаточно поговорить с тобой, — тихо поёт он, и Луи вздрагивает, — чтобы снова почувствовать себя как дома. Луи резко втягивает живот и зарывается разгорячённым лицом в шею Гарри, умудряясь оттолкнуть его, так что теперь они лежат на диване, свесив ноги. — Это ты, — говорит он, прижимаясь губами к пульсу на шее Гарри. — И ты тоже, — бормочет в ответ Гарри, крепко обнимая Луи и принимая на себя весь его вес. — Мне тоже нравится видеть тебя каждый день. Приносить тебе чай и рисовать, когда ты не обращаешь внимания. Как извращенец. — Ты не извращенец, — возражает Луи, хмурясь. — Ты сказал, что мы оба такие. — Не люблю, когда ты так говоришь. Гарри громко смеётся, и его смех отдаётся в груди Луи до самых кончиков пальцев ног. Он целует Гарри в подбородок и в щёку, как раз там, где у него ямочка, и когда Гарри выгибается в ответ, Луи прижимается к нему, изо всех сил вжимаясь в него бёдрами. — Я хочу приготовить тебе ужин, — говорит Гарри, пытаясь пристроить ноги на диване, не выпуская Луи из объятий. Они почти скатываются на пол, целуясь и прижимаясь друг к другу и к спинке дивана, чтобы удержаться на подушках. — Хочу расспросить тебя о твоих историях. — Да, да, — бормочет Луи, целуя Гарри в подбородок и кладя руки ему на грудь. — Хочу довести тебя до оргазма, — продолжает Гарри, скользя пальцами под изношенный ремень Луи. Его джинсы немного сползают вниз, и Гарри, пользуясь случаем, засовывает внутрь обе руки, оставляя только штаны Луи между ладонями и голую задницу Луи. — Так сильно хотел тебя вчера. — Чёрт, я тоже. Я хочу… — он замолкает, когда руки Гарри опускаются ниже, его пальцы скользят по бёдрам Луи и касаются яиц. Его член дёргается, и он громко стонет, поднимая колено так, чтобы он мог коснуться его, как он хочет. Он прижимается к промежности Гарри и дышит ему в рот, чувствуя, как Гарри сжимает его задницу в ответ и трётся об него сильнее. — Чёрт, я тоже хотел. Заставить тебя кончить. Ты смотрел... Луи на мгновение закрывает глаза и затем снова открывает их, чтобы посмотреть в лицо Гарри. Гарри покраснел и уже смотрит на Луи возбуждёнными глазами. Луи нежно целует его и начинает стягивать с него одежду. Вчера они по-настоящему не видели друг друга и не чувствовали прикосновения кожи к коже, кроме рук Гарри под футболкой Луи. Гарри поднимает руки, и Луи стягивает с него толстовку, оставляя его голым по пояс, с кудряшками повсюду. Луи упивается зрелищем (всё ещё загорелая кожа, татуировки, бугристые соски, редкие волоски на груди), потом стягивает и свою футболку и швыряет на пол. Гарри заворожённо смотрит на него, его ладони оглаживают бока Луи, грудь и скользят вниз по животу. Луи стоит над ним на коленях на узком диване, тяжело дыша, в своих тесных джинсах. Даже в тусклом свете Гарри выглядит, как произведение искусства. Кофейного цвета волосы, розовые щёки и земляничные губы. Глаза цвета морской пены. У Луи никогда не возникало проблем с запоминанием цветов, которым научил его Гарри, — он каждый день видел их на холсте его лица. — А как же твои джинсы? — спрашивает Гарри, на что Луи смеётся и смотрит на свои колени. Он чувствует, как Гарри напрягся под ним точно так же, как вчера, перед тем как всё испортилось. — А что с ними? — Ты собираешься их снять? — А ты хочешь, чтобы я их снял? Гарри кусает губы, а потом проводит кончиком пальца по очертаниям члена Луи, отчего тот чуть не падает с дивана на пол. — Я могу довести тебя до оргазма и в них, — говорит Гарри. — Но я хочу видеть тебя полностью. — Господи, ну ладно, — бормочет себе под нос Луи, чувствуя головокружение, когда на нетвёрдых ногах слезает с Гарри. Неужели только сегодня утром он думал, что не сможет больше смотреть Гарри в глаза? И вот он здесь, одним махом стаскивает с себя джинсы. Его член дёргается между ног, когда он следом стягивает и боксеры. Гарри настолько заворожённо смотрит на него, что Луи почти хочет прикрыться. Он этого не делает, потому что Гарри расстёгивает свои собственные штаны и сбрасывает их, дрыгая своими длинными ногами. Его трусы белые, тесные и обтягивающие, форма его члена проглядывается сквозь них. Луи шокировано смотрит на него, его пальцы подёргиваются, рот наполняется слюной. — Мы должны… — начинает Гарри, теребя пальцами тонкую ткань, всё ещё прикрывающую член. Луи хочет засунуть его в свой рот. — Будем делать это на… диване? Луи плевать на диван, если он наконец сможет добраться до Гарри, три года сдерживаемого напряжения дают о себе знать. Но этот диван такой маленький, а его кровать всего в нескольких шагах... Он хватает Гарри за руки и поднимает его, они оба натягивают одежду и держатся друг за друга, чтобы не упасть. Потом они целуются, Луи даже не осознаёт, что делает, обнимают друг друга, наслаждаясь прикосновениями кожи к коже, джинсы Гарри мягко касаются голого члена Луи, выглядывающего из прорези в его боксерах. — Ты такой красивый, — говорит ему Гарри между поцелуями, и Луи кажется, что никто раньше не называл его красивым. Горячий, симпатичный, великолепный, может быть. Они чуть не падают снова на диван, но Луи подхватывает и тащит Гарри в спальню. Он чувствует на себе взгляд Гарри, согревающий жаром шею и поясницу. Ему это нравится. В комнате беспорядок: одежда, подушки и несколько книг разбросаны по полу, кровать не застелена. Луи отпинывает всё, что попадается на пути, и тянет Гарри к кровати. Усевшись на край матраса, он притягивает Гарри, чтобы поцеловать снова, обнимая за шею. Гарри неуклюже подаётся навстречу, не отрывая своих губ от его и цепляясь за его бёдра. Когда Гарри откидывает его на спину, Луи моргает, голова у него идёт кругом. Гарри окидывает Луи взглядом с головы до ног, после чего снова смотрит ему в лицо. — Я очень хочу нарисовать тебя, — говорит он. — Это странно? Это нормально? — Прямо сейчас? — спрашивает Луи, польщённый, удивлённый и возбуждённый одновременно. Гарри прикусывает губу, снова оглядывая тело Луи и затем качает головой. — Позже, — решает он, кладя руки на бёдра Луи. — После. — После, — соглашается Луи, выгибаясь навстречу, когда Гарри прижимается губами к месту чуть выше пупка.

***

«После» — это два часа спустя. После того как Луи кончает Гарри в глотку, сжимая в кулаке его кудри. После того как Луи слизывает свою сперму с языка Гарри и проскальзывает рукой в его трусы, чтобы подрочить ему, его кожа бархатистая и липкая. После того как Гарри обнимает его и отказывается двигаться, пока комната не перестанет шататься туда-сюда, и после того как они приводят себя в порядок и ужинают, сидя за столом в чистых штанах. Ноутбук Луи перемещается на кухонную стойку. После новых поцелуев и после ответов на глупые вопросы Гарри о Лоренцо и обещания подписать книги Остина (которые всё ещё находятся в его сумке, брошенной где-то на полу в гостиной). После обязательной титанической шутки и отвлечения на некоторое время от того, чтобы снова оказаться вместе в постели, Луи, наконец, достаёт ручку и небольшую стопку бумаг и с размаху вручает Гарри. — Сходи с ума. Луи дремлет под скрип карандаша Гарри по бумаге, свернувшись калачиком на подушке и обхватив пальцами его лодыжку. Он не знает, сколько времени прошло, когда просыпается, но свет выключен, и Гарри спит рядом с ним, его кудри темнеют на фоне белых простыней. Луи сонно смотрит на него, потом встаёт и приносит с кухни ноутбук. Он пишет, до тех пор пока может держать глаза открытыми, пальцы сводит судорогой, Гарри тихонько похрапывает рядом с ним. Солнце уже встало, когда он наконец ложится обратно, и его глаза закрываются меньше чем за минуту, до того как Гарри резко садится, бормоча проклятия о том, что опаздывает на работу.

***

Хантеру потребовался месяц, чтобы прийти в себя, прячась на конспиративной квартире в компании только Барретта и доктора Мэй. Их манеры обращения с пациентами, честно говоря, оставляли желать лучшего. Хантер почувствовал беспокойство, как только смог сесть сам. Он старался не обращать внимания на то, как осторожно Барретт помогает ему встать, каким нежным становится его взгляд, когда он думает, что Хантер не видит. Он старался не думать о том, как Барретт в десятый раз спас ему жизнь, как он буквально собрал Хантера по кускам, сжимая губами его раны, когда зашивал его, останавливая кровотечение, прежде чем они добрались до безопасного места. Методы Барретта по спасению жизни Хантера обычно сводились к тому, что он выкрикивал ему в ухо указания, куда бежать, или напоминал, что его жертва знает какой-то стиль боевых искусств, которого Хантер должен остерегаться, если что-то пойдёт не так. Хантер никогда не видел крови на руках Барретта и не хотел бы увидеть её снова. Дни тянулись медленно и лениво, но Барретт не переставал напряжённо сжимать челюсти, даже когда дремал на соседней кровати в комнате Хантера. Он был в состоянии постоянной готовности, готовый вскочить и выхватить пистолет при малейшей опасности. Хантер мог придумать, по крайней мере, десять вещей, которые он мог бы сделать с Барреттом, чтобы заставить его расслабиться, если бы был здоров, и это только с помощью рта. Он задавался вопросом, расслабляется ли когда-нибудь Барретт, ну, для плотских утех, или он грубый и точный во время секса, считает в голове толчки и делает всё с клинической точностью, как будто следуя инструкции. Это заставило Хантера усмехнуться про себя, и он обнаружил, что представляет, как Барретта медленно растряхивают на части, и это в каком-то роде стало его любимым занятием. Каждое утро он просыпался с тяжёлым сердцем и с удовольствием говорил Барретту, что всё это ради него, когда ловил его на том, как тот пялится на выпуклость между его колен со своим обычным хмурым выражением лица. Барретту нравилось спрашивать, как это его член ещё не отвалился. Хантер в ответ смеялся, тут же охая от боли, когда один из швов грозил разойтись.

***

Лиам думает, что черновик его последнего (и вообще последнего) романа о Хантере слишком ванильный, но ему плевать. Впервые за долгое время Хантер не является его приоритетом. Кроме того, Гарри нравится текст, а его мнение перевешивает мнение любого другого, особенно когда оно сочетается с поцелуями и поощрением в виде грязных обещаний, нашёптанных на ухо Луи, когда тот сидит за своим ноутбуком. Немного странное наблюдение за тем, как Гарри натирает апельсиновые корки для маффинов, однажды вдохновило его написать двадцатистраничную сцену, но Гарри, сказал ему: «Ты получишь мою руку за пятьсот слов, мой рот за две тысячи, а потом посмотрим, что я смогу тебе ещё предложить», — отчего в итоге Луи превратил Хантера и Барретта в пару дураков. Тем не менее черновик закончен в рекордно короткие сроки и с рекордно низким уровнем экранной наготы. Как только Луи отправляет файл Лиаму, он щёлкает мышкой и переходит к рассказу, который настрочил после той первой ночи, которую они с Гарри провели вместе в квартире Луи, когда Луи не мог заснуть, пока не вылил на бумагу все слова, которые буквально бурлили в его голове. Он пишет в кофейне, как всегда, и когда не слишком людно, Гарри выходит из-за прилавка и заглядывает в экран ноутбука через плечо Луи, чтобы посмотреть, над чем тот работает. И мир не рушится, и Луи не перестаёт дышать, а просто отмахивается от головы Гарри и делает вид, что не замечает, как тот улыбается каждый раз, когда видит своих персонажей на экране. [— Прости, что? Твои персонажи? — спрашивает Луи, когда впервые слышит, как Гарри это говорит. — Ну да, ты создал их, благодаря мне. Это мой дар, не так ли?] Когда его нет в кофейне, Гарри на учёбе. А когда он не на учёбе, он занимает неиспользуемый кабинет Луи, чтобы поработать над своими выпускными проектами для университета. Когда Луи говорит маме, что его кабинет наконец-то не пустует, она тут же требует показать фотографию его бойфренда, студента-художника. И весь остаток дня Луи бесполезен, у него кружится голова, и он отвлекается, видя слово «бойфренд», мелькающее перед ним каждый раз, когда он закрывает глаза. Когда он спрашивает Гарри, думает ли он, что они бойфренды, тот отвечает, что чертовски на это надеется, поскольку половина его вещей уже перевезена в квартиру Луи, и именно это он сказал своим соседям по квартире, когда они его спросили. — ...что я живу в квартире моего бойфренда-писателя, потому что он любит меня больше и не ворует мою еду. — Ну, вообще-то, я краду твою еду. — Это не считается, поскольку я готовлю её для тебя. Гарри начинает оставлять записочки по всей квартире: каракули на маленьких бумажках, сложенных в несколько раз и спрятанных между носками, в держателе для зубных щёток, под клавиатурой. Луи хранит их все в своих книгах, а самые эротичные — в розовых и фиолетовых книжках Гарри, которые теперь стоят в книжном шкафу Луи. Те же книги в мягких обложках, в конце концов, перемещаются на ночной столик со стороны кровати Гарри, потому что он любит драматично читать вслух перед сном. Правда, Луи всегда смеётся, как сумасшедший, но голос Гарри, в конце концов, возбуждает его, даже если тот читает о пуговицах и плунжерах. — Господи Иисусе, остановись! — хрипит Луи, откатываясь в сторону и хватаясь за живот, уже наполовину твёрдый, несмотря на хохот и ужасный материал для чтения. — Но, Лу, разве это не даёт тебе такой ясный, наглядный образ? Это поэзия! — Почитай нормальную хорошую книгу, пожалуйста. Так Гарри, в конце концов, читает ту самую сцену на террасе Луи вслух, а Луи практичеки складывает его пополам, как одну из своих скрепок, отчаянно толкаясь в него, пока Гарри не выпускает из рук книгу и пытается читать. Его дыхание перехватывает с каждым движением бёдер Луи.

***

Здесь тихо, и его постель тёплая. Он не может вспомнить, когда он начал думать о ней, как о своей кровати, своей комнате, своём окне со слишком ярким солнечном светом. Это стоит того, чтобы встать? Кто знает, что ждёт его внизу после последней ночи. Костяшки пальцев болят, и он сворачивается в клубок, прижимая тыльную сторону ладони к пересохшему рту. Слишком тихо. Он встаёт только для того, чтобы сменить капельницу и убедиться, что на игле нет ни пылинки. Раздаётся какой-то шум внизу, но вскоре тихонько начинает бренчать гитара, к ней присоединяется пианино. Он забирается обратно под одеяло и пытается притвориться, что сможет снова заснуть.

***

Маленький колокольчик над дверью звенит, когда Луи входит в кофейню. День клонится к вечеру, он вспотел после прогулки от станции метро, на языке всё ещё чувствуется привкус дешёвого шампанского. Гарри стоит за прилавком, разговаривая с новенькой работницей. Увидев Луи, он улыбается и машет ему рукой, а Луи подмигнув, направляется к своему обычному столику, со стоящей на нём старой табличкой «Зарезервировано», украшенной теперь по углам двумя красными сердечками. Он садится, кладёт книги на колени, и через мгновение перед ним появляется Гарри. — Что я могу принести для тебя? — на нём нет фартука, и его волосы небрежно заколоты одной из маленьких заколок. Луи целует его каждый день уже больше года и до сих пор не может поверить, что ему это разрешено. — Не думаю, что тебе позволено спрашивать меня об этом, если ты не работаешь здесь, love, — отвечает Луи, подпирая рукой подбородок. Гарри в ответ лишь пожимает плечами. — Можно, поскольку это кофейня моей мамы, — парирует он. — Чай, булочку и малиновый джем? — Конечно, — Луи протягивает руку, хватает Гарри за край футболки и осторожно тянет на себя. — Но посидишь со мной, ладно? — Конечно, Лу, сегодня же твой праздник, — он наклоняется, чтобы чмокнуть Луи в губы, а потом возвращается за стойку. — Праздник только вечером, — кричит Луи в ответ. В кофейне почти пусто, за исключением женщины с ноутбуком у двери и новенькой, сидящей за кассой и читающей учебник. Это первый день, когда Гарри не работает, и он уже чувствует себя по-другому. Здесь по-прежнему уютно, по-прежнему одно из его любимых мест в мире, но Луи не может представить, как он мог так долго творить здесь. Он не думает, что сможет написать что-нибудь, кроме романов Остина, но, вероятно, никогда больше не напишет ни один из них. Гарри напевает песню «Led Zeppelin», накладывая булочки в маленькую плетёную корзиночку, украшенную бантиками, и добавляет к ним масло и джем в крошечных керамических мисочках. В последнее время Луи стал писать дома. Его кабинет там, где ему хочется: кухонный стол, диван в гостиной, кровать. Иногда, когда Гарри нет дома, он даже сидит в кабинете, превратившемся в художественную студию, где пахнет краской и ванилью. Гарри по-прежнему двигатель, приводящий его в движение, и их квартира — то, где он чаще всего присутствует в эти дни. Луи держит в руках доказательство. Гарри возвращается с подносом. Он ставит на стол чайник, две чашки, булочки, джем с маслом и вазочку с единственным голубым цветком. — Небесно-голубой, — говорит Гарри, указывая на цветок. — Почти такой же красивый, как твои глаза. — Хорошо, Лоренцо, — смеётся Луи, который давно уже привык к банальным репликам Гарри, но всё равно чувствует трепет бабочек в животе. Гарри в ответ издаёт протестующий звук. — Я гораздо романтичнее Лоренцо, как ты смеешь! Гарри всё ещё иногда даёт имена своему члену, когда они играют в приставку, и он проигрывает и хочет отвлечь Луи. Впервые он сделал это после того, как разговор об эвфемизмах превратился в полноценный спор. Гарри пришёл в ярость, вступившись за них, — он умел защищать свои любовные романы, — а Луи утверждал, что обычно они нелепы и никому не нужны. Когда Луи рассказал ему историю Лиама о парне, назвавшем член Кайлом, Гарри едва моргнул, пожимая плечами. Но когда он лёг в постель той ночью, всё ещё сердитый, он посмотрел на свои колени и пробормотал: «Думаю, сегодня только ты и я, Джордж», Луи расхохотался и позволил Джорджу делать всё, что ему хочется, откидывая голову назад и хихикая каждый раз, когда Гарри бормотал: «Ты можешь сделать это, Джордж!» и «Да, направляйся именно туда, Джорджи, ты большой молодец!». Он смешной — Луи каждый день находит новые причины, — но да, он всё ещё более романтичен, чем бедный скудоумный Лоренцо. Чай прекрасен, как всегда, и булочки ещё тёплые. Они садятся друг напротив друга и переплетают ноги под столом. Гарри подпрыгивает каждый раз, когда звенит колокольчик над дверью, как будто он готов встать и поприветствовать каждого клиента, прежде чем вспоминает, что ему больше не нужно этого делать. Некоторые завсегдатаи всё ещё заходят, чтобы поздороваться, обещая приходить, даже если Гарри здесь не будет. Гарри улыбается и краснеет, а Луи в ответ сжимает его ногу своей. Он знает, что Гарри нелегко двигаться дальше. — Как всё прошло? — спрашивает Гарри, когда они остаются одни, а булочки превращаются в крошки на столе. — Ты не написал. — Ну... — отвечает Луи, изображая безразличие, и берёт одну из книг, спрятанных у него на коленях. Гарри широко раскрывает глаза и улыбается, переводя взгляд с новенькой книги на Луи и обратно. — Неужели? Уже? — он тянется к ней, но Луи отдёргивает руку. — Эй! — Это всего лишь образец, но да, вот как она будет выглядеть. Книга в твёрдом переплёте, лёгкая, но страницы плотные, а обложку и титульный лист украшают великолепные иллюстрации Гарри. Это обновлённая версия рисунка, который он подарил Луи почти полтора года назад: комната, солнечный свет и проигрыватель. Оригинал — подписанный и в рамочке — висит (немного криво, правда) в их круглой гостиной прямо над диваном. — Ну покажи мне, — просит Гарри, обиженно надув губы. — Выглядит прекрасно. Так и есть. Всю дорогу Луи смотрел на неё и пытался осознать, что внутри напечатаны его слова, скреплённые искусством Гарри, а на обложке стоит его имя — Л. У. Томлинсон. Он уже отправил фото книги своей маме. — Сначала я хочу дать тебе кое-что ещё, — говорит Луи, и брови Гарри тут же взлетают вверх, а руки послушно опускаются на колени. — Хорошо. Луи переводит дыхание. Год назад он бы уже задыхался от этих мыслей, но год назад он не проводил целые ночи, читая Гарри порно собственного написания или слушая, как Гарри читает ему в ответ. Он не проводил дни, матерясь на ноутбук, когда слова не шли, только чтобы Гарри пришёл и увёл его ненадолго — на прогулку, в кино или просто пообниматься, чтобы после этого писать было так же легко, как дышать, без запинки. Он не прошёл бы по маленькой горке из скомканной бумаги, чтобы сделать Гарри массаж спины и рассказать о том, как мучительно тяжко бывает выдумывать вещи из воздуха. Будь то фантастика или искусство, эротика или что-то ещё. Год назад Луи вытащил эту книгу из-под кровати, спрятал на самом верху книжного шкафа и молился, чтобы Гарри её не нашёл, неважно, сколько бы он ни просил и умолял позволить ему прочитать её. А вот теперь Луи протягивает её ему, как будто это ничего не значит. В наши дни всё ново. Новый издатель для Луи, новая работа для Гарри, новый официальный-якобы-продливший-старый договор съёма квартиры для них обоих. Но чувство безопасности, которое Луи получает, обнажая последнюю частичку своей души Гарри, старо и дорого, и он надеется, никогда не начнёт принимать это как должное. Гарри берёт книгу почти благоговейно, его глаза распахиваются ещё шире, чем раньше. Он смотрит на Луи, убеждаясь, что всё в порядке, и нежно прижимает её к груди. — Мне можно прочесть? Серьёзно? — спрашивает он. — Это для тебя, ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Гарри всё ещё смотрит с благоговением, и Луи приходится наклониться над столом и поцеловать его, у него нет выбора. Гарри нежно целует его в ответ, его губы мягкие и пухлые, и Луи, возможно, только что утопил свою рубашку в чае, но ему всё равно. — Спасибо, — говорит Гарри Луи в рот. — Это уже вторая моя любимая книга. Луи смеётся и снова садится на своё место. — И какая же первая? Гарри делает намекающее лицо и кивает на новую книгу, которую Луи всё ещё держит в руке. Закатив глаза, Луи вздыхает и отдаёт её, с трудом сдерживая улыбку. Гарри посылает Луи воздушный поцелуй. Он пробегает пальцами по обложке и открывает её. Для Гарри, моей песни Стиви Никс. Эта история не существовала бы без тебя. Увидимся дома.