Из-за любви

О моих намерениях знала только Ана. Она все еще всячески старалась меня отговорить, с каждым разом делая это с все меньшим энтузиазмом. Я была упряма, как никогда, и я вообще не уверена, что что-то может переубедить меня. Когда я призналась ему и услышала отрицательный ответ, во мне что-то переключилось. Я почувствовала, как что-то началось. Будто запустился какой-то механизм. Уже тогда я поняла, что больна. Я все так же ходила в институт. Все так же ела, занималась своими делами, делала домашнюю работу, общалась с людьми. И чем обычнее было то, что я делала, тем страннее оно мне казалось. Будто не так все должно происходить. Не так должны реагировать на меня окружающие, и моя собственная реакция на ситуацию должна быть совсем другой. Все было так… спокойно, будто я и не была больна, будто не собиралась умереть от ханахаки. Резкие приступы кашля начались через три недели после того, как я выкашляла свой первый цветок. Если раньше кашель был легким, то теперь он стал таким, будто я больная тяжелой формой респираторного заболевания. Лепестки прилипали к горлу, раздражая дыхательный проход, и я кашляла долго и тяжело. Часто до боли в горле. Десяток носовых платков теперь стал вещью, которая постоянно была со мной, куда бы я ни пошла и где бы я не находилась. Я прогуливала физ-ру, потому что после и во время нее кашель становился настолько сильным, что после него у меня хрипел голос и саднило в горле. В квартире же я могла расслабиться. Я снимала ее одна, и мне не приходилось скрываться ни от родителей, ни от друзей, ни от кого-либо вообще. Я находилась дома одна, и от этого почему-то становилось грустно. Через полтора месяца вместе с лепестками и цветами иногда я откашливала кровь. Ханахаки начала прогрессировать быстрее, и иногда мне становилось трудно дышать, особенно, когда я сидела в каком-то неправильном или неудобном положении. Я чаще стала пропускать пары по утрам, потому что ночью часто не могла спокойно поспать. Кашель, боль в горле и затрудненное дыхание очень утомляли. Вскоре я перестала ходить на пары вообще, предупредив одногруппников, будто уехала домой лечиться от гриппа. Сидя дома, я стала часто задумываться о своей жизни. Вспоминала различные моменты, как хорошие, так и плохие. Думала о том, что сделало меня той, кем я являюсь, что стало причиной моего характера и взглядов на жизнь. Вспоминала свою безответную любовь. Вспоминала родителей. Я бы хотела, чтобы болезнь начала протекать еще быстрее. Не хочу видеть страх и печаль в лицах людей, которые мне дороги. Боялась, что если увижу их, то передумаю, а если буду жить дальше, то моя жизнь не будет такой, какой была до этого. Она изменится, и я не думаю, что в лучшую сторону. На мне останется это клеймо, и последствия болезни, скорее всего, тоже останутся со мной на всю оставшуюся жизнь. Да и… как я могла передумать сейчас, зайдя так далеко? Я чувствовала, что окончательно завралась. Я никогда в жизни не врала так много, и мне это ужасно не нравилось, меня душило само осознание этого. Врала всем, кто связывался со мной. Точнее, почти всем… Ведь была Ана. Единственная, кого я могла пустить в дом, полный платков, запаха крови и сине-зеленых лепестков. Она старалась поддерживать меня, но я видела, как больно ей смотреть на меня, когда я кашляю, и какие грустные у нее глаза, когда мы разговариваем. Я часто жалела о том, что рассказала ей все тогда, на улице. Если бы я отшутилась, соврала, да даже если бы я вообще не пошла гулять, я бы не видела ее взгляд и опущенные руки. Я бы врала всем, без исключений, и, думаю, мне было бы даже легче, зная, что я не буду причиной этой грусти. Но была Ана. Ана, знающая правду. Человек, которого я не могла оттолкнуть и от которого не могла отгородиться. Ровно через два месяца я начала задыхаться. Дышала с хрипами, уже совершенно не обращая внимания ни на постоянный металлический привкус во рту, ни на боль, раздирающую горло. Иногда я лежала на диване и ощупывала горло, чувствуя, как при надавливании лепестки соприкасаются друг с другом и со стенками горла. Мне было безразлично все. Как никогда до этого. Смирение с неизбежным. Существует пять стадий развития ханахаки. Первая – легкий кашель и чихание, при которых иногда откашливаются мелкие цветки и лепестки. Вторая – когда кашель становится сильнее, почти всегда сопровождаясь выходом лепестков. На этой стадии цветы обрастают в легких. Третья – когда ханахаки переходит на трахеи и дыхательные трубки. Начинается откашливание крови, потому что цветки при кашле отрываются прямо от живой ткани, оставляя после себя небольшие ранки. Становится трудно дышать. Моя стадия. Дальше, четвертая стадия – это когда кашель прекращается. Дыхание затрудняется еще больше и сопровождается хрипами. Цветы начинают вырастать прямо на коже горла. Если с этой стадии еще можно выбраться, хотя и с большими усилиями, то пятая стадия – летальная, окончательная. Во время пятой стадии цветы разрастаются по всему телу, становится больно и почти невозможно двигаться. Побеги разрушают эпителиальную ткань, прорастая все глубже. Дышит человек небольшими порциями воздуха, все процессы в организме замедляются, и люди умирают. Либо задохнувшись, либо останавливается сердце во сне. В любом случае, все упирается в нехватку кислорода, даже не в разрушение тканей и органов. Предотвратить все это помогает ряд физических упражнений и позитивный настрой пациента. Больше радостных моментов, меньше негатива и стресса. Людям противопоказаны тяжелые физические нагрузки, особенно бег. Так же существуют различные медикаменты, помогающие легче жить с ханахаки. Так странно, что я запомнила все это. Спасибо лекциям по медицине и любопытству, заставляющему меня каждый раз лезть в интернет и искать ответы на свои вопросы. Я прокручивала все это в своей голове по несколько раз в день. Через два с половиной месяца вырос первый росток, сбоку на шее. Я выдернула его, не обращая внимания на ранку, чтобы рассмотреть. Стебель был не зеленым, как обычно, а сине-фиолетовым, что еще раз доказывало, что растение не нуждается в солнечном свете, чтобы расти. Все нужное оно брало из моего тела. В цветке было восемь округлых лепестков с заостренным краем. Ни тычинок, ни пестиков. Растение размножалось внутри, митотически, с помощью деления клеток надвое. И снова спасибо лекциям за осведомленность… Сам цветок был… больше, чем первый. И лепестки его были больше раза в три. Скорее всего потому, что внутри недостаточно места, чтобы разрастись. Поэтому все лепестки, которые я выкашливала, были такими мелкими. И, да, кашель прекратился. Я положила растение в книгу, навалив на нее другие свои учебники. Гербарий. Да, именно этим я начала заниматься, чтобы вообще хоть чем-то себя занять. Я клала и другие ростки туда, но самый первый был в самом начале, на самой первой странице, подписанный красной ручкой на листке. Я написала завещание. Точнее предсмертную записку, ведь завещание должно быть подтверждено нотариально. Или не должно?.. Не особо интересно. Я в последний раз сходила в магазин, закупившись на месяц вперед и потратив все деньги, хотя не была уверена, что успею съесть и половину из того, что купила. Есть было тяжело, особенно твердую пищу, потому что комки постоянно задевали ростки в горле, вызывая постоянные порывы кашля. Я больше пила, чем ела. Ана перестала приходить. Думаю, ей тяжело было вынести нахождение рядом со мной. Я бы, наверное, тоже так поступила. Растерянность и бессилие – то, что давит на нее, и я прекрасно это понимаю. Мне тоже было бы больно смотреть на то, как постепенно умирает дорогой мне человек. Родители порывались приехать. Они беспокоились, потому что мой «грипп» затянулся на непозволительно долгий срок, и состояние постоянно ухудшалось. Они слышали через трубку и хрипы, когда я дышала, и мой тихий голос, почти шепот, - говорить я могла теперь только так. Не хватало воздуха. Иногда мне казалось, что они все равно собираются приехать, даже не смотря на мои уговоры этого не делать. Большую часть времени я лежала на диване в зале, копаясь в интернете. Я не ложилась в свою комнату, потому что она находилась дальше от кухни. Иногда возникала мысль устроить спальное место прямо на кухне, но я все же не стала этого делать. Боль уже не чувствовалась совсем, просто дышать было тяжело. Я часто думала о Нем. Теперь, находясь в двух шагах от смерти, лежа на диване и безразлично листая ленту новостей, я думала о Нем. Раньше я старалась отогнать эти мысли, но теперь я постоянно возвращалась к ним. Почему Он? Почему я?.. Почему Он извинялся, отказывая? Почему именно та девушка, другая? Почему Он выбрал ее, а не меня? Почему я не оказалась настойчивее? Потому что. Потому что я видела, насколько они счастливы, насколько красиво то, что они давали друг другу. Насколько прекрасна взаимная любовь. Разве имела я право лишить ее этой любви? И разве могла я изменить то, что было между ними? Он не видел больше никого вокруг, глядя на нее. Она всегда искала Его в толпе, даже зная, что Его не может быть рядом, что Он где-то в другом месте. Взгляды, жесты, та нежность и то спокойствие, которое они посылали друг другу. Они никогда не позволяли себе делать что-то неприличное, они даже не целовались на людях. Но они были настолько счастливы вместе, настолько гармонично дополняли друг друга, что, иногда замечая их, я удивлялась, как они могли встретить друг друга среди семи миллиардов других. Они были чем-то нерушимым и непоколебимым в этом постоянно меняющемся мире. Ну и что, что я влюбилась в Него раньше? Что с того, что Я люблю именно Его? Она достойна этой любви не меньше, и именно она получила все. Я завидовала. Я всегда отвергала это чувство. Зависть казалась мне чем-то безобразным, чем-то недостойным настоящего человека. Человек не может завидовать чему-то, если он знает этому чему-то цену. А здравый нормальный человек всегда знает цену всему, чего достигает. Люди способны к сопереживанию, к эмпатии, и они просто должны, обязаны понимать друг друга, уметь вставать на чужое место, уметь думать о других. Разве не это делает людей людьми?.. Но вот, я покрываюсь цветами и, зная все это, понимая и осознавая все, я завидую. Завидую тому, что это могла быть я. Что тоже могла испытывать что-то настолько нежное, теплое, спокойное, святое и взаимное. Я бы тоже могла касаться рук любимого человека, прижиматься к нему, чувствовать, что он рядом, знать, что он поддерживает меня!.. Я бы так хотела испытать это, знать, что так бывает не только с другими, но так может быть и со мной. Что это не просто красивая сказка о любви, что любовь, которой я поклоняюсь, действительно существует, что такая будет и у меня… Впервые за долгое время мне захотелось плакать. Нет, рыдать. Громко, горько, навзрыд, захлебываясь собственными слезами. Было так тоскливо, так больно!.. Но я не могла. Не было сил. Сейчас, когда ком стоял у меня в горле, когда хотелось кричать от собственного бессилия, я смогла только тихо проронить несколько соленых слезинок, тут же скатывающихся по щекам. Не было сил ни рыдать, ни двигаться, ни дышать. Я чувствовала себя настолько уставшей, настолько опустошенной… **** Я перестала считать дни. Стали посещать какие-то параноидальные мысли. Иногда в сознании возникала какая-то пустота, вакуум, но, по крайней мере, не сейчас. Перестала класть цветы в гербарий, потому что книга уже заполнилась ими. Сине-зеленый на ключицах, на боках, на плечах, немного на ногах. Я не видела их там, на ногах, но я чувствую, как они трутся о мои свободные штаны. Я перестала ходить в ванну, перестала расчесываться и как-то ухаживать за собой. Понимала, что надо, но не делала. Было больно поворачивать голову, поднимать руки, ноги… Единственное, что я делала, чтобы хоть как-то поддерживать себя – это пила, чистила зубы, вытиралась влажными салфетками и как можно меньше двигалась. Я даже не меняла одежду, мне было самой от себя тошно. Просто не хватало сил встать, поднять руку, почесаться. Делать что-то настолько элементарное. Приходила Ана, но я не пустила ее. Смогла только открыть дверь, чтобы прошептать что-то. Она убежала со слезами на глазах. Странно, но теперь во мне было только полное равнодушие ко всему этому. Никаких ярких эмоциональных всплесков. Заторможенная реакция, медленные движения. Мозгу не хватало кислорода, и теперь я очень много спала. Думается мне, что столько не спят даже коалы. Чувствовать, как разрушается твой организм, и никак не реагировать. Н. И. К. А. К. Такое странное слово… Кто его придумал? Кто вообще придумал языки, письменность? Как люди смогли прикрепить за словами их значение? Как смогли придумать такое разнообразие звуков? Так странно. В мире все так странно и сложно. Так непостижимо для существа, максимальный возраст которого еле-еле переваливает за сотню лет. Столько неразгаданного, столько безответного. Человек, который придумал, что все гениальное – просто, - он просто дурак. Бездарь. Мир настолько сложен, но настолько сбалансирован, настолько автоматизирован. Поэтому я и считаю его идеальным. Он не будет идеальным без войн. Не будет идеальным, если все будут счастливы. Как может быть идеальна и красива картина, единственный цвет на которой – белый? Пустое полотно без смысла. Как можно угодить всем семи миллиардам?.. Хочется пить. В последнее время мне очень хочется пить. Но так не хочется двигаться, что-то делать. Тратить время на бесполезные, в принципе, действия. Все в конечном итоге умирает. Ничего ведь не длится вечно, так почему люди так стараются продлить что-то, что-то иметь в своей жизни, что-то делать?.. Думаю обо всем этом и чувствую себя параноиком. Хотя какая теперь разница, кто я. Я устало прикрыла глаза, погружаясь в очередной долгий сон. Увижу ли я сны в этот раз? А что я увижу, если больше не открою глаза в этой жизни?.. Пойму ли, что умерла?.. Как же все странно…