Warriors of the world

      Бл*дская магия! Бл*дский квиддич! Бл*дский прораб, по чьей милости я тут оказался! Будь моя воля, спалил бы тут всё к ебени матери!       Вдох…       Выдох…       Дыши Моня, это, с*ка успокаивает! Должно, с*ка, успокаивать! Я сказал ДОЛЖНО, БЛ*ТЬ, УСПОКАИВАТЬ!       Вдох…       Выдох…       Вдох…       Выдох…       Фуф, вроде бы и впрямь отпускает помаленьку. Всё же бытность метаморфом — это адский геморрой. А уж какой кипишь поднимется, когда об этом родня узнает, ууу! А, да, точно, у меня же ещё и жар… 39 и 6 градусов по Цельсию. Сходил, блин на квиддич! И ведь что характерно, я не чувствую себя больным! Да, есть адская ломота в теле вперемежку с болью в руках и голове, но в остальном — никаких предпосылок. Ни кашля, ни бреда, ни других простудных симптомов. Да и ломота какая-то неправильная. Наносная, что ли. Зато глазам вернулись прежние параметры, что меня радует — эти цветовые истерики прям сильно раздражали и давили на мозг. Впрочем справедливости ради стоит отметить, что все эти симптомы появилось сильно позже, когда мы с Проционом добрались до Больничного Крыла, и я предъявил местным эскулапам свои явно нестандартные глаза. С чего я взял, что они стали нестандартными? Слишком сильно скосив глаз на Проциона, мой глаз не упёрся в незримую преграду, как это бывает с нормальными человечьими глазами, а продолжил, с*ка, движение. Ощущения — просто п**дец! А ещё страшно до усёру, что мне теперь с этой хернёй всю жизнь ходить! О том, что я метаморф, я вспомнил далекоооо не сразу, но, к счастью, к этому моменту мы уже добрались до лазарета, и Мадам Помфри тут же выдала мне какую-то мега-микстуру, приведшую глаза в порядок. Правда с жаром она ничего не смогла сделать и, помянув какую-то Оспу, заперла меня в отдельном боксе, после чего удалилась, бурча что-то про больницу Святого Мунго. И вот теперь я лежу в отдельной палате, мне делают ледяные компрессы, а воздух перед глазами слегка подрагивает от источаемого мной жара. Как никогда актуальна шутка про «надышали», но, с*ка, шуткой это отнюдь не является! Вся моя жизнь в теле малолетнего волшебника-дегенерата — это одна сплошная шутка, с*ка, судьбы! Так, дыши Моня, когда нервничать начинаешь, ломота обостряется и появляется жгучая боль по всему телу.       — Не нервничай, Грейнджер, — смутно знакомый голос выдернул меня за шкиряк из мыслей, как шкодливого котёнка, моими же словами. — Тебе это вредно.       Я перевёл взгляд с потолка на говорившего и едва сдержался, чтобы не устроить драку прямо тут — рядом с кроватью стоял Артур МакПратт и с ехидной улыбкой промачивал полотенце в тазу с водой. Интересно девки пляшут! И что же этот отморозок забыл у меня в палате, а главное кто ему доверил такое ответственное задание как смена компрессов в Больничном Крыле?!       С моего лба с шипением поднялось облачко пара, и Артур довольно ловко сменил полотенце на моём лбу. Приступ головной боли отступил перед умиротворяющим холодом компресса.       — Я же говорю — не нервничай. Своими психами ты повышаешь влажность бокса, а значит открываешь двери для разного рода болячек. Ты не в санатории, знаешь ли!       Признаться, на этом спиче вменяемые аргументы у меня пропали окончательно, и я перешёл к самому простому и доходчивому языку — языку улицы.       — Слышь, чучело, кто тебя к больным пустил? Типа клин клином? Так тут смертельно больных нету, а для остальных ты слишком убийственный аргумент. Сделай милость нам обоим — потеряйся в недрах лазарета, иначе я немного отдышусь и отыграюсь за всё, что со мной произошло с момента нашей последней встречи. Поверь, я выдам столько, что ты не унесёшь!       Знаете, как отреагировало это рыжее чучело? Оно тупо меня проигнорило! Только нашлёпку на лоб сменил с выражением познавшего дзен монаха. С*ка, я от такой наглости даже дар речи на короткое время потерял. Впрочем, будем честными, мне эти компрессы помогали. Вот прям помогали! Где-то на задворках сознания билась мысль о том, что сейчас это рыжее недоразумение мне жизнь спасает, поскольку температура свыше 41 градуса превращает мозг человека в довольно прикольное рагу в течении короткого промежутка времени. С другой стороны этой дилеммы стоял тот факт, что жизнь мне спасает человек, искренно желающий мне смерти. Долгой и мучительно. Нет, если бы та стычка в поезде была единственной, то я бы и слова им не сказал, но ведь в школе стычки продолжились! И хрен бы с ним, если бы в них страдал только я, но ведь Розе тоже перепадало, а за мелкую я был готов рвать кого угодно. Ну и что, что она меня старше на год? Мне тридцать, значит я старше!       Так вот, вернёмся к нашим МакПраттам.       — Знаешь, Грейнджер, — вновь подал голос этот мудак, вклиниваясь в мой мыслепоток. — А ты когда молчишь, почти не кажешься таким дерьмом. Возможно, когда-нибудь мы с тобой подружимся… Если обещаешь почаще молчать, ибо когда ты говоришь — уши вянут.       Эт да, эт я могу. В словоблудии у меня практики на жизнь больше, чем у этого мальца. Ругань с прорабами — это одна из немногих радостей, которыми пестрила моя прошлая жизнь.       — Дружить? С тобой? После всего, что между нами было?!       Артур прыснул в кулак, а я несколько стушевался — м-да, двусмысленно, однако, получилось.       — Короче, ты меня понял, рыжий. Если бы ты не был столь редкостным говном, мы бы с тобой подружились, но ты с сестрой перегнули, когда залупнулись на Розу. И если драки со мной я могу спустить на тормозах, то за мелкую… В общем, тебя сейчас спасает только то, что ты буквально не даёшь мне двинуть коней прямо тут, на этой самой койки. За это тебе спасибо, но друзьями мы не станем, это…       — Грейнджер, заткнись и вытяни голову из задницы. Мне абсолютно плевать на твоё ко мне отношение и душевные метания по этому поводу. Будь моя воля, ты бы сгорел от лихорадки раньше, чем успел бы вспомнить имена своей родни в третьем колене. Но я планирую стать целителем. Хорошим целителем. А у хорошего целителя нету врагов и друзей, есть только пациент на столе и долг, долг перед своей совестью. Там, за дверями Больничного Крыла — ты мне никто, и твоя смерть для меня лишь повод порадоваться, но пока мы находимся в одной палате, ты — пациент, а я твой лечащий врач, и моя задача не дать тебе сдохнуть, а твоя — заткнуться и подчиниться судьбе. Я понятно выразился?       Я медленно кивнул, и на то было целых две причины. Причина номер раз была боль, а причиной номер два было дикое ох*ивание от происходящего. Просто для справочки. Меня, тридцатилетнего лба, учит врачебной этике двенадцатилетний пацан, имеющий далеко не детское представление о мире и его законах, а также вполне обоснованное желание следовать не внутренним хотелкам, а долгу. В данном конкретном случае это врачебный долг, который, будем честными, далеко не у всех медиков моего мира есть, а если и есть, то явно не в такой форме. С одной стороны это может со временем пройти, и конкретный МакПратт станет обычным врачом-мудаком, который «кого хочу, того и лечу» (и захочу ли вообще), с другой же стороны, если этот парень действительно делает то, во что верит, и не забьёт на принципы, то… Я даже не знаю. Наверное, мне стоит порыться в анналах семейной истории и попытаться понять, почему МакПратты так не любят нас — если уж у детей этого семейства подобные принципы, то страшно предположить, на что способен один взрослый МакПратт в военное время.       Выписали меня через неделю, как только удостоверились, что лихорадка спала и возвращаться не собирается. Рядом со мной поочерёдно дежурили близнецы МакПратт, и они действительно пытались мне помочь. Спрашивали, меняли компрессы, выдавали лекарства чуть ли не по секундам. Серьёзно! Пару раз я замечал, как Артур стоит с хронометром и засекает, через какой промежуток надо давать новую порцию. Честно говоря, я даже зауважал эту семейку. Впрочем, подобное отношение делало их опасными противниками. Одно дело, когда против тебя выступает эмоционально нестабильный противник, способный сделать глупость на голом месте, и совсем другое, когда против тебя враг со стальной волей и довольно серьёзными показателями ума. Такой и убить может, и плевать ему на правила Школы и Министерства. Может быть поэтому у нас деканом Грюм? Этот старик в молодости одним именем до усёру пугал своих врагов, а союзники его сторонились из-за маниакальных наклонностей и довольно параноидальных взглядов: никому не улыбалось получить Непростительное Заклятье только из-за того, что Аластор Грюм уверен, что ты — Пожиратель смерти. В последнее лично я не верю ни грамма — старик может и отморозок, но не дурак, чтобы опускаться до уровня своих врагов и кидаться во всех запретной магией. Тем более, что поставщиком всей магической исторической мудистики у меня был Процион Блэк — личность настолько же шумная, насколько и кипишная. Трижды он брал штурмом мою палату, и трижды его выпроваживали из Больничного Крыла под громкие заверения, что «жизни мистера Грейнджера ничего не угрожает, и он скоро вернётся к учёбе». Ага! Как же, блин! Особенно при такой адской температуре…       А ещё у меня создалось впечатление, что близнецы что-то знают. Слишком многозначительными были их взгляды на меня, слишком спокойно они себя вели в моём присутствии, а на все мои подначки реагировали с мертвецким спокойствием. Нет, определённо эта семейка как-то со мной связанна.       Потому первое, что я сделал, выйдя из лазарета — отправил сову матери с одним единственным вопросом: «Что не поделили Уизли и МакПратт?»       Уже возвращаясь из совятни, на лестнице меня кто-то окликнул. Я завертел головой в поисках источника звука.       — Да здесь я, потроха василиска! — взревел голос со стороны… стены? — О, Моргана, какое же нынешнее поколение бестолковое! На стену посмотри, бестолочь!       Не без усилий я отыскал нужную картину. То, что я увидел, меня довольно сильно впечатлило. Длинноволосый коренастый старик был едва ли не полностью покрыт веснушками, что, впрочем, не мешало ему выглядеть грозно. Так как старик был изображён полностью, то можно было догадаться, что рыжий матершинник был как минимум воином. Кольчуга с длинными рукавами, толстые кожаные штаны и тяжёлые, едва ли не латные сапоги. Шлем с бармицей он держал в левой руке, а правая покоилась на поясе, любовно поглаживая гигантский для своего класса молот-клевец. Густые рыжие брови сошлись почти на переносице в неравном поединке, ибо левая бровь была чуть длиннее, а правая — чуть толще.       — Чем обязан, сэр?       Наконец-то я привык к этому клятому аглецкому «сээээр». Кто бы мог подумать, что это НАСТОЛЬКО сложно? Но ладно, это хрен с ним! Это подождёт. Кому же я так понадобился?