Водонепроницаемость

Кивнув в сторону кресел, чиновник безмолвно пригласил Ольгу присесть, ни на секунду не отрывая от неё глаз. — У меня есть к вам предложение, — начал он, даже не потрудившись представиться. Впрочем, в этом не было необходимости. Хоть Оле ещё ни разу не доводилось встречаться с этим человеком вживую, она прекрасно знала, кто перед ней стоит — Михаил Чарский, курирующий отдел по развитию летних видов спорта. — Довольно заманчивое предложение… — И в чём же оно заключается? Михаил Георгиевич ухмыльнулся. Он олицетворял собой пример человека, добивавшегося всех поставленных перед собой целей и задач. Будучи спортивным журналистом, в общих чертах Ольга была осведомлена о его карьерном пути. — Ольга Владимировна, я наслышан о ваших успехах на поприще журналистики, — проговорил он, не спеша переходить к сути. — Получить премию подобного уровня в столь юном возрасте – настоящее достижение. — Спасибо, — сдержано ответила Оля. — Это большая честь для меня. — Уверен, это было более чем справедливо — Чарский наконец позволил себе разорвать зрительный контакт. Расстегнув пуговицу на пиджаке, он опустился в кресло и сложил руки на столешнице из темного дерева. — Именно поэтому я хочу предложить вам присоединиться к «министерскому пулу». Ольга не сразу нашлась с ответом. Журналисты, входящие в «пул» той или иной организации первыми получают от неё информацию, а это, в условиях современной гонки на опережение с конкурирующими СМИ, огромное преимущество. Но эти же журналисты всегда выставляют организацию в исключительно положительном ключе, стараясь утаить плохое или перекрыть его. Михаил Георгиевич смотрел так, словно старался прочесть самые потаенные мысли, хранящиеся на задворках сознания. — Почему я? — А почему нет? Считаете, что недостойны занимать привилегированное для любого спортивного журналиста положение? — Считаю, что подобные предложения не поступают без особых причин. Михаил Георгиевич не спешил с ответом, продолжая наблюдать за реакцией Ольги, и находил приятным видеть, как опытная журналистка с каждой секундой всё больше терялась. — Видите ли, Ольга Владимировна, все мы стремимся к одной цели, — издалека начал он. — Делаем всё, чтобы спорт в нашей стране процветал, разве не так? После секундного замешательства Дубравина все же кивнула. — Для этого, помимо всего, что делает министерство, нам необходимо заручиться поддержкой общественности. В первую очередь это касается создания безупречного имиджа нашего федерального органа исполнительной власти и атлетов сборной, а также немаловажной является популяризация спорта в стране в целом... Вы ведь понимаете, о чем я? Ольга начала догадываться о причинах повышенного интереса к собственной персоне. И эта догадка моментально впилась в мозг, запустив волну мурашек по спине. — Именно эти задачи являются основополагающими для наших журналистов. Чарский практически прямым текстом сказал, что от неё требуется создание исключительно положительного образа как министерства, так и сборной России. Ольга понимала, что сказанное Михаилом Георгиевичем было тщательно им выверено. Ни одного лишнего слова. Даже больше – чувствовался какой-то скрытый смысл. Чарский молчаливо дожидался её ответа, предоставляя возможность обдумать всё вышесказанное. Ольга же задумалась о том, может ли чиновник министерства спорта быть в курсе её небольшого расследования. Может ли сейчас намеренно пытаться сместить центр её внимания подальше от убийства молодого пловца?.. — Боюсь, я вынуждена отказаться. — Рекомендую хорошенько всё обдумать ещё раз, ведь, как вы верно подметили, подобные предложения просто так не делаются… — Я очень признательна, но мое решение окончательное, — тоном, не терпящим возражений, произнесла Ольга. — Прошу меня извинить. Покинув кабинет чиновника, Оля неосознанно перевела себя в режим автопилота. Стеклянными глазами она смотрела куда-то перед собой, спускаясь по широкой лестнице. Бесцветным, глухим голосом ответила на дежурное прощание молодой девушки у входа. Дрожащей ладонью потянула на себя тяжелую дубовую дверь и оказалась на улице. Оля хотела вдохнуть морозного воздуха, хотела заполнить им легкие, чтобы как-то остыть после неудобной беседы. В голове до сих пор звучали слова Чарского. Дубравина понимала — он знает. Знает, что она начала небольшое расследование, чтобы найти причастных к смерти Артёма. Направляясь к машине, Оля мысленно твердила себе, что ничего страшного не произошло. Открытых угроз ей не поступало. Это уже хорошо. Впрочем, этот чиновник – далеко не дурак. Он отлично понимает, что сыпать прямыми угрозами в разговоре с журналисткой, у которой, должно быть, обязательно припасен где-нибудь в кармане диктофон — глупо. Но Ольга его посыл уловила. Он хотел, чтобы Дубравина не мешалась под ногами и писала лишь о хороших сторонах отечественного спорта. Однако она не собиралась отступаться от своего расследования. Умер невиновный мальчишка. Умер, позволив врачам делать с собой что угодно, ведомый желанием быть лучшим. И раз кто-то успел донести в министерство, значит, она была права в своих догадках о том, что смерть эта случилась не просто так. Дубравина села за руль, но ещё несколько минут не трогалась с места. Она смотрела перед собой, рассредоточено наблюдая через лобовое стекло за людьми, сновавшими у входа в министерство. Нужно было как-то переключиться. — Лёша, — с тихим облегчением вздохнула она, вложив в это имя любовь и надежду. Он здесь. Он уже приехал. И находится лишь в паре километров, которые она быстро может преодолеть. И он ждёт её тоже. Дубравина впервые за долгое время ощутила себя слабой и уязвимой. Как никогда ей хотелось просто прильнуть к нему, обнять и раствориться, забыть обо всём. О чертовом допинге, о смерти Артёма, о бедной Алёне… Забыть всё, что она взвалила на свои плечи, и почувствовать себя в безопасности, под защитой. Хоть на несколько минут… Ольга решительно обхватила ладонями руль, выезжая с парковки и мечтая, чтобы послеобеденные столичные пробки не задержали в пути. *** — Ольга Владимировна, добрый день! Алексей Павлович давно вас ждет. — Хорошо, — счастливо улыбнулась Дубравина, радуясь, что Еременко наверняка успел соскучиться не меньше, чем она. Держа в руках два картонных пакета из кофейни, в которой они с Лёшей любили обедать, она прошла в свой кабинет. Быстро скинув дубленку на стул, подбежала к зеркалу, торопливо поправила макияж, а затем расстегнула пару верхних пуговиц бледно-розовой блузки. Но волнение из-за неприятного разговора в министерстве вновь ударило в голову. Ольга опустила глаза, сделав медленный, рваный вдох. «Лёша ни о чем не должен догадаться, сейчас я просто приду к нему, обниму и утащу с работы домой как можно раньше…» — твердила она себе мысленно. Все волнения и тревоги она сможет утопить глубоко в себе. Она хорошо умела это делать: как только получила постоянное место в штате «Спортивной страны» и окунулась в бешеный ритм журналистики, в вечную гонку с конкурентами из других СМИ, Ольга несколько месяцев сидела на мощных успокоительных. И лишь со временем научилась себя контролировать, откидывая в пресловутый долгий ящик то, с чем не могла совладать. Вот только этот самый ящик уже был практически переполнен и мог взорваться в любой момент, окатив Дубравину приступом панической атаки или окунув в разрушительную по масштабам депрессию. Но сейчас об этом думать она не станет. Ольга заставила себя улыбнуться, бросив взгляд на отражение в зеркале, а затем, взяв пакеты с вкусностями, отправилась к Лёше. Открыв одной рукой дверь в его кабинет, выполненную из матового стекла, Ольга счастливо улыбнулась. Еременко, как всегда, сидел за столом, склонившись над очередной статьей, которую распечатал на бумаге — править он любил по старинке, черкая ручкой по бумаге. Это жутко бесило новичков, которым приходилось перепечатывать целые предложения, но позднее те привыкали и находили такую привычку Алексея Павловича по-своему интересной. — Явилась… — мрачно произнес он, не поднимая глаз, и одним словом припечатал Ольгу к двери. Она замерла на месте, а улыбка с её губ стекла вниз. Алексей никогда не кидал подобные слова, отягощенные презрительной интонацией, в её сторону. Даже когда она была неопытной практиканткой. — Прости? — тихо переспросила она, приподнимая брови. — Да, извиниться действительно не помешало бы… — хмуро произнес Еременко, продолжая нарочито вчитываться в текст, лежавший на столе. — За что? Алексей раздраженно поджал губы, оторвался от чтения и, сняв очки, гневно откинул их на стол. — За то, что пропустила мимо ушей всё, что я тебе говорил! — в мгновение вспыхнул он, сразу давая понять, о чем речь. — Я просил не лезть в это! Просил оставить свои глупые домыслы и не ковыряться в этом! — Лёша! — умоляюще воскликнула Ольга, осознавая, что зря не рассказала Алексею всё раньше. Нужно было поведать об Артёме и его странной смерти. Возможно, тогда он изначально позволил бы ей это «расследование». — Выслушай меня! — Ольга, ты уволена. Дубравина оцепенела на несколько секунд, переставая ощущать и слышать окружающую реальность. Губы ошарашенно приоткрылись, а голубые глаза критически округлились. — Я знаю, что ты отредактировала статьи для следующего номера, — сухо добавил Алексей, опуская взгляд на стол, — я это оценил. Распоряжусь, чтобы тебе выдали премию и все нерастраченные отпускные, если ты напишешь заявление по собственному желанию. Дубравина моргнула, со скрипом заставляя себя вернуться к реальности и хоть что-то сказать. Но не получалось. Грудь словно сковало. Она ещё раз приоткрыла губы, хрипло пытаясь вздохнуть. Вышло с трудом. Сердце бешено билось и в то же время покрывалось глубокими трещинами, готовясь вот-вот разбиться. — На… на каком основании ты меня увольняешь? — На основании нарушений указаний главного редактора, — сдерживая ярость, строго отчеканил он. — Ольга, на наших спортсменов постоянно сыпятся обвинения в гребаном допинге! Ты знаешь, в каком мы сейчас положении! И в этой ситуации ты решаешь не пустить свою силу во благо и написать что-то хорошее, а копать под своих же! Да ещё и без серьезных на то оснований! — Послушай! — Дубравина зацепилась за его слова, делая шаг вперед и желая всё рассказать. — Умер молодой парнишка, он… — Я не хочу ничего слушать! — качнул головой Еременко, бросив недобрый взгляд на Ольгу. — Мне звонили из министерства, сказали, что ты отказалась присоединиться к пулу. Ты в своём уме? — А ты?! Ты не желаешь выслушать меня! — А ты послушала меня? Ольга, ты решила, что глупые догадки тебе дороже моих слов. И я решил, что мне дорого моё издательство, — Алексей обвел рукой кабинет, — моё детище, от которого ты так легко отвернулась, подставляя под удар и меня, и журнал, и себя. — А я? — голос Ольги дрогнул, а в голубых глазах не осталось и тени от уверенного взгляда заместителя главного редактора. — Я тебе не дорога?.. Еременко раздраженно поджал губы, опуская взгляд на стол, будто на мгновение ощутил себя виноватым за то, что не может дать Ольге тот ответ, который её обрадует. И по этой реакции она всё поняла. Глаза заполнились слезами, и окружающую обстановку Оля видела уже через плотную пелену соленой воды, что начала срываться с ресниц, дорожками растягиваясь по щекам. Дубравина не знала, что было больнее — что от неё отказались как от потрясающего специалиста или как от некогда любимой женщины. Впрочем, была ли она вообще любима?.. — Ты увольняешь меня из-за министерства? — дрожащими губами поинтересовалась она, когда Алексей вновь опустился за стол, принимаясь дочитывать статью. Ему этот разговор тоже не приносил никаких приятных эмоций. — Не только, — холодно ответил он, — я тебе уже всё объяснил, Оля. Ты накликала на себя серьезные проблемы. Тебе едва ли светит работа хоть в какой-нибудь организации, так или иначе связанной с министерством спорта. И если ты хочешь обеспечить себе безбедную жизнь хотя бы первое время, прошу тебя… — Алексей поднял взгляд, понимая, что впервые за долгое время видит Олю такой разбитой. Внешне она оставалась совершенна, но в её голубых глазах плескался небывалый океан ненависти и боли. — Будь умной женщиной, какой ты была всегда до момента с допингом… — Еременко прервался и выругался мысленно, мечтая скорее закончить с этим. — Напиши заявление по собственному. — Ты должен был… — хрипло прошептала Оля, всё ещё отказываясь верить в произошедшее. — Должен был защитить меня… Выбрать меня. Дубравина замолчала, судорожно размышляя о том, кем приходилась Лёше. Она всегда боялась повторить ошибку своей мамы, шарахаясь от спортсменов. И совсем не догадывалась, что фанатичные, больные своим делом люди, не обязательно являются атлетами. — Ольга, пожалуйста, — устало пробормотал Алексей, зажмуривая глаза и устало сжимая пальцами переносицу. — Давай покончим со всем этим. — С нами, я так понимаю, тоже? — собирая себя по осколкам, поинтересовалась Ольга. И вопрос этот был чистой формальностью, которая лишь сделает больнее. Дубравина уже понимала, что и сама не сможет остаться с Алексеем. — Да, думаю, так будет лучше для нас обоих, — кивнул Еременко, с трудом поднимая на Ольгу взгляд. Дубравина, с грохотом поставив на его стол пакеты, склонилась над ним с саркастичной, злой ухмылкой. — Боишься, что министерство скинет тебя с должности, если узнает о том, что ты спишь с женщиной, которая знает то, чего знать не должна? — Ольга! — громко осадил Еременко и ударил ладонью по столу, вынуждая Дубравину отпрянуть от стола и замолчать. — Разговор окончен. Ты уволена. Сдай пресс-карту в отдел кадров и оставь там же заявление. Несколько секунд Ольга пребывала в ступоре, чувствуя лишь обжигающе-соленые слёзы, которые не могла контролировать. — Я буду дома поздно, — добавил Алексей, когда Ольга уже обхватила ладонью ручку двери. — Можешь собирать вещи спокойно. Дубравина закрыла глаза, делая глубокий вдох и изо всех сил умоляя себя держаться. Через неё однажды уже переступили. Но сейчас это было больно вдвойне. Она ожидала такого от кого угодно и особенно от Влада. Но никак не от Лёши. И если после разговора в министерстве Ольгу обуял тихий шок, то сейчас она была охвачена яростью. Толкнув дверь в отдел кадров, Дубравина поймала на себе шокированные взгляды сотрудников. То ли потому, что Ольга обычно была спокойной и сдержанной, а глаза её никогда не метали таких молний, то ли потому, что под этими самыми глазами виднелись черные разводы от туши. — Ольга Владимировна… — ошарашенно обратилась сотрудница, когда Дубравина взяла пустой лист бумаги и, не садясь за стол, склонилась над ним. — Что вы делаете? — Увольняюсь.