Zimniy Soldat

«Crossfire» Stephen

Странная жизнь у Джеймса: пополам треснутая, а сам он на стыке половин, в непрерывном процессе, рассекающем его надвое. Баки в добровольном плену. Застрял между проклятыми реальностями, привязанный к Стиву ниточкой — тонкой-претонкой, но такой прочной и кроваво-родной, что она словно из его собственной души, из всего его существа, тянется, разматывается; и он в пустоту истончается, иссякает, сочится в могилу, которая обязана находиться рядом с той, на которой он так и не побывал ни разу. Ванда-ведунья говорит, что видит рядом с ним фантом — тёмный, потерянный, вроде как его же собственный — скорее всего, из-за вмешательства во временные ветки. Хотела помочь, стереть энергетический след, но Джеймс отшучивается, не верит он в это. Он верит в то, что если и есть кто рядом с ним, так это тень от бравого когда-то Баки Барнса. А от тени куда денешься? Какой-то шарлатан в приступе беспомощной философии изрёк, что время лечит. Время не лечит, его даже не существует. Вот и очередной бессмысленно прожитый день наисходе. В чужом доме. В чужой жизни. Была у него своя когда-то да и та с изъяном. Все воспоминания со Стивом сплетены, а без Стива — пустота звенит до глухоты. Джеймс Бьюкенен Барнс теперь призрак, слоняющийся в безвременье. Он ведь понимает, что происходит: Рамлоу забрал его себе. Что ж, давно ли Зимний перестал осознавать себя вещью? Конечно, он в любой момент может освободиться. Снова. После ухода Стива ненависть к себе восстановлена по умолчанию.

★

На полу перед телевизором полдюжины бутылок пива. Но это не для Джеймса естественно. А вот маленькая тарелка на столе, опять с какой-то жижей, и стакан чего-то розового, клеевидного, с мелкими пузырьками воздуха (кисель очевидно, который он часто получал в СССР), — конечно, для контуженного сержанта, мать его. Он и так съест-усвоит абсолютно всё в любом виде, к чему, спрашивается, так изгаляться, превращая пищу в отрыжку флеркена. — Что ты делаешь с едой? Давишь? Тёркой трёшь? — Хуем толку, — незамедлительно летит в ответ от растянувшегося на полу с бутылкой. — Хоть какое-то применение. Сам-то Джеймс когда последний раз пьяным был? А, ну да. В Ваканде. Когда Стив на него смотрел. Синими от яркого солнца глазами. Джеймс понимает, что «датый» Брок не годится для дискуссий, но зачем-то говорит: — Советую приберечь — не борода, заново не отрастёт. Брок запрокидывает голову, ржёт, — как же ему этого всего не хватало. Жил же как-то. А как? Да хер его знает. Наверное, и дальше без напряга дошкондыбал бы до своей гробовой доски, которая очутилась бы очень далеко от той, которая под звёздно-полосатым. — Какая прям трогательная забота, детка! Джеймс жалеет, что повёлся на провокацию, да поздно, Рамлоу понесло: — А ты же со мной сывороткой поделишься, и вырастет ещё лучше, длиннее... может быть, толще? Какой бы тебя устро... — Остынь. Под тобой вон... полы плавятся. — По-идиотски как-то. Пресечь вроде как намеревается, а выходит ровно наоборот. — О-о. Заметил. Детка же у нас сади-ист. Отъявмлн... отъявловн... енный, тьфу. Но, — пальцем в него тычет: — Командира своего в беде ты не бросал никогда. В тебе ж её навалом. Сыворотки. Делись! — не собирается остывать Рамлоу. — Не припомню, чтобы я с тобой этим делился, — плюхается на диван, косится на вальяжно развалившегося Брока: — Алкаш. — Отбирает пиво, жадно присасывается к горлышку. — Точно? — щурится Рамлоу, не сводя глаз с Барнса. — Уверен, что только Кэпу досталось? Доверяешь своей памяти, да? Джеймс делает вид, что ему по барабану вечный холодок по спине, когда его острый слух точат словом «память»; глотает пенное в бесполезной надежде захмелеть хотя бы минут на пятнадцать, чтобы не реагировать на гниду, периодами просыпающуюся в Рамлоу. — Ну-у, — не унимается Брок, — ты ведь у нас не глупый мальчик, чтобы... — Чтобы что? — громко ставит бутылку на стол. — Постараться собрать ошмётки мозгов и не прикончить тебя во сне? — Ч-ч, чш-ш, — Брок неуклюже поднимается, — чш-ш-ш-ш, — вскарабкивается на диван, ладонь на макушку Джеймса кладёт, тянет к себе, — ну, что за страхи, детка? Иди сюда... И делается всё это так серьёзно в пьяном угаре, что Джеймс хоть и чертыхается, но не стремится отодвинуться, потому что ему почему-то... нравится. Казалось бы, такое вот отношение к самому себе — брезгливость, отвращение должно вызывать, а ему, стыдно признаться, даже хорошо. Не. Не каждому он доверит нюни свои подбирать (Стиву вот, например, только через собственный труп, — герою нужно соответствовать): «Разборчивая сучка», — ляпнул бы Брок. Рамлоу — то самое исключение, без которого нет правил. Это началось давно. И каким-то непобедимым кусочком себя самого Барнс понимает, что он есть та самая роковая... (не любовь же, не) страсть бандога. Злоебучего. Джеймс до сих пор собирает фрагменты своей жизни после Аззано воедино, и получается, что Рамлоу сам вызвался быть чем-то вроде живого футляра для опасной, но хрупкой игрушки, сделанной в Союзе. Должен же и он когда-то становиться кем-то для бывшего командира. Для начала — хотя бы благодарным. Он укрывает пледом Брока, скоро разморившегося от тепла его, Джеймса, тела — надо же, его зима может кого-то согреть.

★

— Куда с утра пораньше напудрился? — хмурится Рамлоу, глядя на собирающегося Барнса. — В стране вообще-то уикэнд, не слышал? — Переговорить кое с кем нужно. — Да ну. И на какую тему? — Не нравится ему это. — Думаешь, я так и буду твой диван просиживать? — Я не просто думаю — я на это надеюсь, — встаёт на проходе: — Куда? Барнс невесело усмехается: — Чёрт. Нужно же что-то делать. Мне необходимо найти занятие. Ты в курсе. Зачем эти тупые вопросы опять? — Занятие? Забыл, склеротик, что ты уже его нашёл? Ладно, забыл так забыл, напоминаю, моя контора — единственный верный и безопасный вариант для всех, что тебя особо волнует как новоиспечённого недомстителя. Остальные аргументы в двадцать первый раз приводить? — Нет, ты не понимаешь. Мне нужно — самому. Выйти за стены этого дома. Самому осозн... — Короче, — обрывает Рамлоу. — Если что — позвонишь, грабля твоя от этого не отсохнет. Усёк? — Да, мамочка. — Ща поогрызаешься тут, — ворчит, нехотя отходя в сторону, выругивается Барнсу вслед, ощущая мерзких шевелящихся червей тревоги под ложечкой, и медленно закрывает дверь. Броку ведь ничего и не нужно было в его никчёмной жизни, пока ему на голову не свалился кэповский Баки. Кэповский, блядь. Всегда им был. И нет никакой вины Брока в том, что не довелось ему родиться на полвека пораньше, в Бруклине, и не померяться с прыщавым ещё Роджерсом членами на предмет воздыханий — ну нет в том его вины, а челюсти судорогой аж до скрежета зубов сводит, сука! Брок понимает, что загоняется ни на шутку. А с новой недели ему на дежурстве штаны протирать, так Барнс вообще сам себе будет предоставлен, если не удастся его уломать: не предусмотрел, что Баки упрямый, как сто быков и один осёл, особенно, если на него надавить. Приходится смириться и с этим. Уже без малого месяц Барнс изводит Рамлоу поисками себя, а Рамлоу соответственно изводит подчинённых просто потому, что это Рамлоу. Вначале думал, что всё пойдёт проще, что его Детка невольно будет тянуться к нему, может, даже ластиться, от безысходности ситуации, от одиночества звериного. Эгоистично рассчитывал на то, что невмоготу Барнсу после случившегося волком-то вечно выть. Но Зимний — орешек из крепких, уж кто-кто а он на себе все лишения испробовал и сломался на самом сокровенном. И это простительно. Это даже бандог злоебучий понимает, и понимание добавляет ему проблем. Брок уже параноик совсем. Это в Гидре Детка у него под контролем был. А в собственном доме Нянька порой и в ус не дует, чем там его бывший подопечный занят. Порой так и подмывает видеонаблюдение установить, прослушку. Но после обнаружения будет ещё хуже — этого нынешний Барнс не стерпит. Правда, вот ночами порой из комнаты Джеймса доносится разное, всё вперемешку, прошлое, настоящее и, наверное, будущее. Но чаще: «Стив. Стиви». У Брока теперь даже беруши есть. Такие дела. Вот и сегодня Брок не высыпается. Зевает, чертыхается, клюёт носом, вяло пялясь в рабочие мониторы, и накручивает себя дурными мыслями. Телефонный звонок отвлекает его от мазохистских думок. — Кто это? — Скотт Лэнг. Помнишь меня? — Рад бы забыть, да разве ж вы дадите. Чего надо? — Слушай, мне бы с Барнсом парой слов перекинуться. Получится? — Смотря какие слова кидать собираешься. — Ты не волнуйся, просто по-приятельски, мы ж с ним, можно сказать, боевые братья. Э-э, то есть прошлом. — Нет его сейчас. — А номер его мож... — Нельзя. Исключительно через меня. — О, ну, о'кей, как скажешь. Э... как-нибудь в другой раз позвоню. Привет ему передавай. — Ага. Уже начал. Вот же а. Кружат, стервятники. Высматривают. Ноздрями втягивают. Клювы точат. Не даёт им покоя мысль о существовании Зимнего. Ведь если они Барнсу какое-либо дельце подсунут, сманипулируют на памяти о драгоценном Роджерсе или, чего не легче, о Тони Старке, то он не сможет отказать из одного лишь чувства вины, а это конец для спокойной жизни. Может, и вообще конец. Память часто тешит внимание Брока прошлым. В Гидре Детка практически на руках его был, подчинялся командиру, само собой. Подчинялся. А уж что позволялось куратору, сейчас и в мечтах не воспроизвести: и помыться помочь, и одеться, и с приёмами пищи тоже инциденты имелись, и с субординацией, разное было, и тайн никаких (не о сексе речь — Рамлоу не смел пользоваться Зимним, но знал, что другие это делали, за что и отчитались Броку по жизни). Разве что сиськой не кормил. Ну, то ж понятно, ситуация. А сейчас нет больше Зимнего. И его, Нянькиной Детки, похоже, тоже больше нет. Вот сидит он сейчас у себя во дворе тихим осенним вечером, пиво своё всасывает, смотрит, как Джеймс угли кочергой в костре ворошит. Улавливает внутренним радаром его мысли и цедит сквозь зубы, еле сдерживая сквернословие: — Забудь ты. Не тебя он выбрал, чтобы прожить свою жизнь, понял? И чем раньше ты это примешь, тем лучше. Усёк? — Отъебись. Джеймс вообще-то не любитель крепкого словца. Может, влияние Брока, может, отсутствие Стива. «Не тебя он выбрал». Очередной нож в спину прилетел. И Рамлоу тут ни при чём, собственно. Так ради чего же он, Джеймс Барнс, существует? Для чего-то просыпается, занимается какой-то поебенью целый день, жрёт, не чувствуя вкуса, живёт, не ощущая жизни, как зомби. — Не дождёшься, сладкий мой. — Брок встаёт, подходит к нему, обхватывает его голову ладонями, целует в губы, обдавая запахом костра, копчёностей и пива. — Не лижись ты, — холодно произносит Джеймс, смазывая поцелуй. Несильно, но ощутимо отталкивает. — А я подожду, сладкий. Подожду. — Держит за шею, не отпускает, пьяно в глаза смотрит и еле заметно бедром к бедру прислоняется, распаляется сам не хуже барбекю, кровь закипает от одной лишь мысли о возможности ответной реакции. — Код мне зачитай. Не то сдохнешь раньше чем дождёшься. Огрызается. И это, блядь, чертовски подстёгивает Брока, в самое пекло гонит. — Сдохну-то раньше тебя, тут без вариантов, — взгляд снова на губы ползёт, как мёдом там намазано — а там, видать, и намазано чем-то таким, от чего Брок шлёт всё на хуй, кладёт ладони на ягодицы Барнсовские, впивается в них пальцами, тянет в стороны, вжимается пахом в пах, отпускает себя на минуту, шепчет: — Только перед смертью выебу тебя та-ак, что за это ты меня на тот свет и отправишь... От горячих слов Джеймс невольно ловит волну забытого желания. Брок ощущает это и расплывается в улыбке, как наркоман от только что влившейся в вену дозы. Сжимает ладонью у Джеймса между ног: — Хочешь ведь, сучонок такой. Довыёбываешься у меня... Джеймс пресекает намерения Брока, замечая боковым зрением, что к их изгороди направляется сосед из дома рядом. — Хорошего вам вечера, — негромко говорит мистер Дюваль. Брок не скрывает раздражения: — И вам чтоб такого же. Дюваль, невысокого роста лысеющий мужчина средних лет, в очках с толстыми стёклами, переминается с ноги на ногу, явно испытывая крайнюю неловкость: — Мистер Рамлоу, можно вас на два слова? Брок бросает на Джеймса взгляд и отвечает, не двинувшись с места: — Я весь внимание. — Мне... — поправляет очки Дюваль, подходя вплотную к забору, — мне бы не хотелось говорить громче. Не могли бы вы сделать пару шагов ближе? Джеймс видит, как из соседского дома выходят на крыльцо мальчик и девочка лет десяти и пяти соответственно, которых миссис Дюваль тут же загоняет обратно. — Не могли, — вызывающе смотрит Брок, — мне и тут хорошо. Дюваль облизывает губы: — В таком случае, не будете ли вы против, если я перешагну через эту изгородь, чтобы... — Буду. Это частная собственность. — Тебя вежливо попросили. Подойди, — говорит Джеймс. Брок сжимает зубы, медлит несколько секунд, многозначительно глядя на Джеймса, подходит. — Спасибо, — кивает Дюваль. — Мистер Рамлоу, вы только не подумайте ничего такого. Мы с супругой добропорядочные граждане, исправные налогоплательщики, свято чтим законы Штатов, воспитываем двоих детей, стараемся дать им всё самое лучшее и привить им достойные качества американцев. Но... — Джимми, — Брок вдруг несколько раз подряд громко втягивает носом воздух, — чуешь знакомый запах? Точнее... во-онь. Джеймс идёт к ним, понимая, что ничего хорошего от Рамлоу сейчас ждать не стоит — с утра заведён, а чем такое заканчивается, Барнс уже знает. — Я... — окончательно теряется Дюваль, — мне очень неловко, но... просто мы держим детей в строгой нравственности, по религиозным канонам, и мы ведь, что получается... Простите меня, но мы даже не можем в-выпустить детей во двор, когда у вас выходные. Я ни в коем случае не против таких отношений, но и вы поймите, мы очень просим вас... — Он нас ещё и просит! — орёт Брок. — Ввалился на мою территорию и смеет чего-то требовать! — Заткнись! — пихает его Джеймс. — Ты пьян. — И что? — скалится Брок, глядя на красного как варёный рак Дюваля. — Я тоже добропорядочный налогоплательщик, честно зарабатываю, отдыхаю у себя дома и ни к кому, заметьте, не лезу. Да! Я пьян! Это не запрещено законом. А ещё я планирую сегодня немножко поебаться! Вы не будете против, многоуважаемый мистер Дюваль?! Или это тоже как-то осквернит вашу мораль? Джемс толкает его вдоль изгороди к дому: — Уйди. — Мистер Барнс! — заламывает руки Дюваль. — Простите ради бога за мою бесцеремонность! Я ведь не против, я только прошу уважения, взаимного уважения, поймите меня как отца семейства! — А ты подай на меня в суд! — тычет пальцем в сторону соседа Рамлоу. — Посмотрим, как и кого ты тогда уважать будешь! — Давай отсюда, — ускоряется Джеймс, пихая неугомонного к месту назначения. — Сдался тебе этот пиздомученик! — Исчезни ты уже, — цедит сквозь зубы Джеймс, заталкивая Брока в дом. Джеймсу не до смеха. Он помнит глаза своей матери, когда она неожиданно возвращается за забытыми талонами на паёк и случайно застаёт его со Стивом на чердаке. Стиву как раз в тот день исполняется шестнадцать. И, может быть, после этого ему просто мерещится, но с того дня он замечает тень того взгляда всякий раз, когда мать смотрит на него. — Мистер Барнс, — мотает головой Дюваль. — Простите меня... — Вы не должны просить прощения. Я понимаю вас. — Правда? — И приношу всей вашей семье извинения. Можете быть спокойны. Больше вы не увидите ничего такого, что создало бы вам проблемы. Даю вам слово. — О, мистер Барнс, я знал, что вы здравомыслящий человек. Только не подумайте плохого, я уважаю ваши взгляды. Но уважение должно быть взаимным, иначе это уже не демократическая страна. Вы согласны со мной, господин Барнс? — Да. Спокойной ночи. Джеймс возвращается мрачнее тучи, слышит грохот и отборный мат на кухне, хватает куртку и уходит. Он часто бывает в местном лесу по ночам, когда не спится. Это возвращает его самому себе и умиротворяет. Зрение позволяет видеть в темноте лучше, чем обычный человек видит в белую ночь. Иногда останавливается, ложится на мягкую, устланную сухими листьями и ветками землю, пахнущую влажным мхом и грибницей, и смотрит в чёрное небо, на верхушки деревьев; вслушивается в звуки и шорохи обитателей леса, которых не встретишь при свете дня, и вспоминает 1940-е... — Баки, стой. Я сам. — Ну уж нет, дружище, за твоей широкой спиной не отсижусь, — упрямится Бак и лезет из окопа за Стивом. — Баки — нет. — Стив удерживает его за плечо. — Что за чёрт, Стив? Прикрою тебя, пока ты будешь геройствовать. — Не геройствовать. Если ты пойдёшь, я буду связан по рукам и ногам. Жди тут, вместе с остальными. — Стив сжимает плечо Баки, глядя слишком серьёзно: — Это приказ. Пегги такого ни разу не досталось. Она всегда была ногой к ноге с Роджерсом, вдохновительница, боевая подруга. Любовь. А Баки — слабость и путы. Снайпер ведь, поэтому всегда на расстоянии, поэтому прикрывал их всех издалека. Джеймс лежит на спине, раскинув руки в стороны, медленно плавая в волнующих душу и разум воспоминаниях. С неохотой переключаясь на реальность, напрягается от неясного гула где-то неподалёку. Медленно переворачивается на живот, поднимает голову и моргает от внезапной вспышки света со стороны монотонного шума. Любопытство вынуждает его подняться, и он крадётся на слабый свет, прячась на всякий случай за деревьями. Через несколько минут в голове что-то бухает от нежданно-негаданно услышанного: — Я на месте. Видишь меня? Лэнг? — Джеймс перестаёт дышать: этот голос ни забыть, ни перепутать... — Не-а, не вижу. Где ты? А, всё, есть контакт. — Порядок? — В этот раз визуал почему-то отстаёт. Вот же, ч-чёрт... А так вроде всё в норме. — Работаем? — А? Да-да, конечно, бро, потом подправлю кое-что, когда вернёмся. У Джеймса взрыв в груди, и холодный пот. Не-ет. Это не галлюцинация. Это, мать её, параллельная реальность пересеклась с его, не иначе. Он сжимает тонкий ствол дерева, когда на слабо освещённой поляне возникают две фигуры в уже знакомых белых комбинезонах для путешествий во времени. — Почему же оборудование не сработало на сто процентов? — Если ты не знаешь, то я точно не в курсе. Чей прокол? — Шлем снят, и Джеймс различает очертания головы, волос, лица... Живой. Дышит. Говорит. Не тот, другой, который в могиле . — Точно не мой. Хотя... возможно, я зря не поставил закольцовку на случай потери в пространстве. — Твои шутки нравятся кому-нибудь кроме тебя, Скотт? Джеймсу кажется, что он стонет вслух от нестерпимой в этом моменте боли — проще с капой в зубах на электро-троне. Какой пассаж. Зачем... А вдруг ничего не было на самом деле, а только сейчас — именно сейчас — прошли те самые «пять секунд», и Стив как раз возвращается... но Баки ведь не может вот так, при всех, броситься навстречу, будто ни каких-то пять секунд прошло, а целая жизнь! И... где же тогда все остальные и тот день?.. Какие жестокие партии разыгрывает с ним судьба — заслужил, видать, поделом. Он не знает, как быть, когда эти двое двигаются в его сторону, приседает, прячется за кустами, но его метания улавливает слух другого суперсолдата. Стив оборачивается и направляет руку с оружием на тыльной стороне рукава костюма, в сторону Джеймса: — Кто здесь? Джеймс понимает, что обнаружен, не спеша выходит из укрытия, и глупо отвечает: — Это я, Баки. — Какой ещё Баки? Лэнг предупредительно опускает руку Стива с загоревшимся красным индикатором заряда, кашляет в кулак, бормочет, виновато глядя под ноги: — Вот же чёрт меня дёрнул не проверить ещё раз... Э-э... ребята, спокойно, всё под контролем. — Да? — удивляется Стив. — Если только под твоим? — Послушай, Джеймс, это не тот Роджерс. Он не знает тебя, о... ёлки-палки, не так надо было, что ж за день-то... ночь то есть. Стоп. Стив, стой, не убивай пока никого, мы на минуту, — хватает Барнса, уводит в сторону: — Всё хорошо? — Что... У кого? У меня? Ты меня спрашиваешь?! Какого хрена здесь происх... — Чш, тише, послушай, это мой косяк. Я, как бы это объяснить... Ты в кванте ж не шаришь — не шаришь, та-ак... Джеймс смотрит на грозного Стива, слушает бесполезную трепотню Лэнга и испытывает отвратительное ощущение душевной тошноты. В какой-то момент он перестаёт концентрировать своё внимание на путанных объяснениях и решительно подходит к Роджерсу: — Я уже схоронил одного дряхлого старика с твоим именем после того, как он предал себя самого, предал всё, что у него было. Надеюсь, что ты, Стив Грант Роджерс, в ладах со своей совестью. — Спич — просто бомба, — после небольшой паузы говорит Скотт, — только не вовремя. — Лэнг? — требовательно сдвигает брови Роджерс, не отводя взгляда от Джеймса. — Стив, — разводит руками Скотт, — это... этого не должно было случиться. — Приказываю доложить немедленно. — Сейчас попробую объяснить... — трёт ладонью лоб Скотт. — Ты, главное, не кипишуй, ты тут вообще не при чём. — Я вынужден подать рапорт о срыве операции, — объявляет Роджерс. — А ты, Это-я-баки, отправляешься с нами. — Ну эпический же случай! — с красноречивой досадой выдыхает Лэнг и спешно обращается к Барнсу: — Только не сопротивляйся, мой тебе совет, старина. Джеймс открывает рот для возражений и, перед тем как потерять сознание, краем глаза замечает на своих запястьях светящиеся кольца, очень похожие на наручники...

★★★