Легенда седьмой планеты

      Виктория ненавидела себя за потерю памяти.       Для неё этот мир был затянут не просто пеленой грусти, а густым, непроглядным туманом, пропитанным горечью и разочарованием. Казалось, даже солнце, пробиваясь сквозь серые облака, не могло рассеять эту удушающую атмосферу, окружавшую ее. Чем глубже ее затягивало в пучину отчаяния, тем острее становилось понимание тщетности любых попыток вырваться из этого состояния. Борьба с внутренними демонами всегда заканчивалась поражением, а любое противостояние внешнему миру лишь добавляло новые кровоточащие раны.       В этом мире, лишенном красок и радости, было лишь одно место, куда Виктория уходила от гнетущей реальности — полупустая каморка в заброшенном восточном крыле приюта святой Констанции. Это место казалось продолжением ее внутреннего состояния — такое же облупившееся, пыльное и забытое. Стены, покрытые трещинами и отслоившейся краской, отражали трещины в ее душе. Пыльные стекла окон пропускали тусклый свет, который едва рассеивал сумрак, царивший в комнате, но для Виктории это был островок спокойствия. Тишина здесь была утешающей, позволяющей остаться наедине со своими мыслями, без навязчивого внимания и осуждающих взглядов.       Здесь, в своем укромном уголке, Виктория проводила долгие часы, погружаясь в чтение. Книги были для нее порталом в другие миры, убежищем от реальности. С особым трепетом она изучала сложности человеческого тела и разновидности трав, что при смешивании всегда давали различный эффект. Она часами рассматривала анатомические рисунки, впитывала знания о болезнях и лекарствах, словно искала тем самым ответ, как исцелить себя. Каждая новая страница, каждое новое открытие было для нее шагом в будущее.       Главная настоятельница приюта, пожилая и полная женщина с лицом, испещренным морщинками, но доброй, искренней улыбкой, чьё имя постоянно ускользало из памяти Виктории, по доброте душевной дала облупленный ключик от своей личной комнаты. Там, среди множества старых книг, ей дозволялось раз в неделю выбрать одну или две новых. Это был небольшой, но очень важный подарок для Виктории. Она перечитывала книги по несколько раз и даже начала собирать травы на заднем дворе приюта, чтобы изучать их свойства.       И все же, несмотря на попытки главной настоятельницы и других сестер приюта вовлечь Викторию в их повседневную жизнь, они неизменно терпели фиаско. Виктория была отгорожена невидимой стеной, не позволяя никому проникнуть в ее внутренний мир. Она избегала разговоров, отказывалась от участия в общих трапезах и играх.       Виктория боялась открыться, показать свою уязвимости. Она мечтала о времени, когда ей удастся залечить свои раны, в глубине души зная, что этого никогда не произойдет, и что тени прошлого всегда будут преследовать её, напоминая о боли.       Дети сторонились Викторию. Они не звали ее играть, не разговаривали с ней, а при любом удобном случае старались задеть обидным словом или толкнуть. Возможно, это было из-за того, что она казалась им чужой и непонятной — не такой. Дети чувствовали её отстранённость и отвечали ей тем же, а иногда и более жестоко. Она не была такой, как они: молчаливая, худая, нелюдимая.       В приюте святой Констанции, который все считали благословенным местом для сирот, жизнь Виктории Остер превратилась в подобие ада. Здесь не было времени на слёзы, как и попытки дать отпор. А тревожить добрую настоятельницу — тем более. Но малышка никому зла никогда не желала, напротив — всегда старалась помочь. Но это было там, в прошлой жизни, где память стерла все возможные грани, а сердце продолжало чувствовать, потому что здесь и сейчас никто не позволит ей себя проявить.       Когда заканчивались занятия и не было никакой необходимости возвращаться в тесную, душную комнату, которую она делила еще с пятью девчонками, Виктория спешила в свое укромное убежище. Эта комната, казалось, была пропитана неприязнью и завистью. Все ее соседки были старше на несколько лет и смотрели на нее свысока. Они окружали ее своим презрением, насмешками, называя «бесполезным ребенком».              Каждое слово, каждая издевка впивались в нее, как острые занозы, и оставляли на сердце новые раны. В их глазах Виктория видела отражение своей слабости, своей неприкаянности, и это вызывало в ней еще большую боль. Поэтому она так жадно искала уединения в заброшенной каморке, где не было ни насмешек, ни осуждения, только она и книги.       В ее груди пылала искра непоколебимой уверенности. Она станет не просто врачом, а выдающимся корабельным фельдшером, чьи руки будут спасать жизни. Ей казалось, что её призвание было именно там, среди шума турбин и мерцания звезд.       Она станет не только врачом, но и человеком, которого окружают любящие и любимые люди, друзья, которых можно назвать семьей. Виктория представляла, как будет работать бок о бок со своими товарищами по флоту, поддерживая друг друга в трудную минуту. Она видела себя стоящей на палубе корабля с высоко поднятой головой, вглядывающейся в бескрайнее звездное небо, зная, что она там, где должна быть. И, конечно же, она мечтала о любви, о человеке, который увидит в ней не «бесполезного ребенка», а сильную и мудрую женщину, о том человеке, рядом с которым она познает счастье. Виктория верила в простые человеческие радости, в тепло объятий и ласку доброго взгляда, лишенной памяти о родителях и своём прошлом.       Ненавидя прошлое, Виктория смотрела в будущее с той детской убежденностью, что все возможно, если верить в себя и идти к своей цели, даже если весь мир против тебя. Она не позволит себе сдаться, не позволит отчаянию поглотить себя без остатка. Потому что ее мечта — это не просто мечта, это ее жизнь. И десятилетняя Виктория пообещала себе, что будет жить ради нее.       Только вот Агнес, самая старшая из тех, кто её невзлюбил, всегда с особой жестокостью вырывала из мечтаний в реальность. Агнес всегда можно узнать по намеренно громко шаркающим по деревянному полу шагам. Она часто хватала Викторию за прядь и брезгливо морщила нос, каждый раз, как в первый, изумлённо протягивая:       — Вы только гляньте на нее, не волосы, а солома для скота. Не хочешь с бедной животинкой поделиться?       Виктория знала, что если ответит, то это только ухудшит ситуацию, а потому научилась молчать и прятать свою боль за маской равнодушия.       — Бедная, маленькая, несчастная Вика. Зачем ты вообще живешь, если ты такая бесполезная?       Если закрыть глаза, то можно забыть, что Виктория находится в приюте и смотрит на то, как за толстым стеклом снег ложится на землю, медленно-медленно, словно она в одной из тех сказок, которые читала до того, как прониклась желанием помогать другим людям. Если закрыть глаза, можно представить, как она находится в своей маленькой выдуманной комнатке, папа на работе, а мама на кухне печёт сладкий черничный пирог, который ей всегда хотелось попробовать.       А если открыть здесь и сейчас, то можно устало зажмуриться снова, перед тем как протереть уставшие глаза и оторваться от суетной толпы, невольным центром которой уже вторую неделю является новенькая. А затем — повернуть голову и столкнуться с вперившимся до дыр по телу взглядом, ожидающим, вероятно, ответа на свой огромный монолог.       — С тобой сегодня всё хорошо? — взволнованно спросила Руслана.       — Прости. Я немного устала, — вымученно улыбнулась Виктория, все еще не зная куда себя деть. — Ох, ты только посмотри на эту толпу внизу, которую неделю все никак не успокоятся…       Руслана тяжело вздыхает, а Виктория отрывает взгляд от окна и, обернувшись, облокачивается на подоконник. Сегодня день, в который несколько лет назад она очутилась в приюте без воспоминаний о своей прошлой жизни.       — Не хочешь после занятий сходить в город? Развеимся немного. Вчера вечером в порт прибыли торговцы, может, заглянем на торговую площадь и что-то интересное отыщем?. Я слышала, что в этом году они привезли необыкновенные ткани, а ещё…       — Разве они не должны были приплыть ещё к началу прошлого месяца? — Виктория нахмурила брови, словно пытаясь вспомнить какие-то упущенные детали. Задержка торговых судов была не в порядке вещей.        — В последнее время участилось нападение на торговые суда. Пираты разбушевались, а правительство никак не найдёт на них управы.       — И что предлагаешь? — скептически выгнула бровь Виктория.       — Скорее выпуститься и надавать им тумаков.       Руслана лишь пожимает плечами, продолжая говорить, как ни в чём не бывало, а Виктория начинала чувствовала, как в голове всё чётче прорисовывалась перспектива вечерней прогулки. Возможно, все и вправду наладится.

***

      Рассекая просторы бескрайнего, корабль, видавший не одну передрягу, держал курс на Меркуцию. Планета сама по себе небольшая, словно поблёкший осколок былой славы, да и до торговой межзвездной ныне и с горем пополам не дотянет, являясь хабом для разномастного межрасового сброда, разбойников и контрабандистов. Однако, для нелегального сбыта опиума и частичной торговли оружием, она подходила идеально, не привлекая лишнего внимания.       На палубе корабля как обычно было шумно, и несмотря на общую леность и неторопливость, команда работала почти на уровне с планкой добросовестно. На мостике капитана, где всё ещёе пахло крепким кофе и табачным дымом, парень, облокотившись на чуть покоцанные временем и частыми абордажами перила, с легкой усмешкой наблюдал за пестрой командой, которая лениво копошилась внизу. Команда у капитана хорошая, пусть иногда и доставляла гору неприятностей, которую, по итогу, приходится разгребать ему — квартермейстеру, правой руке капитана. Август — второе лицо корабля, хоть и чувствует себя чаще всего первым, выполняя всю грязную работу за капитана, которую тот без зазрения совести сваливал на его плечи. Он улаживал мелкие ссоры между матросами, следил за беспрекословным исполнением приказов, вычищал «мусор», следил за порядком и дисциплиной. Август должен был быть одним из самых жестоких на этом корабле, но, по сути, оказался тем, к кому бежали за помощью при малейшей ошибке или провинности, боясь гнева капитана.             Но стоило только на палубе появиться гибриду тигрицы, все разом умолкли, словно по команде погружая корабль в мертвенную тишину. В ее необычайно изумрудных глазах, горящих словно два тлеющих уголька, читалась жажда крови, а на лице расцветал хищный, звериный оскал с острыми, пожелтевшими резцами клыков. Казалось, что она, словно дикий зверь, вцепится в глотку жертвы и подарит неописуемо мучительную смерть, наслаждаясь криками отчаяния. Ее движения были плавными и грациозными, но в них чувствовалась сила и неукротимая ярость, пока она сама была подобна дикому огню, который мог в любой момент вырваться из-под контроля.       Взмахом руки поправив каштановые волосы гривы, женщина осмотрела присутствующих все тем же пожирающим недовольным взглядом. Она наслаждалась чувством превосходства, когда мелкие, ни на что негодные зверьки забивались по углам и норкам, дрожа в страхе перед сильным и безжалостным противником. Она была королевой этого корабля, и каждый на борту это знал.       — Если снова, мерзкие букашки, откроете свои паршивые рты, я собственноручно вырежу языки и затолкаю их в ваши задницы! Я ясно выражаюсь? — что такое страх, когда вас пожирают бездонные космические пучины в отражении мертвенно-темных глаз. Когда нибудь, но она убьет их в порыве своей несдержанности, выпотрошит все внутренности и сделает прекрасных пугал. Она была старшим надсмотрщиком, чья должность находилась ниже квартирмейстера, но власть была неограниченной, особенно когда дело касалось поддержания порядка на корабле       Мужчина хмыкает, отталкиваясь от перил, и зарывается в свои пшеничные волосы, небрежно взъерошивая их. Наблюдать за явно упивающейся собственной властью тигрицей и за попрятавшимися по щелям и углам, покорно замершими матросами — своеобразное развлечение, по-своему даже забавное, но, увы, у него есть дела поважнее. Ему не в новинку этот спектакль устрашения, но каждый раз он поражается, как в первый. Сколько бы раз мужчина ни предлагал оставить этот рычащий клуб шерсти на какой-нибудь одинокой, забытой всеми планете, он, втайне, всегда остаётся ей благодарен. Ведь один лишь ее рык и взгляд внушает команде такой дикий, животный страх быть сожранными заживо в качестве перекуса до ужина, что порой это даже спасает его от лишних хлопот.       Мерцающий огонек в позолоченной подставке выхватывал из полумрака каюты суровый силуэт капитана Вайлона. Подперев рукой голову, он, казалось, зачарованно следил за тем, как плавится раскаленный воск, стекая по свечке вниз, а в его глазах отражалось покорно танцующее пламя на кончике фитилька. Такое же яркое, трепетно-нежное, доверчиво льнущее в крепкие объятия, что протяни руку — и, не опасаясь остаться сожженным в труху, прикоснись к давно забытым ямочкам на щеках от стертой временем в глубинах памяти нежной улыбки. Мимолетная улыбка тронула чуть изогнутые губы Вайлона, но в тот же момент и померкла, породив за собой страшную вереницу кошмаров прошлого, преследовавших его в мельчайших деталях в каждом сне. Душераздирающие вопли, надрывающийся плачь детей, погребенные в необузданном пламени дома и люди, лица которых — синоним ненависти, а проклятья с окровавленных уст — приговор на пожизненные муки в аду.       Скрип деревянной двери утонул в тишине полутьмы, так и не став никем услышанным. Огонек сколыхнулся, расползаясь по стенам причудливыми узорами теней, намереваясь потухнуть. Август хотел было обозначить свое присутствие, тихо прикрывая дверь за собой, но не успел и слова сказать, как наткнулся на чужой острый взгляд с янтарными радужками.       — Не смотри на меня так, я стучал, — Август фыркает недовольно в свое оправдание и видит, как поджимаются чужие губы. Он проходить вглубь каюты, обводит взглядом внушительную фигуру, обласканную светом Эфириума с огромных окон, беспорядок на столе из раскиданных книг и лично нарисованных от руки капитаном карт, а также небольшой комок на кровати, вместо аккуратно застеленной постели. — Ты не меняешься Вайлон, все такой же старомодный, — Август снимает шляпу с большими полями, бросая ее на ближайшую стопку книг и садится напротив. — Вся вселенная пользуется электронными носителями, а ты переводишь чернила.       Вайлон статно откинулся на спинку стула, будто кровь королевская в нем взыграла, которой от роду не было, растянул губы насмешливо и бровью повел, мол, «издеваться надо мной удумал?».       — Ошибаешься. У любого капитана есть своя лично-расчерченная карта. Разве многие не целенаправленно ищут электронный носитель, вместо спрятанной тубы с картами.       — В таком случае, информация, которую содержит твоя личная карта, имеет исключительную ценность, — Август задумчиво кивнул, пытаясь представить, сколько всего там есть. Возможно, на ней отмечены маршруты всех торговых судов с разных планет, точки сбыта товара, что пылится в их трюме поодаль припасов, и опасные зоны галактик, с черными дырами и территориями чужих пиратских владений. Откровенно говоря, там может быть всё, что угодно. Ему никогда не доводилось видеть законченные варианты карт Вайлона, и лезть в совершенно не свое дело он тоже не собирался.       — Действительно исключительную. Я бы мог тебе ее показать, — задумчиво начал Вайлон и увидел, как квартирмейстер хмурится. Даже мысль о том, что Август захочет предать его, казалась капитану невероятной глупостью. Он допускал, что, быть может, слишком доверяет, однако по-другому братские узы не строятся. Постоянные подозрения и недоверие приведут только к стрессу и взаимной ненависти, а Вайлон этого не хотел. Не тогда, когда его жизнь, хоть и по маленькой крупице, но начинает восстанавливаться, набирая обороты. — Но она у меня еще не завершена, — Вайлон пожал плечами, а Август разразился смехом.       — Ладно, твой архаизм — твое дело, — Август кивнул в сторону смятого одеяла на кровати. — Ты сегодня совсем не в духе, опять кошмары мучают? Ты почти не спишь. Ты думаешь, я не вижу, что с тобой происходит? Ты стал тенью самого себя.       Тень накрыла лицо Вайлона.       — Не твое дело, — резко ответил капитан, отворачиваясь к окну.       — Да брось, Вайлон, — Август вздохнул. — Мы знаем друг друга чертову уйму лет. Риона, к слову, в мое отсутствие опять твою команду строит. Еще чуть-чуть, и матросы не только носы на палубу совать не будут, но и вовсе от тебя сбегут, — как-то невзначай бросил Август, с за пазухи вытягивая белоснежный сверток с красной восковой печатью. — Надеюсь, что это та самая хуйня, за которой ты меня посылал.       Приковав свой пристальный взгляд к печати, придирчиво повертев в руках вещицу, Вайлон довольно хмыкнул и, сполна оценив чужую работу, потянулся за чуть изогнутым односторонним клинком в сапоге, чтобы сломать печать. Надо же, а он все же сумел перехватить чужое послание за такое короткое время. Все-таки он никогда не сомневался в умении своего лучшего друга. А ведь этот сверток пожухлой бумаги пристально охраняется лучшими стражами самого короля.       — Оно самое, — бархатистый голос капитана, обращённый к квартирмейстеру, заполнил помещение. Заточенное острие черного лезвия, выхваченное из темноты сапога, блеснуло латинской надписью в огне догорающего пламени свечи, когда остатки алой печати тихо осыпались на стол, словно запекшаяся кровь. Рукоятка его — когтистая лапа грифона, вырезанная из черного дерева, как часть герба его великой семьи, грифона на фоне трех распустившихся роз. — Не хочешь поиграть в догонялки? — находящееся в его руках оружие, в свете мерцающей свечи, больше походило на дорогую игрушку, чем на предмет убийства. Он с легкостью прокрутил его в руке, не опасаясь пораниться, и затем, одним отточенным движением, воткнул клинок в деревянную поверхность стола, как только последние строчки свертка остались позади прочитанными, словно ставя точку в каком-то важном решении.       Дерево задрожало, а клинок, глубоко вошедший в столешницу, замер, словно живое существо, притаившееся в ожидании команды. Тишина, последовавшая за этим движением, была почти осязаемой.       Копна пшеничных волос из-за пляшущего огонька приняла медовый окрас. Но даже в таком освещении можно увидеть загоревшиеся ядовитой зеленью глаза Августа, в коих заплескалась непреодолимая жажда сражений. На это и ответа не требовалось, Вайлон всё увидел по его глазам. Что ж, в отличие от Рионы, он хотя бы пыл свой присмиряет, пока та неконтролируемо его выплескивает на окружающих. Да она же опасна для команды равносильно тому, как опасна их врагам.       Дубовая дверь снова отворилась, но на этот раз капитан среагировал скорее на инстинктах, чем в прошлый, когда чувствовал знакомое ощущение присутствия, выхватывая металлический клинок и бросая его в сторону двери. Лезвие, просвистев в воздухе, оцарапало щеку вошедшего мальчишки-юнги, оставляя тонкую алую полоску. Тот затрясся осиновым листом, а ноги его, задрожав, подкосились. Взгляд юноши лихорадочно косился на предмет, торчащий из двери в опасной близости от его лица, предмета, которым была отобрана не одна жизнь.       — К… капитан, по курсу торговый флейт, — на одном дыхании выпалил мальчишка, усилием воли не давая словам слипнуться и превратиться в невнятный ком. Сердце отбивало ритм испуганного зайца, боясь, что капитан за что-то на него гневается. — Что делаем?       Вайлон никогда не выходит из себя, хоть и много вокруг этого у команды ходит мнений. Своей хладнокровностью он поражает всех своих партнеров и врагов, заставляя дрожать от единого взгляда и душу дьяволу продавать от одной угрозы. А глянет порой так, что у многих выдержка трещит по швам, изнутри черный дым валит, глаза выедает. А мальчишка то что — тут даже говорить не нужно, вон как дрожит.       Август обернулся, видя нешуточный страх в глазах юнги, накрепко переплетающийся с мольбой о помощи. Подхватывая шляпу, он остановился рядом с перепуганным мальцом, присел на корточки и пальцем утер кровоточащий порез, помогая подняться. Капитан вытаскивает клинок из двери, запирает каюту толчком, и выходит вслед за квартирмейстером на капитанский мостик, где видит плывущий вдалеке флейт, с развевающимися ветрами Эфириума парусами.       Вайлон спрятал оружие обратно в сапог, отказываясь от принесенного матросом меча в ножнах. Он искал взглядом Августа, успевшего уйти к фок-мачте, и подзывал к себе Риону с просьбой о подзорной трубе. Мысленно подсчитывал численность экипажа, находящегося на палубе, прикидывал, сколько еще человек в трюме, и какой груз их может ожидать. Вспоминал маршруты торговых судов на этот месяц, удовлетворенно усмехаясь. Все складывалось слишком удачно.       — Риона, просигнализируйте им, чтобы спустили паруса и приготовились к досмотру. Риона, высокая и статная женщина с короткими рыжими волосами, козырнула и побежала выполнять приказ. Вайлон поднес трубу к глазу, внимательно рассматривая приближающийся корабль.       — Кажется, у нас сегодня будет неплохая добыча. Или, может быть, они везут что-то более ценное, чем золото и драгоценности? Берём их, ребята. Наше веселье только начинается! — громко произносит капитан, быстрыми шагами подходя к штурвалу. — Нам определённо нужно нанести визит на этот корабль.       Матросы отреагировали на его команду воинственными криками, словно выпущенные из клетки звери, и бодро разбрелись выполнять приказы капитана, под четким надзором Августа. На палубе повисла интригующая атмосфера будущей схватки, которой невольно заряжался весь экипаж. Воздух наэлектризовался, пропитавшись запахом пороха и предвкушением крови.       Вайлон, впрочем, как и вся его команда, абордажи обожал, воспринимая их как крайне приятную разминку. Захватывать корабли всегда увлекательно, пусть их экипажи не всегда сдаются добровольно. Вайлон не против пустить лишний раз кровь, наглядно показывая, почему стоит делать именно так, как он велит. Иногда достаточно лишь одного взгляда, чтобы противник осознал всю бессмысленность сопротивления.       Капитан наблюдал за тем, как матросы заряжают пушки ядрами и поджигают фитили. Риона отдала короткую команду, и раздался оглушительный залп палубных пушек, за которым с секундным промедлением последовал залп орудий, находящихся в трюме и на нижних палубах. Адский грохот разорвал тишину Эфириума. И вот уже пробиты паруса бизань-мачты торгового корабля и повреждена корма со штурвалом, лишая корабль возможности побега. Даже отсюда Вайлон мог видеть нарастающую панику торговцев, мечущихся по палубе словно крысы, готовящихся дать ответный залп. Капитан усмехнулся, чувствуя растекающийся по венам азарт от происходящего, и нетерпеливо постукивал пальцами по штурвалу, словно дирижер, готовящийся к самому захватывающему аккорду.       — На абордаж!       Абордажный крюк с лязгом вцепился в борт. Вайлон, взлетев на палубу, окинул взглядом поле боя — то тут, то там вспыхивали короткие схватки, в которой матросы теснили растерянных торговцев, — и тут же уклоняется от чьей-то катаны, отбивая её. Не особо церемонясь, он перерезал тому несчастному глотку его же оружием и ворвался в самый центр бойни. Хищно скалился, периодически уклоняясь, усмехался, отправляя очередного незадачливого матроса на тот свет, и по-настоящему веселился в этой кровавой бойне, доставая свой любимый клинок с рукояткой грифона. Каждый взмах его клинка был смертельным, каждый удар — искусным и отточенным. В его глазах горел дьявольский огонь, а на губах играла безумная улыбка. Вайлон был в своей стихии.       Август, как всегда, держался в тени, наблюдая за ходом сражения. Он знал, что Вайлон справится сам. Его задачей было следить за тем, чтобы никто не сбежал, и чтобы добыча была собрана в целости и сохранности. Впрочем, он не отказывал себе в удовольствии скрестить с каким-то внушительным гибридом клинок — для него этот противник не опаснее ребенка, ведь хорошие соперники на торговом судне большая редкость. В то время, как Риона же голыми руками скручивала кому-то шею и простреливающую другую лазерной пушкой, совершенно не собираясь пользоваться любимым талваром.       За несколько ударов Вайлон выбивает у альфы меч и разрубает грудную клетку лезвием своего клинка. Клинок, казалось бы, нескладный и маленький, годящийся лишь для защиты, но в правильных руках он приобретает настоящую смертельную опасность для противника. Сделанный однажды лично для него по его подобию, и подаренный сестрой от всего сердца — разве не это делает любое оружие еще сильнее и опаснее? Вайлон ощущает, как одежда пропитывается чужой кровью, но не обращает на это внимания, об этом он может позаботиться и позже. Он слышит за своей спиной выстрел и спешно падает на палубу, перекатываясь в сторону, уходя с линии огня. Капитан оборачивается, видя дрожащего волкообразного, перезаряжающего пистолет, намереваясь выстрелить очередным залпом. Не давая возможности сделать еще один выстрел, он срывается к нему, словно тень, скользящая по палубе. Вытирает окровавленное лезвие о камзол мертвеца и в последний момент уклоняется от выпада слева. Безэмоционально хмыкает и одним точным движением вонзает клинок аккурат несчастному в глотку.       Ему доставляет непередаваемое удовольствие видеть, как кровью заполняется небольшое углубление слов на клинке, поблескивающее мертвецам на прощание — Ad aeternam memoriam — Вайлон чувствует себя посредником смерти, проводя в последний путь чужие жизни, запоминая каждую из них и вновь встречая их во снах.       Он небрежно отпихивает от себя содрогающийся в посмертных конвульсиях труп и разворачивается на сто восемьдесят градусов, атакуя очередного матроса, осмелившегося приблизиться к нему. Вайлон двигался словно в танце, уклоняясь от ударов, парируя выпады, и нанося смертельные удары с небывалой точностью.       На миг он чувствовал себя живым и свободным. Однако в одном из убитых он увидел лицо своего отца, в другом — своей матери, и с очередным ударом, он пронзает грудь «своей сестры».       Его мир сузился до маленькой точки, его кошмары не исчезли.       Вытирая клинок о камзол одного из поверженных врагов, окидывает взглядом палубу и довольно улыбается.       — Начинайте обыск.       И от этого сразу становится веселее, по крайней мере Вайлону.

***

      Аполлинария не планировала сегодня посещать город, да и вообще куда-то выходить за пределы Академии, но просьбе миссис Харт, добродушной старушке, что ведет лекции по древней культуре, она отказать не смогла. То ли та была слишком настойчивой, то ли Аполлинария растеряла хватку и стала слишком мягкосердечной. Ей следовало отнести сломанную брошь ювелирному мастеру, приплывшему на корабле торговцев и подождать пару часов после, но бесцельно слоняться по пустынным улочкам ей мало хотелось. Выбрав из двух зол менее непривычное и новое для себя, Аполлинария заворачивает на базар, решаясь пройтись меж рядов, и сразу же оказывается затянутой в шумную толпу из людей, снующих от прилавка к прилавку.       Несмотря на то, что день будний — площадь кишит торговцами и покупателями. Туда-сюда носятся грузчики с сундуками товаров и тяжелыми тканевыми мешками, с каждого прилавка слышны крики зазывающих торговцев, а нос начинает чесаться от забившегося в него запаха разнообразных специй.       Для нее эти моменты настолько же диковины, как старая брошь в руках мастера среди богатых изделий с турмалином, изумрудом и сапфиром. Подобное скопление мирно идущих впереди людей кажется чем-то необычным, захватывающим, где улыбки плещут не ядом, а искренним счастьем, где ты никуда не торопишься, наслаждаясь мирно-плывущей по течению жизнью, не перегрызая друг другу глотки ради малейшего шанса не сдохнуть здесь и сейчас.        Аполлинария, ребенком покрутившись у фонтанчика в центре торговой площади, направилась в место, где под куполами находились прилавки с оружием, украшениями и дорогой парчой. Торговцы наперебой расхваливали свой товар, предлагая ощупать мягкую ткань, убеждая, что именно их столик собрал на себе лучшие изделия всей Залонии и самых приближенных к ней планет. Девушка задумчиво разглядывала изящные блестящие вещицы из золота и переливающихся дорогих камней, за которые многие красавицы на ее планете могли душу продать или волосы друг другу выдрать за единственный экземпляр. Наверное, с ней и правда что-то не так, раз она всегда оставалась равнодушной к украшениям, нарядам и прочему, что так восхищало других девушек ее возраста, лишь механически отмечая их красоту.       Аполлинария останавливается лишь у прилавков с мечами, рассматривая их пристально, взглядом цепляясь за малейшую ненужную деталь на эфесе и неровности на самом клинке. Торговец хмуриться, недовольно хмыкает, глаза закатывает, поторапливая слишком любопытную, и, по его мнению, вероятно не смыслящую ничего в оружии, девчонку, но с таким упорством и серьезным, придирчивым лицом осматривающую товар.       — Вы верно брату выбираете подарок или отцу своему? Тогда, может, шоттел или кваддар? Они более достойны вашего внимания, — мужчина криво усмехается, наблюдая за потянувшейся к флиссе Аполлинарией, и было уже дергается к ней навстречу, проклиная все на свете, в желании перехватить оружие, как она с легкостью им взмахнула, поудобнее перехватывая в руке, — не пораньтесь! Давайте я за вас положу меч обратно. — Аполлинария в удивлении светлую бровь вскидывает, напоминая потерянного олененка, чей образ явно разниться с острым мечом в руках, пытаясь осознать слова торговца, что принял ее за богатую неразумную особу лишь по гладкой коже, манере движений и кнопе светлых ухоженных волос.       — Они ведь совершенно не удобные для маневров, — так искренне недоуменно, будто так и не поняла всего смысла чужих слов.       — Позвольте я все же это заберу.       Взяв в руки наиболее приглянувшуюся вещицу — браслет из синего золота, с прозрачными, как слеза, вставками из голубовато-зеленого аквамарина, Руслана кивнула торговцу.       — У вас замечательный вкус! — оценил выбор торговец и выставил перед девушкой еще пару мягких подушечек с похожими браслетами на тот, что уже блестит на чужой руке. — Уверен, они будут замечательно смотреться на вашей прелестной ручке!       — Подхалим, — в недовольстве фыркнула Виктория, но браслет, в отличие от подмасливающегося к ним торговца, не оценить не могла, он действительно был красивым. — Бери уже хотя бы этот и пошли, ты каждый из предложенных уже по раз десять перемерила. У меня голова пухнет от шума толпы, — Руслана шикает, достает из мешочка пару золотых, от которых у торговца нечитаемо трепещет в глазах, а на губах расползается удовлетворенная улыбка и вместе с Викой уходит в более спокойное место, где нет большого столпотворения. Мужчина, поправляя свои усы, желает приятного вечера и прячет монеты в карман.        Солнце клонилось к закату, медленно ныряя за горизонты планеты. Жители небольшого городка, ступая по узеньким каменистым улочкам, устало разбредались по домам. Теплый ветер Эфириума мягко гулял по коже и ласкал опаленные солнцем лица, заставляя пробегать мурашки; трепал выбившие из прически волосы. Девочки громко смеялись, наперебой делясь друг с другом сегодняшними впечатлениями на пути к Академии.       — Прости! Боже, прости, я правда не хотела!       — Не трогай меня! — Виктория опомниться не успела, как расцарапала ладонь о жесткую поверхность мощеной дороги, когда на нее налетели. Она зашипела сквозь зубы от саднящей боли и отбилась от чужой протянутой руки, совершенно не задумываясь о силе замаха. Сейчас в ней преобладали одни эмоции, выплеснуть которые хотелось прямо здесь и сейчас и желательно на эту сжавшуюся под темнеющими зрачками особу. Дунь на нее и рассыплется.       — Она же ясно выразилась, что лучше ее сейчас не трогать, — вклинилась другая. Аполлинария второй раз за день терялась, в непонимании, что ей делать и как загладить свою вину, наблюдая за тем, как Руслана помогает отряхнуть испачкавшуюся форму подруги. Она знала их, не лично, но за пару недель учебы в одной аудитории и умения выуживать нужную информацию, достаточно, чтобы сложить о них определенное мнение. И судя по все еще ругавшейся девушке, которой Аполлинария будто всю жизнь испортила, костью поперек горла став, невзлюбила ее Виктория еще с первого взгляда, как только та вошла в пределы Академии.       — Я… — голос дрогнул, а глаза забегали по редеющим прохожим, с любопытством оборачивающимся на ставших посреди дороги девушек. — Я правда не хотела, это вышло случайно!       — Тебе разве не насрать на всё? Тогда чего извиняться вздумала? Или действительно совесть заела? Ходишь вечно, никого не замечая и ни с кем не разговаривая, будто персона шибко важная.       Аполлинария меняется на глазах, будто из нее вытащили наивного ребенка, видящего мир лишь в розовых тонах, и запихнув кого-то другого, с армейской выправкой, стальным холодом в глазах и резкостью движений, лишенных былой плавности и нежности.       — У наших с тобой «срать на всё» есть существенная разница, — ощетинивается, но до последнего сдерживается, глубоко внутри понимая, что эти двое ей ничего не сделали, бросаясь только грубыми словами. — Для меня это лишь часть образа и хороший способ оттолкнуть от себя излишне навязчивых, ненужных людей. А в твоём случае — это состояние души.       — Знаешь, а ты мне нравишься, — Руслана увидела в Аполлинарии отражение чего-то, что чувствовала и сама. За бравадой безразличия — страх быть отвергнутой, за отстраненностью — потребность в тепле и понимании. Руслана тоже часто ощущала себя чужой, не понимала, как найти общий язык с людьми, и пряталась за маской сдержанности. В словах Аполлинарии о «части образа» она услышала нечто искреннее, честное, признание собственной уязвимости, которое почему-то отозвалось в ней с неожиданной силой. — Надеюсь, я могу отныне называть тебя подругой.       — Что? — растеряв всю спесь накатившей злости, захлопала глазами Виктория. Она вмиг почувствовала себя самым крохотным и глупым человеком во всей, и даже за ее пределами, вселенной.       С секундной заминкой, но Руслана начинает смеяться под ошарашенный взгляд Виктории, хватая за руку новую дорогую сердцу подругу, с которой и космос исследовать и жизнь отдавать, отчего чужое сердце начинает гулко биться. Аполлинарии в новинку даже такое, когда сердце без причины начинает ускоренно рваться прочь из груди, а человек, что накрепко сжимает две руки — одну холодную, с необработанной ссадиной, а другую, пышущую июльским жаром, — уносится навстречу нежно-красному закату с россыпью мерцающих звезд на небе, и чему-то неизведанному, что будет ждать их далеко впереди.