Глава 4. Причины жить и умереть
17 ноября 2018 г., 20:59
***
— Ты мне доверяешь? Солнце блеснуло на острие занесенного над его головой ножа. Он задержал дыхание, не в силах отвести взгляд. В мгновение ока, нож опустился. ВСПЫШКА Он присел на колено перед фараоном, его отцом, и принялся ждать. Его отец с улыбкой подозвал его к себе, и он побежал навстречу к нему, радостно устраиваясь на коленях могущественного повелителя на глазах у всего двора. ВСПЫШКА Почему я еще живу? ВСПЫШКА Он продирался сквозь стражников, но их хватка была сильнее, чем у тисков. — Отец! — отчаянно закричал он — Фараон умер, — произнес его брат, стоя в дверном проеме и закрывая собой проход в комнату, где лежало тело его отца. Окутанный лунным светом, Анубис натянул капюшон мантии фараона на голову. — По воле богов, он был наказан за неповиновение нашим священным законам. — Он сурово взглянул на него. — Отведите это отродье в подземелье. На восходе солнца, мы умилостивим богов его смертью. ВСПЫШКА Он наблюдал за тем, как солнце восходит над пустыней. Он должен быть мертв, он не заслуживал того, чтобы жить. Что же ему теперь делать? Куда идти? ВСПЫШКА А чего хочешь ты? ВСПЫШКА Анубис занес меч высоко над головой, его глаза наполняются безумной злобой, когда он отдает приказ стрелкам: — Прощай, — зашипел он. — БРАТ!***
— Нет! — Кёя проснулся в холодном поту, его сердце бьется как сумасшедшее, а кулаки крепко сжимают простыни. — Всего лишь сон, — выдохнул он. — Просто сон. Тяжело вздохнув, он опустил голову на подушку, прикрывая ладонью глаза и стремясь убедить себя в том, что это был всего лишь сон. Пять дней одно и тоже, а он все еще убеждает себя в этом. Это ведь не сон. Это воспоминания, много воспоминаний, и чем сильнее он их игнорировал, тем настойчивее они преследовали его. Кёе ни разу не удалось нормально выспаться с того дня. Он взглянул на святящиеся красные цифры электронного будильника. 4:30 утра. Что ж, он все равно не собирался ложиться спать, а в Академии ему надо быть через два часа. Значит, можно вставать и идти на пробежку — его тело должно быть подготовлено к сегодняшнему дню. Несколько минут спустя холодный утренний воздух поприветствовал его, когда он вышел на утреннюю пробежку. В такое время на улице почти никого не бывает, поэтому ему нравилось бегать перед рассветом. Он бежал мимо тихих домов и закрытых магазинов. Свет горел только в тех местах, где люди либо еще не ложились после ночных смен, либо только-только вставали на утренние. Сияние ночных фонарей заполняло улицы, вычерчивая для него путь сквозь темноту. Даже если бы на улице не было источников света, он все равно мог найти дорогу — он множество раз следовал по этому пути, поэтому мог преодолеть его даже с закрытыми глазами. За угол. Вперед два дома. Повернуть налево. Он набрал скорости, когда достиг вершины холма. Его длинные волосы развевались позади него, пока его крепкие ноги несли его в гору. Когда у него открылось второе дыхание, он несколько раз подпрыгнул, а на его лице начала зарождаться улыбка. Так он мог мчаться вечно. Он повернул в парк. Деревья поприветствовали его, готовые поведать свои секреты, и он пробежал в стороне от проторенных маршрутов по небольшому лесу. Он — охотник, а перед ним — его угодья. Энергия утренней Терры пульсировала в нем все сильнее с каждым шагом: ветки царапали лицо и руки, но он не обращал внимания. Покрытый потом и пропитанный грязью, он продолжал бежать, доводя свое тело до исступления. Он прорвался за границу леса на открытую местность, покатые холмы вели его в Золотой дворец. Над хребтами гор взошло солнце, ослепляя его на мгновение. Рев автомобильного гудка резко выдернул Кёю из его воспоминаний как раз вовремя, чтобы он смог увернуться от машины, которая неслась прямо на него. Он выругался, но продолжил бежать. Чертовы воспоминания, — ему надо сконцентрироваться, поэтому он принял решение держаться тротуара и избегать незнакомых путей. Когда он достиг места назначения, его тело горело от усталости. На кладбище было пугающе тихо, как и всегда в это время. Могильные камни бросали протяжные тени, окрашивающие землю в еще более мрачный и насыщенный оттенок черного, который Кёя мог описать только как затяжную тень смерти. Он поклонился у ворот, выражая свое почтение. Он прошествовал к небольшому участку в дальней части кладбища, пока не достиг небольшой деревянной колонны, на которой значилось всего одно имя: Хатаке Джин. Кёя встал на колено перед могилой и прикрыл глаза: — Привет, Джи-чан. Прости, что пришел так рано — не мог заснуть. Мысленным взором он увидел улыбающееся, как в детстве, лицо своего дедушки. Больше всего на свете Кёя желал поговорить с ним лицом к лицу, ведь он так нуждался в его совете. Ему столько хотелось у него спросить, но он не знал, с чего начать. Холодный утренний бриз… …погладил его по щеке, привнося с собой запахи свежих специй с реки. Он прислонился подбородком к скрещенным на груди рукам и посмотрел на белокаменный город. Его мысли окончательно пробудили его ото сна, и он вновь и вновь проигрывал в голове один и тот же вопрос. За его спиной послышались тяжелые шаги: — Ахмед? — его отец встает рядом с ним, его рука ложится на плечо младшего сына. — О чем ты печалишься в это утро? Ахмед наблюдал за торговыми короблями, проплывающими по реке, не вполне уверенный в том, что он на самом деле чувствует и что занимает его мысли. Его отец любил его, он это знал, потому будет жестоко взвалить на плечи этого человека свои невзгоды, в особенности, когда он и так многим рискует каждый день ради него. Его отец сильнее сжал его плечо, подталкивая его высказаться. — Почему я еще живу? — вырвалось у него. — Я — второй сын матери-королевы, Священным законом мне запрещено жить. — Слезы обожгли его глаза. — Люди боятся меня, Анубис ненавидит. Моя собственная мама… Его отец крепко обнял его, прерывая речь. — Больше никогда так не говори, — мягко произнес он. Ахмед сжал в кулаке одеяние отца и прижался к нему лицом, впитывая его аромат. Его отец всегда пах силой. Он пытался остановить непрошенные слезы, но в теплых объятиях единственного человека, который любил его, оставаться сильным было практически невозможно. Фараон встал на колено, чтобы заглянуть Ахмеду в глаза. Он опустил руку на вздрагивающие плечи сына и по-доброму улыбнулся: — Всем управляет Священный закон, но я не могу позволить ему принести тебя в жертву богам — я слишком сильно тебя люблю. С того самого дня, как я впервые взял тебя на руки, я знал, что в тебе есть нечто особенное. Поэтому ты — мой наследник. Глаза Ахмеда широко распахнулись от подобного откровения: — Но, отец, я же второй сын. Фараон кивнул и встал: — А я — фараон, и мне решать, кто займет мое место, когда я умру. — Он положил свою могучую руку на затылок Ахмеда. — И я выбрал тебя. Улыбка его отца почти такая же, что была у его дедушки. И эти его слова эхом отражались как в прошлой, так и в этой жизни. Его дедушка так часто говорил ему: — Кёя, мой мальчик, тебя ждет особенная жизнь. Однажды ты поймешь, о чем я говорю… — Но я не понимаю, — выдохнул он. — Всю мою жизнь я ищу эту самую судьбу. Я всегда думал, что речь идет о работе в полиции, или о продолжении твоего дела на поприще кулинарии. Но сейчас, я в этом не уверен. — Он возвел глаза к небу. — Говорил ли ты о моей судьбе из прошлой жизни? Стоит ли мне бросить все, над чем я так упорно работал, ради того, что всегда считал глупой мальчишеской фантазией? Или мне требуется продолжать двигаться дальше, как ты всегда мне советовал? — Звезды не ответили на его вопрос. Конечно, с чего бы им — только Нефрит мог их слышать. Как глупо было думать, что он найдет здесь ответ. Кёя встал. — Мне пора идти, — он смахнул пыль со штанин, затем выпрямился, и его глаза задержались на иероглифах. Он провел по ним рукой, произнося каждый из звуков. Его рука лежала там в тишине, и он упивался этой атмосферой. Он сейчас здесь, это — его мир. Он не в прошлом, а в настоящем. Это — его реальность. Поэтому ему понадобится оставаться сильным и продолжать двигаться дальше. Но как же Эндимион? зашептало сердце. Кёя еще сильнее нахмурился. А что с ним? Он глубоко вдохнул утренний воздух и выпустил облако пара. — Что же мне делать? — выдохнул он.***
Над обеденным столом повисла гробовая тишина, но Сея оставался невозмутимым — он сказал то, что хотел, и не жалел ни об одном слове. Он терпеливо помешивал суп, ожидая, пока тот остынет. Хм, кажется, повар добавил слишком много розмарина. Его отец прочистил горло, видимо, готовый дать ответ. Его голос напряжен: — Я предлагаю тебе стать партнером в моей фирме, и однажды ты унаследуешь все, над чем я так упорно работал всю жизнь. Тебе все преподносится на блюдечке: деньги, работа, удобства. Твоя жизнь обеспечена до конца твоих дней, а ты хочешь отказаться от всего этого ради жалкого учительского жалованья?! — Профессорского, отец, — поправил Сея, промакивая рот салфеткой. — Я даю тебе все! — Кроме счастья, — парировал Сея неожиданно серьезно. — Я думаю, для человека, что произвел меня на свет, именно это должно быть главным. В ровном голосе отца начала сквозить злоба: — Я каждый день работал не покладая рук ради твоего счастья. — И я благодарен тебе за это, — ответил Сея. — Но если я буду работать на тебя, то не смогу жить полноценной жизнью — я хочу научить других тому, чему научился сам, хочу открыть новые горизонты, и Университет Токио предлагает мне эту возможность — должность одного из профессоров на факультете физики. Постоянная работа, лаборатория и любые проекты, которые только придут мне в голову. А еще я буду ближе к своему господину. Он сделал еще один глоток супа, морщась от его привкуса: как же он ненавидел розмарин. — Я принял решение, отец, и мне не важно, одобришь ты его или нет. Я уезжаю в конце недели. — Тогда ты больше не получишь от меня ни цента, — зашипел отец. Сея встал. — Мне это не понадобится. Мое наследство, доставшееся мне от дедушки, я перевел на новые банковские счета, так что я больше не нуждаюсь в твоих деньгах. Развернувшись, он добавил: — Благодарю тебя за гостеприимность, отец, теперь я пойду. Когда он вышел, до него донеслось, как отец, ругаясь, ударил кулаками по деревянному столу. Прости, папа, подумал Сея, входя в свою комнату. Он вышел на балкон, встречаясь с тысячей аур. Здравствуйте, друзья. Господин! закричали они хором. Мы скучали! Сея рассмеялся. Меня не было всего пару часов. Но господин Солнце закрывал Вас от наших взоров. — залепетали множество голосов. — Он весь день держит Вас для себя. Но ночью я принадлежу только вам, — напомнил он. Я почти закончил подготовку к своему путешествию. Я отправлюсь на Восток через пару дней. Эндимион ждет Вас, оповестили они. К следующему полнолунию Вы его найдете. Сея улыбнулся от этой мысли — следующее полнолуние. Оно так близко… Столько времени он еще сможет выдержать.***
ВЫСТРЕЛ! Его руки дернулись от отдачи оружия. ВЫСТРЕЛ! — Неужели ты думал, что я тебя не найду? ВЫСТРЕЛ! Он остановился как вкопанный при виде человека, которого не видел с самого детства, но сейчас казалось, будто прошло всего несколько лет. Одетый в одеяния фараона, Анубис смерил его презрительным взглядом, после чего зашипел: — Отродье. ВЫСТРЕЛ! ВЫСТРЕЛ! ВЫСТРЕЛ! Кёя прищурился. ВЫСТРЕЛ! Анубис проскользнул вперед, ненависть проходит по нему осязаемыми волнами. — Я наблюдал за тем мальчиком, возомнившим себя королем, который воткнул ритуальный кинжал в твое сердце, после чего твоя кровь окропила алтарь. Несмотря на то, что видели мои глаза, я чувствовал предательство. Теперь же я вижу, что Золотому трону нельзя доверять. ВЫСТРЕЛ! ВЫСТРЕЛ! Щелчок. Кёя перезарядил пистолет, прицелился и выстрелил. ВЫСТРЕЛ! — Последи за языком, — произнес он беспристрастно, его голос не выдал ни тени бушующего водопада ярости в его душе. Рука Анубиса взметнулась вверх, ударив его по лицу. — Не смей говорить со мной в подобном тоне, червь! Мой отец умер из-за того, что позволил такому чудовищу, как ты, жить на этой планете. Я не повторю его глупых ошибок. ВЫСТРЕЛ! ВЫСТРЕЛ! ВЫСТРЕЛ! Металлический звон обнаженных мечей заполнил коридор. Сознание говорило ему предпринять действия, его мыщцы инстинктивно дернулись, он чувствовал тяжесть меча в своих руках, но он не смог пошевелиться, только наблюдать за тем, как охранники приготовились к атаке. ВЫСТРЕЛ! Мечи встретились с мечом и посохом. Кунцит моргнул, не в силах справиться с шоком при виде своих братьев, стоящих перед ним. Жадеит сделал шаг вперед, а Нефрит отступил назад, оба готовые защищать его. Глаза Анубиса превратились в щелки: — В сторону, — приказал он. ВЫСТРЕЛ! Его братья не двинулись с места. ВЫСТРЕЛ! Охранники приготовились к сражению. ВЫСТРЕЛ! — Фараон Анубис. Это был Эндимион. Он встал между его поддаными и фараоном. — Вы, конечно же, не нарушаете приказы моего отца относительно кровопролития в стенах дворца? Взгляд Анубиса помрачнел. Эндимион прищурился, и его голос стал тверже: — И Вы, разумеется, не поднимаете руку на моего оруженосца. ВЫСТРЕЛ! ЗВОН. — Оружие в сторону. Кёя вложил пистолет в кобуру и отступил назад. Офицер Миса, самая серьезная преподавательница полицейской академии, двигалась от человека к человеку, делясь с каждым своими комментариями, — скорее обидными, нежели конструктивными. Она остановилась рядом с ним. Несмотря на то, что она была на голову ниже него и килограммов на пятьдесят легче, он находил ее весьма пугающей женщиной. Когда она снимала мишень с крюка, он уже знал, к чему это. Офицер Миса изучала остатки картона придирчивым взглядом. Непростые секунды утекали в полном молчании. Кёя стоял в напряжении, чувствуя каждую капельку пота, что стекает по его лицу. Это даже хуже, чем тренировка под руководством капитана Адамы, бывшего Первого генерала Терры. — Оружие отражает эмоции стреляющего, — задумчиво произнесла офицер Миса. Кёя напрягся. Она повесила мишень обратно на крюк, чтобы он смог ее рассмотреть, после чего бросила через плечо: — Несколько напряжены сегодня, мм? Кёя уставился на мишень, слишком хорошо ощущая яд ее упрека. Картон был разодран на части и готов был развалиться на кусочки с минуты на минуту. Его ярость была направлена абсолютно на все — он просто стрелял. Стрелял, словно какой-то дилетант.***
Кухня кипела от работы. Они уже обслужили три мини-вечеринки по десять человек каждая, а впереди, минут через тридцать, их ждал деловой ужин на двадцать пять персон. Прибавьте к этому обычных посетителей, которые пришли в ресторан расслабиться в пятничный вечер. Кёя был так занят, что ему не хватало времени думать ни о чем другом, кроме как о жареном крабе и пяти порциях роллов, не говоря уже о рисе. Он нарезал унаги-ролл на восемь частей, когда в духовке зазвонил таймер. Краб приготовился раньше, чем он подготовил сами роллы. — Выдохни, Кёя-кун, — сказал Дайсуке. — Выдохни, посчитай про себя, сконцентрируйся. Ты прекрасно справляешься. Кёя кивнул и глубоко вздохнул. У него три минуты, чтобы приготовить первые два ролла, четыре минуты на следующие четыре и семь для последних двух. Время есть. Дыши. Просто дыши. Он разложил три бамбуковых коврика и начал раскладывать рис. — Ты мне доверяешь? Он взглянул в эти незнакомые синие глаза — глаза Золотого принца Терры — и кивнул. Кёя замотал головой. Нет, сейчас не время. Он разложил морские водоросли и овощи. Теперь дело за крабом. Солнце горело над утренним небом. Его запястья больно сжимают металлические наручники. Его руки напряглись, неестественно выгибаясь над его головой, пока кандалы плотно сжимали его ноги. Даже сильнейшиму воину Центрального королевства не под силу было бы выбраться. Священный алтарь прямо перед ним. Его загнали на пьедестал, чтобы все присутствующие могли его видеть. Ахмед ждал, едва скрывая сковывающий его ужас перед лицом смерти. Его брат, новый фараон, сидел на своем троне, возвышающийся над толпой. Он заговорил повелительным тоном: — Сегодня, мы почтим наших богов, которые забрали нашего любимого фараона Ра Третьего за грехи пред Священным законом. Сегодня, когда солнце взойдет высоко над горизонтом, мы разольем кровь этого отродья, что прокляло наши земли своим рождением. Боги требуют, чтобы мы забрали его жизнь. Толпа радостно взревела. Кёя скрутил ролл на бамбуковом коврике, прикладывая ровно столько усилий, чтобы сделать его немного плотнее, но не раздавить. Сквозь коврик он чувствовал тепло недавно приготовленного краба. Солнце поджаривало его кожу, забирало его дыхание и нагревало слезы, что образовались в уголках его глаз. Его народ… взывал к его смерти. После двенадцати лет служения им… они желали его гибели. Он закрыл глаза, стараясь справиться с болью. Его народ желал его смерти. Кёя взял нож в руки и разрезал ролл на пять частей. Первое движение — самое важное, ведь от него зависит размер остальных роллов. — Ты мне доверяешь? Он открыл глаза. Золотой принц стоял над ним, одетый в церемониальную одежду Избранного, которому доверено совершить жертвоприношение. Принц лично попросил предоставить ему эту честь, даже настаивал на этом. И, вот, он здесь, одетый в черно-золотое одеяние, сжимающий ритуальный кинжал в своих руках. Этому мальчику выпала честь свершить это, а он продолжал задавать этот вопрос. Кёя провел ножом над роллом, примериваясь, как его и учили. Молодой принц посмотрел ему прямо в глаза. — Ты мне доверяешь? Убить меня и спасти мой народ, — думал он, встречаясь взглядом с мальчиком. — Да, я тебе доверяю. Он кивнул. Кёя запрокинул нож. Эндимион запрокинул кинжал. И, с невероятной силой, лезвие… Опустилось.***
— Хорошего вечера. — Отличная работа! — Увидимся! Повара расходились, довольные сегодняшней работой — все гости оставили отличные отзывы. Также, ко всеобщему удивлению, среди бизнесменов на деловом ужине оказался ресторанный критик, который попал к ним по случайности. После ужина он сообщил шеф-повару Унаги, что сегодняшние суши — лучшие из тех, что он пробовал за последнее время. Молодые повара невероятно обрадовались, предвкушая положительные отзывы в местных газетах. Кёя сидел в стороне, положив голову на ладони. Он ужасно устал, морально и физически, и очень хотел завалиться в постель, но он знал, что и там не найдет покоя. — Отличная работа, Кёя-кун, — похвалил шеф-повар Унаги, хлопнув того по спине и рассмеявшись. Кёя слабо улыбнулся в ответ. Старик-повар зажег сигарету и сладостно затянулся. Каждый раз, когда он курил, Кёя не мог отбросить мысли о том, что его босс выглядел словно бывалый старый пират с густой бородой и озорными серыми глазами. — Я предлагаю это отметить. — Отметить что? — уточнил Кёя. — Твое боевое крещение, — объяснил Унаги, затягиваясь два последних раза и туша сигарету. — Дайсуке-сан отметил, что никогда не видел такого невероятного потенциала в новом изготовителе суши. Он не перестает петь тебе дифирамбы. Пред тобой открывается замечательное будущее, сынок. — В качестве шеф-повара или копа? — спросил он, вставая. Унаги положил руку на его плечо: — Как сам того пожелаешь. Как говорил твой дедушка, «Живи свою жизнь, и ни о чем не жалей. Не оглядывайся назад, не спрашивай «а что если?», а всегда смотри вперед!» — Унаги громко рассмеялся. Кёя не мог спорить с Унаги в такие моменты, поэтому его уже совсем скоро усадили на стул в небольшом баре неподалеку, где в такие часы оставалось совсем немного посетителей. Унаги любил этот бар, потому что он был спокойный и уединенный — прекрасное место, чтобы пожилому человеку весьма кстати пропустить кружечку-другую и вспомнить старые времена. — За тебя, Джин! Ты всегда был сумасшедшим ублюдком! Kampai! — Kampai! — раздалось эхо голосов постоянных посетителей. Кёя пригубил саке, стаканчиком которого его угостил Унаги. — Kampai! — вновь взревел Унаги. — Kampai! — поддержали остальные. — Ух, — вздохнул Унаги, его лицо немного порозовело. — Хорошее саке, — радостно улыбнулся он в стакан. — Твой дедушка всегда ценил хорошую выпивку. Это-то и сделало его гением, лучшим шеф-поваром Токио. — Дааа… — потянул Кёя. Они немного посидели в тишине, оба затерянные в своих мыслях. — Ты в последнее время много думаешь о чем-то, — произнес Унаги, обновляя стакан и отпивая из него большой глоток. — Не хочешь ничего мне рассказать? Кёя непроизвольно улыбнулся, и, покачав головой, ответил: — А я думал, Вы позвали меня праздновать. — он отхлебнул глоток. — Лжец. — Ты не ответил на мой вопрос, — прокомментировал Унаги. Кёя перевел взгляд на барную стойку — он не знал, с чего начать и, главное, как. — Знаете, иногда думаешь, что все знаешь, что все уже предрешено, ты все спланировал, все идет, как по маслу, а тут, БАМ! — он с силой ударил по стойке. — Что-то происходит, и все летит под откос. Унаги заломил бровь: — Не уверен — я не из тех, кто тщательно все планирует. — А я из тех, — настаивал Кёя. — Эм… Был из тех. Унаги налил себе еще порцию и принялся ждать. — Нечто из моего прошлого, — что, я думал, я могу проигнорировать, — вернулось в мою жизнь, и оно просит сделать меня нечто такое, в чем я не совсем уверен. Ничего такого, это просто несколько… другое. Словно передо мной две дороги, одна из которых ведет меня по понятному пути: выпускной, работа полицейским, может быть, подработка в качестве суши-повара. Ну, понимаете, нормальная обычная жизнь. А другая… — он тяжело вздохнул. — Другая просит меня принести в жертву все, над чем я работал, ради мечты. — он раздосадовано осушил стакан и поставил его на стойку. Алкоголь вывел его из равновесия, выпуская наружу накопившееся раздражение и злобу. — Я запутался и не знаю, что мне делать. Мозг говорит мне забыть обо всем, стать полицейским, жить нормальной жизнью и забыть про всю эту судьбоносную лабуду. Но мое сердце просит перестать жить в страхе, пойти по новому пути и найти то, что я ищу. Как бы я хотел, чтобы дедушка был здесь — он бы знал, что делать. Унаги аккуратно взболтал саке в стакане. — Наименее объезженный путь, — задумчиво проговорил он. — Чего? — переспросил Кёя. — Наименее объезженный путь, — повторил Унаги, залпом осушив стакан. — Путь мечты, что взывает к сердцу и перечит логичному мышлению. Мне кажется, я понимаю, через что тебе приходится проходить, и все, что я могу сказать, это что бы ты не выбрал, ты не должен пожалеть о выборе. Иди по своей дороге, куда бы она тебя не вела, но никогда не жалей о своих решениях.***
— Никогда не жалей, — прошептал Кёя, уставившись в ночное небо. Он сидел на крыше своей квартиры, не в силах заснуть. Через одну неделю он закончит академию, но что дальше? Тысячелетия назад, он размышлял над тем же вопросом… — Проводите его за пределы дворца, — скомандывал Эндимион тоном, которому никто не смел перечить. Кунцит чувствовал на себе прожигающий взгляд Анубиса, которого уводили прочь его братья. Руки генерала сжаты в кулаки, а волосы вокруг лица словно превратились в занавес стыда. Дверь закрылась, эхом отдаваясь по залу. Он попытался выровнить дыхание, как его всегда учили. Он воин. Солдат. Он всегда умел контролировать свои эмоции. Умел… Эндимион склонился рядом с ним и положил руку ему на плечо. Кунцит напрягся от прикасания своего господина. — Я думал… — прошептал он. — Я думал, что избежал своего прошлого, думал… что он никогда меня не найдет. Я бы никогда… Не беспокоился… — Кунцит, — мягко перебил его Эндимион. — Я не позволю ему причинить тебе вред. — Я бы с радостью отдал свою жизнь, чтобы защитить Вас, — пробормотал он голосом, наполненным горечью. — Это небольшая цена за мир, не так ли? — Я не следую варварским ритуалам, разве я еще не доказал тебе этого, Бьякко? — внимательный и напряженный взгляд Эндимиона выжигал его детские страхи. — Ты — мой оруженосец и самый близкий друг. Я лучше умру, чем позволю этому ублюдку привести свои угрозы в действие. Кунцит кивнул. — Если такова Ваша воля, сир, я повинуюсь, но Вы должны понимать последствия — Центральное королевство не будет просто так стоять в стороне. — Пускай себе ропщут — Золотой дворец выстоит, — сжимая ладонь Кунцита, Эндимион поклялся: — Я не позволю тебе умереть. Одинокая слеза соскользнула с его щеки. — Но я умер, — вырвалось у него. — Анубис заключил альянс с Берилл, а наши люди пали. Он наблюдал за рассветом с тяжелым сердцем. — А что же случилось с тобой, повелитель? Хотел бы я знать, — он опустился на прохладную бетонную поверхность. — Почему ты позволил мне выжить? Он сидел на песке, крепко прижимая колени к груди и наблюдая за восходом солнца над белокаменным королевством. Даже находясь вдалеке, он мог разглядеть высокие шпили дворца, взмывающие в небеса. Он думал, что никогда больше их не увидит. Принц Эндимион присел рядом с ним. — Доброе утро, — поприветствовал он. — Почему ты позволил мне выжить? — спросил он. Он не пытался сетовать, или обвинить его в чем-либо, он просто задал вопрос. Эндимион непонимаще склонил голову: — А ты хотел умереть? Нет! Он отвел взгляд в сторону, ненавидя себя за проявление страха. — Принц делает то, что лучше для своего народа. Если моя смерть принесет мир, то так тому и быть. Эндимион ударил его. — Ай! — он потер ушибленное плечо. — Прекрати ныть, что твоя жизнь ничего не стоит. Он обнял свои колени и опустил голову между ног. — Но это правда. Я — второй сын матери-королевы. Принято считать, что если у матери-королевы рождается второй сын, земли становятся проклятыми, и проклятие может быть снято только тогда, когда кровь второго ребенка окропит алтарь в знак искупления богам. Ты не должен был спасать меня. Я — проклятье. Эндимион закатил глаза. — Жить — это не проклятье. Даже мысль об этом на редкость глупа, — он встал и стряхнул песок с колен. — Ты слишком зациклен на том, что скажут другие люди о твоей жизни, но я не слышал, чего хочешь ты сам. Кёя посмотрел в небеса: — Чего хочу я? Ошарашенный, он наблюдал за тем, как принц уходит прочь. Чего он хотел от жизни? Никто не позволял ему задавать этот вопрос. Жизнь или смерть не имели значения. Он — второй сын, у него не было выбора. Он вновь посмотрел на свое королевство. Его брат желал его смерти, а подданные мечтали о том, чтобы его никогда не существовало. Его дедушка хотел, чтобы он занимался тем, что велит сердце. Он вновь взглянул на принца, на человека, который ничего о нем не знал, но восстал против Центрального королевства, чтобы он выжил. Принца, который желал знать, чего он сам хочет от жизни. Кёя рассмеялся. Что он делает? — Я не знаю. Эндимион остановился. — Что? — спросил он, оборачиваясь через плечо. Он пересел на колено и склонил голову: — Я не знаю, чего хочу. Странный жар заиграл в его теле, переходя к его лбу. Его глаза замерцали белым светом, освещая пространство вокруг него. Его тело вздрогнуло, пока его сознание боролось с тем, чему его всегда учили. — Я… — Да? — подтолкнул Эндимион. Он посмотрел на того, кто предлагал ему то, что он в самом деле хотел. Он распрямил плечи, лицо стало беспристраным, но в глазах еще плескались крупицы страха: — Я хочу жить. Эндимион улыбнулся: — Ну так живи. И как он мог забыть силу этой улыбки? Даже сейчас, она наполнила его сердце теплом. Столь простой ответ, который изменил его жизнь. Кёя рассмеялся еще громче. И когда он стал таким глупым? Протянув руку, Эндимион произнес: — Идем со мной, и ты увидишь, что жизнь сможет предложить тебе. Кёя поднялся к протянутой руке своего повелителя. — Да. «Живи и ни о чем не жалей», — говорил его дедушка. Кёя встал и осмотрел город, впервые в жизни ощущая себя свободным. — Я хочу жить, — произнес он. Вставая, он распростер руки и выкрикнул: — Я хочу жить! А затем он рассмеялся. — Я хочу жить ради тебя, Эндимион. Имя эхом разнеслось по утреннему городу, наполняя молодого человека надеждой, которую никогда раньше не ощущал. В его глазах заплескалась решительность. — И я найду тебя.***
Сея сидел на мягких кожаных сидениях своего частного самолета, ожидая взлета. Наконец он покидал это место. Все готово. Он прибудет в Японию завтра вечером, после чего сразу направится в отель, где он хорошенько отдохнет и подготовится к собеседованию в Университете Токио. После этого он примется за поиски Эндимиона. Улыбка озарила его лицо, он закрыл глаза и устроился поудобнее в кресле. Все шло согласно плану.
Примечания:
Товарищ Кёя ну очень много рефлексировал, так что пришлось с ним изрядно повозиться :)
