Несущая смерть

Рейден недовольно стучится еще раз. Я лишь молча смотрю на это все, чувствуя, как постепенно холодеет все мое тело. Потому что это было наихудшим вариантом нашей встречи. Потому что они не хотели нас видеть. Парень злобно ударяет по двери, вспомнив все самые страшные ругательства, но нет никакого ответа. Он обессиленно опирается спиной о дверь. Я смотрю за всем этим отрешенно, слушая пульс, гремящий в ушах. Мне кажется, как будто мое сознание начинает медленно меня покидать. Перед глазами темнеет, и я едва сдерживаюсь, чтобы не упасть. Рейден устало вздыхает. — Кажется, они не слишком рады видеть нас, — его губы пронзает горькая улыбка. Раз, два, три. Вдох. Пожалуйста, я должна держаться на ногах. — Амалия! — громко зовет ее Рейден, и в доме начинается какое-то движение, — черт тебя бы побрал, открой эту дверь! Шаги затихают. — Пожалуйста, — устало добавляет он едва слышно, — я хочу вас увидеть. Если ты решила меня ненавидеть, то я никогда не смогу сделать это обоюдным. До наших ушей доносится еще больший шум, что был до этого, и через мгновение дверь начинает приоткрываться. Амалия смотрит на нас со слезами. — Как… Как вы могли! Если бы ты любил нас, то не оставил бы здесь одних! Это так не работает, Рейден. Не работает, ясно? Ты знаешь, как мы жили все это время? Ты, чертов придурок, знаешь, через что нам пришлось пройти? Она толкает его в грудь, и Рейден ловит ее запястья. — Амалия, — он кажется потерянным и разбитым, — мы можем поговорить? Она посылает нам многозначительный взгляд и шире распахивает дверь. — Вы можете попытаться. Но это бессмысленно. Вы, ребята, чертовы предатели. Я даже не хочу знать, в какое путешествие вы отправились и что делали вместе, но прийти к этому порогу вновь — невиданная наглость. Я почти смирилась с тем, что некоторые близкие люди оказываются просто кусками дерьма, но, как оказалось, все намного хуже. — Матери приносили лекарства? — спрашивает парень, игнорируя ее истерику. — Знаешь, это было единственным, за что мне не приходилось волноваться! — она едва сдерживается от того, чтобы избить Рейдена, — я, черт возьми, поседела. А ты… — она смотрит на меня, — скажи, каково тебе спалось? Наверное, прекрасно. Потому что я почти не спала все это время. Я кормила твою сестру слепыми надеждами, что ты вернешься! Она говорила, что ты такая же, как ее родители. Очевидно, Амалия ждала от меня хоть какой-то реакции, но я не выдавила из себя ничего. Лишь по моему телу можно было понять, что я на грани срыва. Стоило ей произнести эти слова, как меня почти пронзила судорога, и я вздрогнула так, словно меня кто-то очень сильно ударил. Но мое лицо оставалось, казалось, безучастным, а взгляд был отсутствующим. Видимо, это был единственный способ не свихнуться — отключиться от всего. — Амалия, — выдыхает Рейден, — мы не сбегали из дома. И мы бы не оставили вас, не будь в этом нужды. Но если бы мы потащили вас за собой, вы были бы уже мертвы. — Звучит очень благородно, — девушка усмехается, — но мы почти и умерли. У нас нет денег на завтра. У нас нет денег ни на что. Кстати, Зарру вы тоже утащили за собой. Где она? Рейден вздрагивает, и его лицо принимает такой болезненный вид, словно прямо сейчас его пытают самой ужасным и мучительным способом. — Я должен рассказать тебе все по порядку, — он тихо сглатывает, — выслушай меня. Амалия придирчиво оглядывает Рейдена, а затем едва заметно кивает. Ее взгляд перемещается ко мне. — Белль спит в комнате, где жила ты, пока не бросила нас. Я не знаю, получилось бы мне ответить, будь у меня хоть какие-то силы на это. Я просто оставалась на месте какое-то время, собираясь с мыслями. А потом заставила себя идти вперед. Конечно, я идеально помнила комнату, помнила обстановку и даже всякие мелочи вроде книги, подпирающей ножку кровати в тот день, когда меня похитили. Белль лежала там. Ее лицо было безмятежным, не выражающим ничего. Она почти не изменилась. Ее волосы стали чуть длиннее, а черты лица слегка острее, чем были, но в целом она оставалась все тем же беззащитным ребенком, которого я любила так сильно, как только могла. Было глупо отрицать это раньше, было глупо думать, что без меня ей будет лучше. Теперь я это понимала. Теперь. Но дело в том, что все имеет свои сроки. Осознание правильности выбора может прийти гораздо, гораздо позже. Чаще всего это помогает нам набраться опыта и больше никогда не наступать на грабли, но в этом случае я просто потеряю часть себя. В этом случае я не должна была ошибиться. Я осторожно подхожу к ее кровати; мне до сих пор кажется это сном — целый комплект эмоций, начиная от чувства вины и заканчивая смятением от неправдоподобности происходящего разрывали меня на части. И это были отнюдь не приятные ощущения. Это было больно и страшно, но в этой ситуации я не имела права подавать виду. Я слегка дотрагиваюсь до ее руки — она вздрагивает, почесывая предплечье. Тогда я начинаю будить ее так, как когда-то делала раньше. Нет, я не бросаю в нее подушку, я начинаю напевать песню об истории прошлого, как это всегда делала моя мать. Мой голос дрожит и почти не поддается. Я знаю, что ужасно выгляжу и так же звучу, что мое тело дрожит, и я больше похожа на сумасшедшую на грани самоубийства, но у меня не получалось взять себя в руки. Это был максимум, который я могла из себя выжать. Изабелла сладко потягивается. Ее лицо перестает выражать пустоту. Она едва заметно морщится. — Так странно, что даже сон не может сгладить ее неровного голоса… — говорит она тихо, и я замолкаю, потому что мои глаза наполняются слезами. — Потому что я паршиво пою, — шепчу я, не сдерживая слез. Белль мгновенно распахивает глаза. Секунду она смотрит на меня. — Это правда ты, или умерла я? Она тут же усаживается в кровати, и я не знаю, что мне делать. Я впервые чувствую себя настолько открытой, уязвленной и бестолковой. — Я, Белль. Я вернулась. Девочка, казалось, перестала дышать. Она удивленно разглядывала меня несколько секунд, словно не веря своим глазам. — Я сошла с ума. — Нет, нет, нет, — я вытираю слезы, — прости меня, Белль. Я так скучала. Она тут же подходит ко мне. — Я… Я не понимаю. Тесс, где ты была? — она плачет, обнимая меня, — где ты была, где? Где? — Мне столько нужно тебе рассказать, малышка. — Расскажи, почему ты оставила меня одну. Что произошло, что ты не сдержала обещания? Ее подбородок начинает дрожать, и я прокашливаюсь. — Я знаю, я безмерно виновата перед тобой. Прежде чем я расскажу все, хочу предупредить тебя о двух вещах. Первая вещь — это было необходимо, милая, чтобы ты просто была в безопасности, понимаешь? Потому что со мной мы бы в скором времени оказались мертвы. И вторая вещь — прости меня, Белла. Я делала все возможное, чтобы спастись и увидеть тебя. Эта ночь, действительно, была такой долгой, что воспоминания о ней наверняка вытеснили целую неделю в моей памяти. Изабелла спрашивала меня обо всем, и я терпеливо и постепенно объясняла ей все, через что мне пришлось пройти. Но мне пришлось изменить одну деталь — я не хотела, чтобы Белль была настроена против родной матери. Мне было больно об этом подумать. Я лишилась матери так рано, что ее отсутствие сильно сказалось на моей жизни. Если Белль будет ее ненавидеть, это усложнит все еще сильнее. Поэтому вместо «злодейки-мачехи» я поставила обычную «злодейку-служанку», и Белль не задавала вопросов. Наутро мы обе были уставшими и разбитыми, но почти полностью успокоившимися. Белль была ребенком, и поэтому принять меня вновь в свою жизнь для нее оказалось не самым долгим решением, хоть и не менее стрессовым. Поэтому, как только луна решила уползти восвояси, я услышала ее тихое посапывание и вышла из комнаты. На кухне Амалия готовила завтрак. Но теперь это было в полном одиночестве. Никто больше не ронял нож или не ранил свои пальцы. Я опираюсь на дверной косяк, наблюдая за ее ловкими движениями. Сейчас они были более резкими, чем обычно — она шумно нарезала овощи для омлета. Очевидно, Рейден уже позаботился о наличии еды в этом доме. Она шмыгает носом и продолжает готовить еще усерднее. Когда она хватает посуду так, что у нее белеют костяшки, я неуверенно стучусь. Амалия порывисто оборачивается и судорожно переводит взгляд на меня. — Тесс, это ты… Заходи. Ее голос звучит так надрывно, что у меня сжимается сердце. — Я должна извиниться за свою агрессию на тебя и Рейдена. Он мне все рассказал. Все. Она начинает часто моргать и наливает в кружки кипяток. — Амалия, — начинаю я, но девушка тут же меня прерывает: — Нет, нет, мы можем не говорить о том, кто был виновен и кто ни в чем не виноват? Она устало плюхается на стул. Ее руки подпирают голову, и она смотрит на меня своим фирменным пронзительным взглядом. — Тесс… Расскажи мне. Расскажи то, как ты видела ее смерть. Я вздрагиваю так, словно кто-то взорвал хлопушку прямо у моего уха. Взгляд Амалии совсем не внушает мне доверия. Казалось, что, стоило мне только вдохнуть, она бы уже упала замертво прямо здесь. Но я знала, что она чувствует, так что этот разговор был необходим. Поэтому следующие несколько часов мы снова проводим в разговорах. Я отчаянно пытаюсь хоть как-то поддержать ее, но словами у меня плохо получается выражать то, что я действительно чувствую, поэтому в итоге я решаю выразить это объятиями. — Грядут тяжелые времена, — говорит мать Амалии, подъезжая к нам, — в такие года обычно свершается чья-то судьба. Или судьбы. Жизнь резко меняет свой ход, и для некоторых ход обрывается. — Мам, прекрати говорить свои ужасные предложения. Ты недавно читала траурную книгу? — раздражённо бросает Амалия, и женщина молча пожимает плечами. — Я знаю, тебе больно. Мы все это чувствуем, милая. — Это прогресс, — девушка потирает переносицу. — Не нужно со мной препираться. У меня больше нет моей дочери, — отчеканивает женщина. Она пускает безучастный взгляд в мою сторону. — Доброе утро, Тесса. Это отлично, что ты вернулась. Твоя сестра скучала по тебе. Я виновато киваю. — Простите, что оставила ее на вас. Мы сегодня же съедем. — Куда? — она медленно берет вилку, — здесь полная разруха, Тесса. Ты нужна Королевству. — Я нужна Белле, — возражаю я, и женщина вздыхает. — Будет Королевство — будет все, — задумчиво произносит она, нанизывая овощи на вилку, — грядет революция. И ты, милая, не сможешь остаться в стороне. Ты уже втянулась в это. Захочешь ты того или нет, но тебе придётся быть в гуще событий. Самое лучшее, что ты можешь сделать для ребенка — не тянуть ее за собой. Я уже собираюсь ей ответить, как вдруг мы слышим звук входной двери. Амалия поспешно собирает тарелки и кладет их на столешницу, а затем выходит в холл. Я слышу голос Рейдена, и часть меня как будто просыпается после долгого сна. Все это так напоминает прошлое. Наконец мы можем лицезреть его фигуру в дверном проеме. Парень доходит до нас и, вытащив руки из кармана, кладет небольшую пачку денег на стол. — Сегодня народ будто захотел переубивать всех вокруг, — он пожимает плечами, снимая с себя куртку, — тем не менее, меня это не волнует. Все продано. — Все чувствуют революцию, — словно смакуя слова, отвечает мать. Парень смотрит на нее с таким благоговением, что я буквально расплываюсь прямо на этом стуле. — Как ты? — он смотрит на нее так пронзительно, что она даже выдает какое-то подобие улыбки. Ее иссохшаяся рука тянется к нему и укладывается на сердце. — Вот тут мне тяжело. Мое сердце больше не со мной, — она одергивает руку, словно дотронувшись до чего-то горячего, — доживу ли я до того момента, когда ты положишь этому конец? Лицо Рейдена становится серьезным, словно сейчас ему предстоит поклясться жизнью каждого человека в этом мире и взять за них ответственность. Он становится твердым, как чертов тефлон. — А сделаю ли я это, мама? — он склоняет голову вбок, не отводя от нее взгляда. — Дело в том, что только у тебя есть такая возможность. Парень устало плюхается на место рядом со мной. Я лишь оторопело наблюдаю за этой сценой. — Я не буду тем, кем ты хочешь меня видеть. Она криво ухмыляется. — Я лишь хочу видеть тебя счастливым, Рейден. И ты прекрасно знаешь, что для этого нужно. Она поднимает глаза в потолок — смотрит так задумчиво и так серьезно, словно этот разговор закончился не так, как она планировала. Ее брови сдвигаются к переносице. Она начинает постукивать пальцем по подлокотнику кресла, отбивая ритмы, знакомые только ей одной, а затем отворачивается. — Отвези меня в мою комнату. Я устала. Парень беспрекословно выполняет ее указание, делая это с огромной внимательностью и осторожностью. Вот так и заканчивается это утро. Вихрем оно взбаламутило спокойствие дома и так же неожиданно для всех закончилось. К обеду пошел дождь. Честно говоря, никто не ждал от погоды чего-то иного. Если бы на небе вдруг показалось яркое солнце, думаю, мир бы запел долгожданную «Аллилую», и на этом бы событии все хоть на минуту подумали, что жизнь не так уж и дерьмова. Однако, «Аллилую» петь никто не собирался, и это бы звучало как ужасное оскорбление при таких обстоятельствах. Все молча делали свои темно-серые скучные дела. Я занималась с Белль, обучая ее всему, чему научили меня. Малышку больше всего интересовала наша История до войны, но, к сожалению, о ней-то и было меньше всего информации. — Нет, я все-таки хочу узнать побольше, — твердит мне она недоверчиво. — Но я правда ничего не знаю. Какой мне смысл утаивать от тебя информацию? Я бы рассказала, если бы знала сама. — Ты говорила, что твоя мама знала много про мир до Войны, — возражает она, надувая губы и складывая руки на груди. — Вообще-то… — начинаю я, но мою идеально продуманную реплику прерывают стуком в дверь. Мы с Белль переглядываемся. — Я даже забыла этот звук, — шепчет она. Конечно. Кто может к ним прийти? Моя интуиция была спокойна, но волосы уж точно встали дыбом. Я волновалась. Что, если кто-то узнал наш адрес? Что, если это убийца? Я нервно почесываю щеку. — Сиди здесь и никуда не выходи, — говорю я ей, и Белль недовольно кивает. Конечно, она понимает, что сейчас не лучшее время для споров. Я осторожно выхожу за дверь, тихо прикрывая ее за собой. Только не Белль. Только не Белль. Я повторяю это как мантру, пока выхожу в холл. По мере моего приближения к двери воздух вокруг сгущался. Мне правда было страшно. Даже больше, чем на поле боя. Потому что именно здесь находилось сосредоточение всех, за кого я держалась в этой жизни. Я не могла больше их потерять. Никого. Я почти отпружиниваю от силуэта, который незаметно появился рядом со мной. Чертов Рейден. — Тебе бы попить успокоительных, — шепчет он, и я показываю ему средний палец. Все возвращается на свои места. Он подходит к двери и смотрит в глазок. Затем оборачивается ко мне. И не скажу, что я была довольна его выражением лица. Скажу лишь то, что мой желудок решил со мной попрощаться. — Там твоя мачеха, — говорит он, изумленно приподнимая брови, и я понимаю, что это конец.