Легенда седьмой планеты

      Великие приключения имеют своё начало…       Солнце опаляло лучами, захватывая в свои жаркие объятия все больше окрестностей Межзвёздной Академии. Небо было безоблачным, лазурным, словно драгоценный сапфир, а птицы щебетали известную только им мелодию, взмывая на крыльях ввысь и порхая над высокими шпилями башен Академии. Голос природы невероятно успокаивал, от чего на сердце становилось легко, а на губах невольно появлялась широкая, беззаботная улыбка. Умиротворение, словно тёплый и мягкий кокон, окутывало сознание, усыпляя и шепча ласковым дуновением ветра слова на неизвестном и мелодичном языке, прогоняя все тревоги и печали. Несмотря на то, что уже середина октября, деревья, казалось, даже и не намеревались сменять свои зелёные наряды на золотисто-красные, листва оставалась сочной и густой, словно напоминая о вечном лете. Чуть в отдалении мерно бурлил ручей, его серебристые воды игриво переливались на солнце, а аромат свежей воды, смешиваясь со сладковато-терпкими нотками цветов ликориса, заполнял сознание мягкой, невесомой дымкой, создавая атмосферу безмятежности и покоя.       — Эй, Эсми, ты не знаешь, кто эта новенькая? — Кейт с лёгким любопытством в голосе легонько качнула головой в сторону девушки, которая явно отличалась от всех остальных учеников Академии. И эти отличия были заметны не только в её одежде, которая была явно из другого мира, но и в её растерянности, с которой она осматривала огромные пики башен и всю территорию разом, словно маленький ребёнок, попавший в волшебную страну.       — Разве сюда можно поступать среди года? — Ушки Эсми дёрнулись, навостряясь, и она подняла голову, поправляя очки на переносице. — Она выглядит глупо.       Учебный год в Академии начинался летом и заканчивался в последних числах зимы, выделяя весну как время каникул, а осеннее пополнение было скорее исключением, чем правилом — это что-то новенькое и явно не по правилам.       Светловолосая, словно очарованная, восторженно осматривала окрестности, её глаза, широко распахнутые от удивления, поглощали всю красоту этого места, словно она пыталась запомнить каждую его деталь. Из-за своей рассеянности она нечаянно врезалась в спешащих по своим делам учеников и с лёгким смущением на лице просила прощения. Со стороны это казалось неимоверно мило и даже как-то глуповато, оиз-за чего многие заинтересованно оборачивались и начинали шептаться. Она была похожа на маленького, безобидного и в то же время восторженного ребёнка, чьи янтарные глаза сияли ярче звёзд на ночном небе, и чья невинность казалась какой-то неземной.       — Вы и тут читаете, — позади послышался слегка насмешливый баритон, заставляя девушек от неожиданности вздрогнуть и обернуться. Его голос был лёгким и игривым, с нотками озорства и некой снисходительностью. — И вам не надоело портить другим людям настроение своей зубрёжкой? — парень в одночасье ловко выхватил из рук ошарашенных Эсми и Кейт по книге. Поведя бровью, он взглянул на название, и мгновенно кривясь, с шуточным отвращением захлопнул их. — Серьёзно? Биотехнологии и их применение? Неужели вам так сильно не хватает уроков этого гнусного старикашки Броуди?       — Дейк! — воскликнули зверолюдки, но их возмущение тут же утонуло в заливистом смехе парня, заставляя девушек, хоть и неохотно, улыбнуться в ответ       Они сидели под кроной огромного, раскидистого дуба, чьи ветви создавали спасительную тень, укрывая их от осеннего зноя и палящего солнца, создавая уютное убежище от суеты и шума Академии. Это было их любимое место, их маленький оазис спокойствия и безмятежности, где они могли подремать, расслабиться, укрывшись от всех забот, или провести свой перерыв между уроками, наслаждаясь тишиной и покоем. Кора дуба была грубой и морщинистой, словно рассказывала свои древние истории, а листва, шуршащая на ветру, создавая умиротворяющую атмосферу.       Карамельные волосы, как обычно, находились в растрёпанном виде, слегка колыхаемые лёгким ветерком. В то время как его заинтересованный взгляд зацепился за новенькую, словно он увидел нечто, что заставило его сердце биться чаще. Это самое нечто пускало невольный трепет по всему телу и заставляло забыть обо всём, что его окружало, сконцентрировавшись лишь на ней.       — Красивая.       Он слышал её мягкий и удивительно приятный голос, чем-то схожий со звоном колокольчика. Она находилась не так далеко от их места отдыха, а посему парень с лёгкостью чувствовал стелящийся цветочным шлейфом запах масел, источником которого являлась эта девушка. Когда она улыбалась, так тепло и так по-детски безобидно, щечки покрывались еле заметным румянцем, проявляя неглубокие ямочки. Её златая россыпь нитей, локоны которых аккуратными прядями лежали на плечах и струились по спине, завораживали, переливаясь в лучах яркого солнца, словно драгоценные слитки.       Рядом с ней ощущалась толика волнения, которую Дейк ранее никогда не ощущал. И это чувство отголоском эха преследовало каждого, кто обращал к ней взгляд. По коже пробегали мелкие мурашки, заставляя в такую жаркую погоду ощущать лёгкий холодок на коже.       Но она ведь не монстр какой-нибудь, верно?       Дейк поморщился, когда взгляды — его лаймовый и её золотисто-янтарный — встретились, ведь на мгновение он будто почувствовал мимолётное колебание её ауры и металлический запах крови. Вернув книги подругам и пожелав удачи в их дальнейшей «зубрёжке», парень направился к заинтересовавшей его персоне.       Девушке, что станет лёгким воспоминанием в его жизни.       … и свой конец       Дейк в считанные секунды сократил расстояние, почти невесомо касаясь женского плеча. Его прикосновение было лёгким, но девушка будто бы ощетинилась — её тело напряглось, а взгляд стал острым и пронзительным. Она обернулась, вновь пересекаясь взглядом с Дейком. И в этот момент он увидел её совершенно другой — сильной, бесстрашной и… опасной, словно в её душе таилась тёмная сила, в корне отличающейся от той растерянной и милой девушки, что стояла перед ним минутами ранее, и которая так его заворожила. В ней не было даже толики напряжения или того же испуга, что было свойственно другим, только исходящая на уровне его ощущений опасность, и удивление, явно берущее верх над всеми другими эмоциями.       Девушка чуть сощурилась, ожидая действий — будь-то осуждение или насмешка. Проходящие мимо учащиеся, завидев эту сцену, стали бросать на них злостные взгляды, полные зависти и неприязни, увидев одного из популярных парней-третьегодок, окружённого поклонницами с неизвестной новенькой, которая осмелилась нарушить их привычный порядок.       Что же, слухи, подобно лесному пожару, поползут неимоверно быстро, и уже завтра эта сцена станет самой обсуждаемой темой в Академии, если уже не к полудню, при этом обрастая всё новыми и новыми выдуманными подробностями.       Она смотрела на Дейка внимательно, словно пыталась прочитать мысли, и он понял, что и сам не мог оторвать от неё своего взгляда, прикованный к месту. Это чувство, что исходило от девушки, было настолько знакомо, но при этом едва уловимо для его сознания, как будто они уже когда-то встречались.       — Прости-прости, — Дейк, словно очнувшись от наваждения, отшатнулся назад, словно пораженный током, когда перед глазами неожиданно всплыл искаженный, размытый образ, очень схожий с этой девушкой. И на мгновение он почувствовал, как мир вокруг закружился. — Мы не могли видеться раньше?       — Не уверена, — тихий и такой приятный, совершенно безобидный смешок, словно звон хрустального колокольчика, вырвался из её уст, заставляя Дейка на мгновение замереть. — Позволишь пройти, если у тебя всё.       — Да, конечно, — Дейк отступил в сторону, пропуская. — Может, ещё увидимся? — пытаясь продлить их общение, произнёс он.       — Кто знает, — с едва заметной улыбкой ответила девушка.       Великие герои имеют свои имена, с которыми они рождаются…       — Аполлинария Прайс, — взгляд Эсми, зверолюдки, напоминающей полевую мышь, обычно тихой и незаметной, стал серьёзен как никогда ранее, а в голосе всё чаще стали мелькать беспорядочные стальные нотки. — Дочь одного из великих домов, знаменитых своей невероятной жестокостью. А тебе, Дэйк, я вообще не советую с ней связываться, если жизнь дорога, — она закончила свою тираду, словно вынося суровый приговор, и без тени сомнений глянула на подошедшего друга.       Эсми поморщилась, словно съела добрую половину лимона, выдавая на своем зверином лице прискорбное чувство отвращения.       — Да ладно тебе, Эсми, — вмешалась Кейт с напускной беззаботностью, — брось, — она глубоко вздохнула и выдавила натянутый смешок, стараясь принять слова Эсми за её очередную, до глупости не смешную, совершенно не удавшуюся шутку. Всем давно известно, что Эсми не могла шутить. Полевая мышка поёжилась, а Кейт — зверолюд ипостати тигрицы — постаралась представить эту милую девчушку в образе кровожадной убийцы, умывающейся в крови своих врагов и стервятником терзающей уже тленные трупы убитых, что в очередной раз пробивало на истерический смех. — Такого быть не может. Ты только взгляни на неё. Похожа на фарфоровую куклу, чем на наследницу кровавого дома. Удивительно ещё то, что она вообще могла сюда поступить со своим-то хрупким телосложением.       — Это не шутка Кейт, — возразила Эсми.       Красивая, ухоженная, необычная, словно нежное создание, сотканное из света. Казалось, будто с неё одни пылинки сдували, оберегая от малейшего прикосновения грубого мира. Такие, как она — просто не могли держать в руках оружие, ощущать тошнотворный запах гниющей плоти, разъедающий нутро и видеть вязкую, алую кровь, которая, словно проклятие, оставляла на душе неизгладимые отметины. Такие, как она — созданы для мира, где царит гармония, ярких улыбок и чистой любви, а не для становления идеальным оружием, машиной смерти, которое, по слухам, так яростно пытаются взрастить из своих детей Прайсы. Это как минимум глупо, учитывая детскую натуру безропотного существа, присущую этой девушке, и её поведение, совершенно не соответствующее человеку, пережившему сражение на злосчастной планете Мавари, где, опять же, по слухам, участвовала младшая дочь семьи Прайс, оставив после себя лишь разрушения и страх.       Кейт своими глазами видела, что происходило с теми единицами людей, солдатами их армии, которым всё же не посчастливилось выжить в той мясорубке. Их отправляли туда в качестве ненужного пушечного мяса, как расходный материал, совершенно не заботясь о том, смогут ли они выжить или нет — семью Прайс, под командованием которых они были, не заботил расходный материал. Одни сходили с ума, забиваясь в тёмные углы каморок, подобно загнанным зверям, и дрожа в необъятном, всепоглощающем страхе, отказываясь даже выбираться, обрекая себя на вечное заточение в собственном разуме; другие, в полном безумии, нашептывали все известные доселе молитвы, отчаянно прося сохранить, уберечь их «ничтожные» жизни от самого дьявола, который, казалось, там правил. Третьи же, не выдержав натиска всех тех воспоминаний, неотступно преследовавших их, сдавались, накладывая на себя руки, что было не позорной слабостью, а желанным и избавлением от невыносимых мук. В таких случаях даже смерть являлась бесценным подарком, даром, который не все могли получить.       Недовольно фыркнув, Эсми поднялась с травы, отряхивая свою белоснежную форму. Кроны деревьев, коими был усыпан весь передний двор Академии, приятно шелестели листьями на ветру. Полевая мышь в очередной раз мимолётно бросила взгляд в сторону Кейт и удалилась из её поля зрения.       — Я предупредила вас, — настойчиво, с закравшейся тревогой. — Просто держись от неё подальше.       Ветви деревьев тихо шелестели на ветру. Недовольно фыркнув, словно маленький разъяренный зверёк, Эсми поднялась с травы, отряхивая белоснежную форму. Полевая мышь в последний раз с мимолётной тревогой бросила взгляд в сторону Кейт и удалилась из её поля зрения, оставляя за собой лишь легкий запах трав.

***

      — Кто это?       Джим сидел на подоконнике, запрокинув голову, теребя запонку белоснежного пиджака, и с интересом наблюдал за оживлённостью во дворе Академии. Его взгляд скользил по толпе учащихся, которые муравьями собирались в кучки, громко переговариваясь и всё намереваясь кого-то высмотреть в этом столпотворении. Новость о новой ученице разлетелась неимоверно быстро. Она даже ещё порог Академии не успела переступить, как стала самой популярно-обсуждаемой темой в этих пределах. Что ни говори, а молва о её семье и фамилии всегда шла впереди неё самой.       — Ходячая проблема, — Амелия с задумчивым видом оттягивала корешки книг, проводя пальцами по их обложкам, в поисках одной единственной нужной, находящихся на многочисленных, стоящих рядами стеллажах, которые простирались до самого потолка. Недовольно цокнув, она больно прикусила губу и раздражённо обернулась к ничего непонимающему Джиму, так и не найдя нужного переплёта. — Очередной выродок Прайсов, — проворчала она. — Какой отец, такие и детки.       Амелия казалась жёсткой, неприступной скалой, высеченной из межзвёздного гранита. Её внешность, выправленная осанка, стальной взгляд — всё говорило о непреклонности. Но даже на самой крепкой породе прорастают цветы. Нежные, упорные, пробивающие себе путь сквозь трещины и затвердевший грунт. И такие цветы волей-неволей пробивались и в Амелии. Они не были яркими или кричащими, скорее — тихими, скрытыми, словно тонкие прожилки внутри мрамора. Но они росли, разрастались, оплетая её изнутри, проникая в самую глубь, в места, куда не доставал даже самый острый меч. И вырвать их было невозможно даже ей самой — Межзвёздному капитану, женщине, чья воля считалась легендарной. Болезненно. Иногда — до мучительной, невыносимой боли.       Хоккинс немного страшно тоже. Он не признавался себе, конечно, но этот страх тонким цепким корнем пронизывал его. Но страх не за себя, а за тех, кто рядом. И началось это после того, как он отправился на поиски планеты сокровищ.       Все те, кто переступили порог Межзвёздной академии, станут не только предметами гордости, но и инструментами в руках безжалостной войны. На их хрупкие плечи взвалятся задачи, непосильные даже для закаленных ветеранов, которые должны решить судьбу галактики, обеспечив лучшее будущее. Так, по крайней мере, говорили старшие.       Но со временем приторный привкус утопического будущего начал горчить. На смену сладким речам о всеобщем благе пришли горькие пилюли реальности. Хоккинс видел, как каждый из знакомых выпускников, один за другим, теряли частичку себя. Они обжигались пламенем войны, что оставляла за собой шрамы и незаживающие раны на душе. Их идеалы, один за другим, рушились под грузом цинизма. Вера в лучшее будущее превращалась в пепел, оставляя лишь горькое послевкусие обмана. Все обещания взрослых — блестящая оболочка, скрывающая ложь.       Джим в последний раз мазнул взглядом по светлой женской макушке, запечатлевая образ в памяти. Он невольно отметил её невероятную способность притягивать к себе людей — это было одновременно и очаровательным, и потенциально опасным. В будущем эта притягательность вполне могла обернуться серьезной проблемой, ведь как иначе объяснить тот факт, что этой девушки змеями вились самые известные фигуры Академии. От жутких сплетниц, плетущих паутину интриг за спинами, до самоуверенных третьекурсников, чьи имена постоянно гремели на устах каждого.       Парень хмыкнул, чувствуя, как легкая тень раздражения промелькнула в его душе, и спрыгнул с подоконника. Подняв с неровной стопки на полу старый переплет, который Амелия просила его найти, он без лишних слов удалился прочь, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания.       Джим умел ладить с людьми, это можно было назвать даром. Он был прирожденным дипломатом, способным сгладить острые углы и найти общий язык; умело обходил конфликтные ситуации, не поддавался на провокации и сносил сдержанно-гневное шипение, а иногда даже и откровенные угрозы. Джим не был трусом, но предпочитал избегать открытых столкновений — так его учила мама. Хотя, как он часто признавался сам себе, порой в нем просыпался неудержимый порыв пустить в ход кулаки, чтобы выбить всю дурь из особенно наглых. И за эту вспыльчивость его часто наказывали, обрекая проводить свободное время в библиотеке, перебирая и расставляя книги по бесчисленным полкам. Эти часы, которые он проводил в тишине, не приносили ему удовольствия, но он воспринимал их как необходимую цену за свои минутные слабости.       Джим не менял своих взглядов на мир под влиянием чего-то глобального. Он не падал духом из-за того, что тот новый мир, о котором грезил в детстве, разрушался у него на глазах. Не пугался того, что реальность оказалась серой и тусклой, лишенной ярких красок его мечтаний. Он не пересматривал свою жизнь в корне из-за страха перед будущим, не корректировал свое мировоззрение, по-прежнему надеясь на лучшее, несмотря ни на что. Джим был словно неподвижный камень, стоящий на пути бурного потока, — он принимал удары судьбы, не сгибаясь и не ломаясь. Но, несмотря на свою кажущуюся невозмутимость, парень не мог не задумываться о том, что ждет его впереди.       Джим видел, как меняются его друзья и сокурсники, как их надежды разбиваются, сердца черствеют, а идеалы тускнеют. И, хотя он и не позволял страху парализовать его, он чувствовал, что этот страх тихонько пробирается и в его душу. Он не был уверен, что сможет сохранить свою надежду и оптимизм в этом мире, который с каждым днем становился все более мрачным и непредсказуемым. И эта неопределенность, это смутное предчувствие грядущих перемен, не давали ему покоя.       И ему плевать, на сколько бы абсурдно это ни звучало. Он готов был отстаивать то, что казалась нелепым, противоречивым или даже откровенно глупым. Джим не боялся показаться смешным или нелогичным. Он искренне верил в то, что говорил, и это было для него самым важным, не пытаясь понравиться или угодить. Ему было все равно, что подумают другие, Джим слушал только себя и верил своему внутреннему компасу, даже если тот вел его в совершенно противоположную сторону от общепринятой нормы.       Амелия наблюдала за Хоккинсом с некоторым удивлением и недоумением. Ей казалось, что его поведение, его реакции, его слова — все было каким-то не таким, как у остальных. Словно он был создан из другого теста. А может, Амелия ещё просто была под впечатлением от их первой встречи, когда весь тот контраст между его действиями и действиями других был лишь плодом её воображения и идеализированных представлений о том, каким должен быть настоящий воин, защитник и человек.       — Мальчишка, а кто книги убирать будет?       Голос Амелии, неожиданно раздавшийся за спиной, заставил Джима вздрогнуть. Он обернулся, заметив прищуренную зелень глаза.       — Это не входит в мои прямые обязанности, капитан, — он постарался придать себе непринужденности, хотя внутри него все сжалось от столь проницательного взгляда. Он знал, что Амелия не купится на его уловки. — Я всего лишь благородный волонтер, добровольно пришедший на помощь библиотеке.       — Благородный волонтер, — передразнила Амелия, легонько стукнув Джима книгой по плечу. — И что же, благородный волонтер, ты сегодня наволонтерил? Сбитые костяшки говорят сами за себя — ты опять наказан. Но я всё это время видела тебя у окна, а вот книги ждут своего возвращения на полки. Или хочешь сказать, что это несчастная дверь попыталась напасть на твой кулак?       — Нет, — Джим поджимает губы и принялся за работу, взглядом проводя уходящего капитана.

***

Закинув ноги на парту и устало прикрыв глаза, Руслана с первых секунд давала понять, что сегодня она не в настроении. Она негласно очертила между собой и остальными невидимую и совершенно непреступную линию: «Не влезай, убьёт». Её вид был красноречивее любых слов, а аура, обычно полная энергии и задора, сегодня была тяжелой и, как грозовая туча, штормящей. Влетев в аудиторию ураганным смерчем, сметая на своем пути всё, что попадалось ей под руку, Руслана уже одним своим появлением могла покрошить настроение присутствующих на мелкие осколки, моментально вознаграждая свою скромную персону очередной порцией «лестной» брани и новым сборником сплетен, с чьих историй действительно можно написать бесчисленное количество романов и получать довольно-таки неплохой гонорар.       — Ты сегодня темнее грозовой тучи, которые, кстати, обещают появиться после обеда. Что-то случилось? — прозвучал голос, принадлежавший ее подруге, чей оптимизм сегодня казался совершенно неуместным.       Медленно разлепляя налитые свинцом веки, Руслана словно в замедленной съемке увидела вместо улыбающегося лица подруги, ее искаженное в гримасе невыносимой боли лицо. Все было как в кошмарном сне, чей отрывок из ее личного ада: волосы подруги окрасились в багровые реки крови, а слух пронзил отвратительный скрежет металла. Руслана словно на своей коже ощущала агонию изнывающих, израненных уже нежильцов с переломанными и изуродованными останками. Она снова переживала все это, снова чувствовала тошнотворный ужас, который накрывал ее с головой почти каждую ночь.              … с которыми они запоминаются ветхой пылью в истории…       — Представляешь, я впервые за эту неделю увидела радостного Дейка, — девушка, чьи платиновые волосы водопадом струились с плеч и частично скрывались под воротом белоснежной рубашки, восторженно присела на край парты, её глаза сияли неподдельным изумлением. — Поверить не могу, что все это из-за какой-то новенькой. Откуда она вообще, черт возьми, взялась? — она недобро ухмыльнулась, повысив свой голос на октаву выше, и недовольно покосилась на подругу, которая, казалось, пребывала где-то очень далеко, в каком-то другом измерении. — А еще он сказал, что ты была похожа на разъяренную фурию, которая чуть не сбила…       Руслана от неожиданности вздрогнула, пошатнувшись на стуле, и быстро попыталась сморгнуть наваждение. Кровавые картинки, всплывшие перед ее глазами, были настолько яркими и реальными, что она невольно засомневалась в собственной адекватности. Она попыталась убедить себя, что это всё от усталости, ведь не могла себе позволить поверить, что это могло быть чем-то большим. Виктория, в отличие от своей подруги, сегодня на удивление была через чур энергична. Она даже не пыталась скрыть своей широкой улыбки, которая, казалось, расцветала у нее на лице с каждой секундой. Обычно, Виктория, была сдержанной, даже немного чопорной, и такое проявление эмоций было для нее крайне нехарактерным. Руслана не могла понять, что могло так сильно повлиять на ее обычно хладнокровную подругу, но, признаться честно, ей было абсолютно наплевать. Все, чего ей сейчас хотелось — тишины и покоя.       — Что ты сказала?       — То, что ты была похожа на фурию.       — Нет, до этого.       — В Академии появилась новая ученица.       Виктория задумчиво мазнула взглядом за пределы окна, словно ища ответ в бескрайнем небе. Её фиалковые глаза заметно потемнели, словно в них отразились мрачные тучи. В этом взгляде, обычно полном беззаботной легкости, теперь читалось нечто тревожное, что вызывало у Русланы необъяснимое беспокойство. В этом взгляде сотни мотыльков разбивались о скалы, планеты сходили с орбит, а пелена тумана застилала изведанные тропы.       — Аполлинария, кажется, — она вновь чуть помедлила, прислушиваясь к равномерному стуку каблуков, едва различимому из гаммы пяти тысяч чужих голосов, шелеста листвы и пения птиц. Казалось, она улавливала нечто недоступное остальным, как будто она слушала какой-то скрытый, тайный мир, который был за пределами понимания простых смертных.       Под вопросительным взглядом Русланы, улыбка сама собой покинула персиковые губы Виктории, образуя собой тонкую, напряженную линию. Ее лицо вдруг стало серьезным, даже печальным.       — Руслана, скажи мне, ты ведь тоже чувствуешь эти неизбежные перемены? — Виктория произнесла тихо, почти шепотом; в голосе слышалась тревога, смешанная со странной покорностью.       Руслана нахмурилась, глядя на подругу с недоумением.       — Какие перемены? — спросила она осторожно. — Ты о чем?       Виктория вздохнула, словно собираясь с мыслями.       — Ну, этот… накал страстей, что ли. Воздух как будто наэлектризован, — она жестом показала на все вокруг.       Руслана снова нахмурилась, пытаясь понять, о чем говорит Виктория.       — Ты, случаем, не перегрелась на солнце? — с иронией спросила она, стараясь разрядить напряженную обстановку. — Всё идет как обычно. Не ищи тайный смысл там, где его нет.       … и с которыми они умирают погребённые под толщей земли…       Однажды настанет час, когда лживая пелена спадет с глаз, а завеса обмана рассеется, истиной открываясь во всей своей уродливости — обманчивые маски обязательно спадут, гнилой сутью вещей проявляя всех испорченных натур.       Горькое сожаление обожжет языки с устами и проникнет в черствые сердца, донося эхо страданий. И когда с небес рухнут все звёзды, в пустом взоре застынет раскаяние за грехи, что пеплом осядут на ладонях, ведь обязательно настанет время, когда вся правда вскроется во своей неприглядности.