Меч Истины

      Сгущающийся над болотами вечерний сумрак уносил тяжелую дневную жару, и даже болотный воздух звенел чистотой и прохладой, далеко разнося песни лягушек и редкие крики болотных птиц. Вот только Герберту было не до любования болотными красотами: он поежился и потянул воротник повыше, ощущая, как еще одна капля падает с кончиков волос прямиком за шиворот, ползет вдоль позвоночника скользкой холодной змеей. Вечерний сумрак скрадывал очертания, и тяжелая дубовая дверь сливалась с бревенчатой стеной избушки. Наглухо запертая дверь. Герберт коснулся ее ладонью, ощущая только влажную мшистую поверхность — ни единого следа ручки.       — Открывай, скотина! — Герберт пнул сапогом дверь и тут же пожалел об этом: на вид замшелое и неказистое, старое дерево отличалась изрядной крепостью, а вот сапог его за время болотного жития прохудился окончательно. В сражении же между плотью и деревом последнее выигрывало.       Герберт не видел ворону, но все равно ощущал пристальный взгляд черных бусинок глаз. Стучите, и вам откроют. Вот только нужно ли отпирать то, что совсем не заперто?       — Я замерзну, заболею и тут помру, — челюсть от холода сводило судорогой. Герберт развернулся спиной к двери и саданул ее еще вполне крепким каблуком. Согреться так все равно не получилось, но просто пялиться на запертую дверь было выше его сил. Бессилие жгло, но ни ему, ни поднимающейся в груди удушливой волной ненависти к слишком наглой вороне, к бесконечному и будто смеющемуся над ним болоту было не под силу согреть тело.       — Совсем без контрактера останешься ведь! — угроза вышла жалкой. Герберт и сам знал: от простуды он не умрет, как не могла умереть старая Рав ни от болезни, ни от смертельной раны. Только сидеть разлагающимся трупом у избушки и ждать, пока не попадется какой-нибудь другой идиот. Вот только Герберт всерьез подозревал, что второго такого идиота, как он, в эти болота больше не занесет.       Из-за двери донеслось издевательское карканье. Ворона знала, а может быть, знал и человек — дверь не заперта, а ручка все там же, где и была в миг, когда дверь только вставили в новенькие петли. Для ведьм не бывает запертых дверей. Достаточно посмотреть — но человек не хочет смотреть, так же как не хочет слушать, отчаянно цепляясь за собственную обыденную слепоту.       — Я осознал! — слова приходилось выталкивать из противно першащего горла. — Будет тебе этот разнесчастный багульник. Завтра же и пойдем! И черемша будет… и что там еще нужно? — память подводила, и Герберту иногда казалось, что в ней не осталось ничего, кроме насмешливо звучащего карканья. И голоса, который раз за разом толкал под руку, нашептывал, и каждая попадающаяся на глаза травина становилась чем-то большим, чем непонятная зелень. Герберт не хотел его слушать.       Но нет лучших учителей, чем страх и нужда, и с каждым мигом — он будет смотреть и слушать. Чтобы не остаться в темноте, холоде, голоде и неизвестности. Делать маленькие и такие незаметные шажки, чтобы однажды обернуться — и с удивлением не понять, а что же мешало видеть раньше. И, прозрев, не заметить, что и человеком-то зваться уже поздно.       Под пальцами змеей вертелось отполированное касанием сотен рук дерево. Герберт знал — его не было. Оно было всегда. Если смотреть правильно. Он толкнул дверь, густым затхлым теплом прогоняя голос. Пусть он будет — но завтра, пусть все будет завтра, а сейчас останется только одеяло и тепло.       Ворона насмешливо каркнула, уклоняясь от брошенного сапога, и перелетела повыше. Она знает — рано или поздно прозреет ослепнет каждый. Нужно только немного подождать.