Study with me

Чонгук разлепляет глаза, сонно осматриваясь, сперва не понимая, когда успел сменить занавески и обои, зевает, а после его мгновенно осеняет. Вчерашняя вечеринка, на которой было откровенно скучно, взгляды, которые без согласия Чонгука опускались на Юнги, а после — он сам, раскрасневшийся, подвыпивший, заоблачно прекрасно целующийся и… О Боже. И его квартира. Квартира Юнги. Его комната. Чонгук в его кровати. Болит живот. Чонгук чувствует неприятное жжение между ягодиц и пугается. Он не пил вчера, не выпил ни капли спиртного. Он опьянел одной своей любовью, а теперь последствия могут быть самыми страшными. Чонгук робко приподнимается, смотря в сторону. Юнги лежит рядом. Что нужно сказать? Что делать? Как себя вести? Чонгуку больно. Юнги, скорее всего, не в курсе, но это был его первый раз. Он не ожидал, что так случится, но живот болит очень сильно. Чонгук вообще чувствует себя плохо. Он коснулся того, чего не стоило. Он дотронулся до священного, до Юнги, и теперь Чонгуку кажется, что все, что было в жизни плохого или хорошего, разрушится, упадет в бездну, а он полетит следом, мир погаснет и исчезнет. Чонгук зависает, смотрит на спящего Юнги, глупо приоткрыв губы и распахнув глаза. Он красивый. Неземной. Волшебный. Чонгук никогда и ни к кому такого не испытывал, никогда и никого таким не считал. Никогда не чувствовал в себе столько нежности и восхищения, сколько сейчас. Поздно приходит осознание того, что Мин тоже проснулся. Последний поднимается практически сразу после того, как открывает глаза. Чонгук больше всего боится сейчас всего одного. Юнги на него не смотрит.  — Хен… Выходит хрипло и некрасиво. Чонгук выглядит запуганным. Еще страшнее ответ:  — Проснулся? Твоя одежда на стуле, переодевайся и можешь идти. Чонгуку кажется, что у него вот-вот начнется истерика. Ему сказали просто… Уйти? А то, что случилось, это… Это просто… Ничего не значило? Чонгук был просто на одну ночь? Его чувства, его искренние чувства, они… Ничего не значили? Он поднимается, но тут же снова садится на кровать.  — Хен, прости, но я… Не знаю, почему, но… Мне так больно…  — Больно? — Юнги морщится, но это от того, что голова раскалывается; садится рядом, нервно касаясь своих волос. — Где?  — Эм… Живот.  — Ну… Сейчас поищу какую-нибудь таблетку, — бросает он, исчезая на кухне, после чего спустя пару минут возвращается, подавая лекарство и стакан воды.  — Спасибо. Чонгук думает, что, наверное, все не так плохо, Юнги не выгоняет его и даже предлагает лекарство. Наверное, Чон просто надумал себе плохого. Юнги ведь не такой. Он хороший человек, он бы никогда не…  — Ты ведь ничем не болен, я надеюсь? — спрашивает Мин буднично, с нотками тревожащего душу презрения. — Я не помню, но, кажется, у меня не хватило ума натянуть резинку.  — Я… Нет, хен, я… Я был только с тобой, это первый раз и… Я здоров.  — Вот как, — хмыкает Юнги. — Отлично. Больше он ничего не говорит. Уходит снова на кухню, еще раз говоря про одежду на стуле. Чонгука тошнит, а на глазах появляются слезы. Он спешно одевается, все еще неловко сгибаясь от боли, а потом выходит в коридор. Юнги уже стоит у двери.  — Хен, я… Я бы никогда не стал просто так… Ты, — Чонгук сглатывает, боится, но терять уже особенно нечего. — Ты мне нравишься. Хен хороший. Чонгук уверен в этом. Он не такой. Он добрый. Красивый. Лучший. Чонгук верит.  — Эм… Чонгук, верно? — тот кивает. — Я вообще толком не помню, что произошло ночью, и… Ты ведь понимаешь, что между нами ничего нет и быть не может? Это просто секс, на одну ночь, и ничего больше, ты понимаешь? Юнги спокоен. Снова зевает. Ему хочется поскорее заскочить в душ и помыться. Он ждет, пока Чонгук уйдет. Но у того ноги будто бы приросли к земле. У него все так, как он и предсказывал. Вселенная рушится. Все рушится. Голова кружится, а водоворот боли, отчаяния, непонимания и страха — еще сильней, вертится смерчем, смертоносным вихрем, сбивает с ног, высасывает кровь из вен и воздух из легких. Юнги, конечно, этого не видит. Он просто ждет, пока Чонгук наконец уйдет. Он замечает слезы на чужих глазах в тот момент, когда Чонгук скомканно, неловко прощается, замечает, что голос у него дрожит. Дверь хлопает. Отрезает их друг от друга. На этом все кончается.

***

Я ничем не лучше шлюхи, думает Чонгук, когда в слезах спешит к ближайшей остановке. Мне хочется умереть, еще сильнее, чем раньше, думает Чонгук, когда заскакивает в автобус. От боли сгибает пополам, он падает на свободное сиденье, пытаясь не зарыдать в голос на глазах у пассажиров вокруг. Юнги же добрый. Чонгук же его любит. Как так могло получиться? Чонгук ведь уверен в том, что Юнги не стал бы так поступать с чужими чувствами, он же хороший… Чонгук был уверен в этом. Теперь он вообще ничего не знает, знает только, что ненавидит себя, и что он заслужил. Никогда и никому он не мог ничего дать, никто и никогда не пытался дать ему что-то взамен. Он всегда был не нужен, лишним, серым и невидимым. В этом его вина, он слишком плохой, некрасивый, мрачный, глупый. Как он мог позариться на что-то большее, высшее, на такое, как Юнги? Чонгук сам виноват, думает он, и никто другой, он получает сполна за свои ошибки. Так и должно было быть. Чего он ожидал? Чонгук не приходит в себя даже дома. Его адски тошнит. Он сгибается над раковиной, не успевая доползти до туалета, и чувствует жуткую боль в желудке, который будто бы скручивается в узел. Чонгук почти не пугается, когда из него выходит желчь, трясет только от произошедшего утром. К тому, что его часто тошнит, к тому, что часто все, что было в организме, быстро выходит наружу, он привык. После обеда, завтрака или ужина он часто запирается в уборной, включая воду и вставляя два пальца в рот. Спустя минут двадцать отпускает. Чонгук вылезает из ванной. Он уже скинул с себя грязную одежду и остался только в нижнем белье. Надо бы дойти до комнаты и переодеться в домашнее, а потом зарыться в одеяло и забыться сном, если получится, или просто полежать, отвлечь себя фильмом, книгой, чем угодно, лишь бы не думать о произошедшем, о Юнги, обо всем, что сейчас рвет душу на части. Чонгук идет в комнату, но останавливается у большого зеркала в прихожей. Рассматривает свое тело, и снова хочется плакать, рыдать. На шее несколько ярких засосов. На животе откуда-то пара синяков. Чонгук выглядит помято и избито. Он смотрит на эти отметины, но, вообще-то, его тревожит кое-что еще. Он разглядывает свое тело, не в силах отвести взор, и ненавидит каждый чертов миллиметр, каждый кусочек. Ненавидит, ненавидит, ненавидит! Так сильно, что хочется бегать и кричать, рвать на себе волосы и захлебываться слезами. Все, что Чонгук видит напротив, в зеркале — грязь и жир. Он всхлипывает, наконец отрывается и скрывается в комнате. Ничего на себя не надевая, он прыгает на кровать, прячась под одеялом с головой, и снова горько плачет. Больно. Он не ел пять дней.

***

 — Ты был дома, — говорит Юнги, когда видит Хосока, выходящего из своей комнаты, уже одетого и, похоже, куда-то собравшегося.  — Был, — подтверждает Чон, и его голос не такой, как обычно, в нем нескрываемая злость.  — Эм… Полагаю, ты все видел. Хотя бы слышал уж точно.  — Звуков хватило.  — И ты… На что-то злишься?  — Ага, — Хосок кивает. Врезать по носу теперь хочется ему. — На то, что ты бесчувственный идиот.  — Прости? — у Юнги на лице искреннее непонимание, хотя, Чон думает, он просто играет.  — Хен, я тебя не узнаю. Неужели это ты? Передо мной Юнги или его жалкое подобие?  — Ты…  — Нет, ты послушай, — Хосок качает головой. — Тот человек, которого я знал, человек, с которым я дружу, не поступил бы так.  — Как?  — Юнги бы думал головой. Вчера ты устроил истерику из-за случая почти однолетней давности, говорил о том, что твои чувства к Кихену — святое и нерушимое. Да, Юнги действительно хороший человек, он не относится к любви как к грязи, да и он сам, как мне всегда казалось, любит, и поэтому понимает, что такое любить.  — К чему ты это…  — А еще вчера ты, пьяный в хлам, переспал с Чонгуком, который за тобой почти как собачка ручная ходит и слюни пускает, в тебе, придурке, видит что-то хорошее и прекрасное. Он тебя богом, а ты с такими словами его за дверь, хотя сам понимаешь, как это больно и что такое разбитое сердце. Хен, я тебя не узнаю. Где принципы, где мораль? Кихена надо отпустить, и ты правильно поступишь, если заживешь своей жизнью, но нельзя теперь считать всех своими игрушками. Если хочешь завести отношения — заведи их, в этом не будет ничего плохого, это не будет изменой или предательством, но… Какого черта ты так поступаешь?  — А ты теперь заделался защитником маленьких мальчиков с разбитыми сердцами?  — Какая же ты сволочь, хен, — Хосок бросает с ненавистью и выходит в коридор, открывая входную дверь.  — И куда ты идешь?  — Прогуляться. Дверь хлопает громко, раздражая и заставляя голову болеть. И без того после пьянки. Юнги рычит. Все вокруг сейчас бесит и раздражает. Хочется кого-нибудь ударить, очень сильно хочется. Он стоит, полыхая злостью и плюясь раскаленной лавой злости, думая, что вот сейчас сорвется. Срывается. И начинает плакать.

***

Юнги никому не может об этом рассказать. Даже Хосоку. Никому. Ему и себе-то признаваться в этом отвратительно, противно и страшно. Он Чонгука ненавидит, потому что тот ему понравился. Год назад все было прекрасно. Замечательно. Лучше и быть не могло. У Юнги был горячо любимый парень, в котором он растворялся и которым дышал и жил. Кихен был прекрасным, волшебным, невероятным, самым-самым в мире лучшим. Их отношения были практически идеальными. Юнги любил его сильнее всего на этом свете и иначе и быть не могло. Так он считал. А потом Кихен заболел. Юнги не знал, как это произошло. Наверное, не было все так чудесно и прекрасно, раз случилось такое несчастье. Кихен на глазах стал увядать. Нитка на запястье, «я поел, спасибо, больше не хочется» и вес, стремительно приближающийся к критической отметке. Юнги знал, что Кихен себя недолюбливает. Но он никогда не догадывался, что он себя ненавидит. Юнги всегда говорил ему, что он красивый, прекрасный, самый лучший и любимый. Он купал его в нежности и ласке, и он честно не знает, почему так произошло. Просто однажды Кихен решил сесть на диету, потом на вторую, третью, восьмую, а потом просто перестал есть. Все, что было перед глазами у парня — свое тело, в котором он продолжал находить все больше и больше недостатков. Кожа, натянутая на кости, перестала быть чем-то пугающим и страшным. Кихену хотелось еще. Еще, еще похудеть, чтобы быть лучшим, красивым, достойным любви и внимания. У него была любовь и внимание, которые дарили и Юнги, и Хосок, и остальные друзья, а в то время их компания состояла еще из Намджуна с Чонином, классных, хороших, веселых ребят. Кихен же улыбался, в истерике думал Юнги, когда сидел в больнице, а его парня кормили через трубочку гадкой смесью. Кихен же был в порядке, я же его люблю, так сильно люблю, мы все так сильно его любим, думал Юнги, плача, когда врачи сказали, что у пациента остановилось сердце. Он же красивый, он невероятно красивый, думал Юнги, когда ему сказали, что Кихена больше нет. Что я сделал не так, спрашивал себя он, стоя перед могилой. Я ненавижу себя за то, что не спас, думал он, оглушительно крича в пустоту. Это произошло девять месяцев назад. Тогда жизнь Юнги кончилась. Больно было всем. Хосок, лучший друг Кихена, с которым они вместе росли и знакомы были с детсадовской скамьи, убивался, как и его хен. Поначалу жить не хотелось. Никто не понимал, как так случилось, как они проглядели тот самый момент, когда вернуть уже было ничего нельзя. Их же было так много, и Юнги, его парень, и Хосок, его лучший друг, и Намджун, и Чонин, тоже его горячо любимые друзья. Как так могло произойти, что самовнушение стало сильнее этих связей, этих чувств? Неужели это вообще возможно? Эта болезнь поражает не только тело, но и разум. В некоторых случаях — безвозвратно и непоправимо. После все было как в тумане. Юнги не существовал, а жил. Уехал в Пусан, где Кихен родился и куда они приезжали в некоторые выходные. Шлялся по улицам, прожигая бесцельно припасенные давно деньги на будущее. Пытался не покончить с собой. Боль не утихала, совсем никак, что бы Мин не делал. В Сеуле остался вместе с остальными друзьями Хосок. Он же первым понял, что так дальше продолжать просто нельзя. Пытаться достучаться до Юнги он не переставал никогда, но настойчивее всего стал спустя семь месяцев. Мин же наконец в то время вышел на связь. Хосок, сам до сих не понимая, каким образом, смог заставить парня перебраться снова в Сеул, поступить в другой институт и постараться оправиться. Да, Кихен умер, но Юнги живой, и Чон не мог позволить еще и ему забраться в могилу. Намджун пообещал проследить за оставленной в Пусане съемной квартирой. Юнги нечего было терять. Он и вернулся. А теперь он здесь, снова дома, и снова плачет. Причина вроде бы та же, но, если честно, совсем другая. Он столкнулся с Чонгуком в парке и с того момента не мог его забыть. Ощущение неправильности, мысль о том, что он совершает предательство по отношению к погибшему любимому, не покидало и не хочет отпускать до сих пор. У Чонгука большие и очень красивые, но грустные глаза. У Кихена тоже были грустные глаза. В них плескалось очень много боли и отчаяния, немой просьбы о помощи. Юнги тогда не понимал, даже сейчас до конца не понял, что это, что таится в их глубине, но что тогда, что сейчас, это навело на него ужас и тревогу. У Чонгука такие же худые запястья. Может быть, не настолько худые, какими они были в последние кихеновы дни, но все же очень и очень тонкие, а еще у него фенечка на руке, не нитка, как была у Кихена, но того же алого цвета фенечка. Юнги ощутил ее пальцами еще в парке, когда схватил Чонгука за руку. У обоих похожие голоса. Дрожащие, тоскливые, хрустальные, красивые и изящные, но печально тоскливые. А еще оба божественно красивы. Юнги думает, что полюбить во второй раз — измена и предательство. Поэтому он от Чонгука отгородился. Он должен продолжить чуждаться его. Юнги его ненавидит, ненавидит, ненавидит! Ненавидит. Должен ненавидеть. Растоптать его, убить надежду. Но что-то внутри кричит «мое» и «люблю».