Study with me

За воскресеньем, словно бы назло, следует понедельник. Приходится выползать из постели, идти на учебу, и Чонгук не исключение. Если честно, ему все еще больно, но он научился принимать мучения со смирением, потому что в голове прочно с самого детства засела мысль, что заслужил. Сегодня Чонгук завтракает. Он думает, что, наверное, он имеет право на яблоко, это же просто яблоко, а внутри так больно и пусто. Он не ел шесть дней, это был бы седьмой, если бы не яблоко. Но… Чонгук ведь достоин еды? Он ведь может покушать, только на завтрак, только на яблоко, правда? Он пытается бороться. Наверное, сегодня — маленькая победа. Не хочется видеть Юнги или кого-то еще из своих одногруппников, но Чонгук должен учиться, поэтому он пойдет на занятия. Сегодня очень короткий день, только три пары. Чонгуку надо пойти. Все идет хорошо поначалу. Первая пара проходит спокойно, Чонгук даже не смотрит на Юнги, который сидит, как всегда, сзади, на самом последнем ряду. Чон спокойно записывает что-то в тетради за преподавателем, с интересом слушая лекцию. Когда она кончается, он тихо и быстро складывает свои вещи в рюкзак, чтобы перебраться в другую аудиторию, как вдруг он слышит голоса прямо за своей спиной и не сразу понимает, что речь идет о нем, а обращаются к нему.  — Такой худой. Чонгук, как ты стоишь на своих ногах? Ты не анорексик? — Чон слышит здесь насмешку. Люди считают, что это забавно. Смешно. Наверное, он ведет себя глупо, когда отвечает, хотя это просто доверчивость и наивность.  — Я… Нет, у меня все в порядке, — Чонгук не хочет портить ни с кем отношения, не хочет доставлять никому проблем, он вечно ходит как по минному полю, не зная, что говорить и что правильно и неправильно делать.  — Неужели? Серьезно, ты слишком худой, — может быть, они спрашивают, чтобы посмеяться, может быть, они хотят поиздеваться над ним, извлечь из этого какую-то выгоду, а может, они волнуются или хотят спрятать его в психушку. В голове проносится тысяча мыслей за секунду, а Чонгук молчит, после чего выдает:  — Анорексия — глупая болезнь. И уже отлично знакомый голос случайно проходившего мимо Юнги, отдающий злостью:  — Глупая?  — Ну… — Чонгуку все говорили, что это глупо, неправильно и смешно, а анорексия — не болезнь, а сказка, выдумка для глупых детей, которые сами себя закапывают под землю, которым просто от нечего делать захотелось пострадать. Так говорят ему люди, так они говорят и смеются над ним, говорят, что нечего просить помощи, что Чонгук может противопоставить им в ответ?  — Глупая? — Юнги только повторяет с нажимом вопрос.  — Это же… Глупо. Убивать сам себя, только из-за давящих мыслей в своей же голове. Это… Разве это не глупо? — почему хен смотрит так? Он думает иначе? Но нельзя думать иначе, Чонгук думал по-другому и оказался неправ, все в один голос сказали так, тыкая его в грязь лицом. Хен злится? Чонгук снова неправ? Два плохо знакомых Чонгуку одногруппника, затеявших этот разговор, успели смыться, оставляя парней наедине. Чон не хочет оставаться с хеном один на один, на хен разговаривает с ним. Нельзя уйти. Хен злится.  — Ты ни черта не знаешь, что такое анорексия, — шипит Юнги, и его слова бьют в самое больное. — Так что не смей так говорить, понятно? Ты и понятия не имеешь, что это такое, ты никогда не испытывал то, что испытывает больной этим человек, тебе никогда не понять. Не разбрасывайся такими словами. Для тебя это пустой звук, похоже, да, Чон Чонгук? Это мерзко и жалко. Чонгук отшатывается. Ему не понять. Он просто выдумывает. Все так, как ему всегда и говорили. Он ничем не болен, его мучения — его собственная глупая выдумка. Глупая не болезнь — глупый он сам.  — Хен, я…  — Не хочу разговаривать с тобой, — отрезает Юнги, поворачиваясь и идя к выходу. Юнги уходит. Чонгук сам во всем виноват. Его трясет и шатает, пока он бежит к туалетным кабинкам, его мутит и тошнит, пока он запирается в одной из них. Чонгук ничего не понимает. Он все еще недостаточно умный, красивый, хороший и правильный. Ему надо больше учиться, надо еще похудеть. Последнее становится навязчивой идеей, опутывает разум, затуманивая его, мешая видеть реальность и топя в своем собственном мирке, где море из крови, а суша — кости без грамма жира. Так думает Чонгук, когда, плача, снова засовывает в рот два пальца, одновременно с этим отшвыривая мешающий рюкзак и снимая кардиган. Он поел сегодня, но было нельзя. Он недостаточно худой. Хен сказал, он не понимает. Он все еще не понимает. Он не болен, еще не худой, не красивый, не изящный, не лучший. Надо избавиться от того, что портит все. Внутри, в желудке — еда. Она уже давно переварилась, Чонгук поел еще рано утром, но он не понимает, он упрямо нажимает на корень языка у себя во рту, давясь собственными пальцами. Выходит только желчь, много желчи, но Чонгук в истерике не может остановиться. Он останавливается только в тот момент, когда мир вокруг мутнеет, веки тяжелеют, а он, в последний момент открывший кабинку, падает на холодный плиточный пол.

***

Юнги чувствует себя немного виновато, когда остывает после разговора с Чонгуком. Но его и в самом деле злят подобные слова. Он понимает, что такое анорексия, прекрасно понимает, и ему не нравится, когда кто-то называет эту болезнь глупой. Это вовсе не так. Это максимально серьезно и важно. Юнги знает по себе. На Чонгуке, быть может, срываться не стоило, но что было, то было. Разговаривать с ним снова Мин не намерен. Так будет лучше для обоих. Он уверен. Он спокойно идет по длинному коридору второго этажа, где у него только что была пара, когда вдруг видит, что в мужской туалет заходит пара врачей. Там отчего-то стопилась целая куча народу, и Юнги с трудом удается протиснуться поближе.  — Что происходит? — спрашивает он у незнакомого парня, который оказывается рядом с ним.  — Не знаю, — отвечают ему. — Кажется, кто-то из студентов зашел в туалет и нашел там парня без сознания.  — Без сознания? — Юнги приподнимает брови, удивляясь. Кто бы это мог быть? Юнги по своей натуре довольно любопытный человек, поэтому он придвигается еще ближе, желая посмотреть, что там такого произошло. Поначалу он ничего не видит, дверь в туалет открыта, но над телом, по всей видимости, все еще не пришедшего в себя парня, сидят на корточках двое врачей, пытаясь что-то сделать. Один из них вдруг поднимается, говоря, что придется везти в больницу, в то время как другой подхватывает парня на руки. Юнги может разглядеть только розовые кеды на ногах, но уже это приводит его в ужас. Он с нетерпением ждет, пока врачи выйдут из туалета, надеясь, что мысль у него в голова, эта страшная догадка — только догадка и ничего больше, но он замечает лицо Чонгука, его голову, безжизненно мотающуюся при шаге врача, и что-то красное в уголке его рта. В это мгновение он почему-то больше не думает о предательстве, о том, что правильно и неправильно, о том, кто кому что и сказал и что нет, он думает только о том, что Чонгук в отключке и его везут в больницу, а еще о том, что это случилось прямо после того, как Юнги ему многое наговорил. Все мысли, кроме одной, отметаются, и Юнги выбегает вперед, приближаясь к одному из врачей.  — Что случилось?  — Молодой человек, пожалуйста…  — Мне очень важно знать! Скажите, пожалуйста! — Юнги быстро срывается на крик, сказывается нетерпеливая и взрывная натура.  — Мы не можем сказать сейчас наверняка, — сдается почти сразу врач, недобро сверкая глазами, недовольный тем, что его потревожили и заставили говорить. — Без сознания, сильно упало давление, а еще, похоже, сам пытался вызвать рвоту, но переусердствовал.  — Сам пытался что?.. — ошарашенно переспрашивает Юнги, хотя прекрасно все слышал. Он застывает на какое-то мгновение, из-за чего спешащие врачи отдаляются, но после подрывается с места и спешит за ними. — Вы везете его в больницу?  — Да.  — Я могу поехать с вами?  — Молодой человек, это уже ни в какие ворота! Не можете, оставайтесь здесь.  — Пожалуйста, это очень важно, я его друг, мне очень надо, я же знаю, в машинах скорой помощи есть место для сопровождающего, пожалуйста…  — Я же вам ответил…  — Пусть едет, — бросил второй врач, у которого на руках сейчас был Чонгук. — Не отстанет, только нервы всем истрепет. Юнги горячо закивал, словно подтверждая свою готовность доводить всех и каждого до белого каления. Он запрыгнул в двери скорой помощи, уже стоявшей около университета, следом за врачами, которые аккуратно уложили Чонгука на каталку, и с волнением принялся всматриваться в его лицо. У Юнги воспоминания мельтешат перед глазами, он словно попадает в прошлое, когда Кихена точно так же везли в машине скорой, и он тоже был без сознания, а Мин не находил себе места и ссорился с врачами. Тогда Кихен погиб. Юнги его не спас. Но больше этого не произойдет. Он что угодно сделает, но Чонгука… Чонгука он спасет.

***

Чонгука утаскивают куда-то сразу после того, как машина скорой помощи оказывается на территории больницы. Юнги не успевает догнать каталку, как она уже скрывается за дверями. Врач, который ехал вместе с ними, говорит, чтобы Мин не мешался, и предлагает следовать за ним. Юнги ничего не остается, кроме как повиноваться. Его оставляют ждать в коридоре. Длинный, белый, вокруг все пахнет лекарствами, спиртом и болью. Юнги здесь не нравится. Он слишком часто бывал в таких местах в прошлом, слишком часто вдыхал этот пропитанный мучениями запах, слишком часто слышал эхо тихих стонов. В основном стонали не столько пациенты, сколько их родственники и друзья. Юнги не знает, сколько сидит здесь. Время потеряло какое-либо значение. Если верить часам, то каталка с Чонгуком появляется в коридоре спустя двадцать минут. Чон уже пришел в себя. Только смотрит по сторонам напуганно, а когда видит вскочившего со стула Юнги, вовсе сжимается в клубочек, словно ожидая удара. В глазах удивление вперемешку со страхом и болью, Мин это все уже видел и не хочет смотреть снова. Ему тоже становится очень больно.  — Как он? — вопрос адресован врачу, везущему каталку. Тот просит подождать, устраивает Чонгука в палате, после чего возвращается и говорит:  — Он не ел по меньшей мере семь дней, — и сердце словно падает, фонтанируя кровью, останавливаясь где-то на уровне пяток. — Мы думаем, это не первый такой случай. Еще, похоже, он очищается, вызывая рвоту, чтобы избавляться от еды. Это не то, чтобы приговор, но… Его лечащий врач думает поставить очистительную анорексию.  — Анорексию? — переспрашивает Юнги, хотя снова прекрасно слышал каждое слово, и каждое слово ударяло в голову, било набатом, резало по сердцу ножом, жестоко и крайне болезненно. — Этого быть не может…  — Родственники в таких случаях тоже часто не верят, но правда оказывается жестокой.  — Я ведь могу увидеть его?  — Да, конечно. Он в палате сейчас, вы видели, в какой, верно? — Юнги кивает, а санитар перед тем, как уйти, добавляет. — Мы планируем покормить его, но он может начать сопротивляться. Было бы неплохо, если бы вы убедили его поесть, иначе придется…  — Я знаю, что иначе придется, — прерывает Юнги. — Я поговорю. Он поест.  — Хорошо. Юнги остается один, вздыхает тяжело, после чего заходит в палату.  — Хен?.. Юнги снова поражает это ужасное сходство в голосе. Он изломанный и побитый. Но в этот раз Юнги всецело виноват в том, что он такой.  — Чонгук, — Мин садится перед кроватью, куда положили парня. Он смотрит ему прямо в глаза, вглядываясь в их глубину и черноту, считая длинные, пышные ресницы, немного слипшиеся, должно быть, от слез, переводит взгляд на оголенные и очень худые руки, на одной из которых повязана фенечка, и снова возвращается к лицу. Чонгук закусывает губу. Виноватым себя сейчас чувствует он, и Юнги прекрасно это понимает, но еще осознает, что Чонгук не должен.  — Прости меня, пожалуйста, — говорит Мин, стискивая зубы; он не хочет плакать при Чонгуке, не хочет показывать свою слабость, хочет дать понять, что наоборот поможет, что сможет стать опорой. — Я тебе такой ерунды наговорил, хотя сам ничего о твоей ситуации не знаю… Не знал, точнее. Я неправильно поступил, и прошу прощения, я был неправ. Ты как никто другой понимаешь… Это. То, о чем мы говорили.  — Хен, я не понимаю, — у Чонгука губы дрожат и руки слегка трясутся. — Я не понимаю, как думать правильно. Все говорили мне так, как я сказал тебе сегодня, и я думал, что верно думать и считать так, но ты… Ты думаешь по-другому, не так, как остальные, и я не понимаю, кто прав…  — Чонгук, правильно так, как ты думаешь. Я уверен, ты понимаешь. Я сказал, что ты не знаешь, что это за боль, но я ошибся, ты ведь знаешь, верно? Доктор сказал мне, что… Что ты делаешь.  — О чем ты? — Чонгук еще боится. Его ругали за это, говорили, что он неправильный, что так делать нельзя, но в то же время смеялись над ним, когда он пытался поправиться.  — Ты голодаешь, Гук. И ты очищаешься. У Чонгука глаза бегают, и ему сильно хочется куда-то спрятаться, он скрывает руки под одеялом. Его снова будут ругать. Хен недоволен, ведь недоволен?  — Я просто…  — Чонгук… Гуки, зачем ты это делаешь? Я не ругаю тебя, слышишь, вовсе нет, я просто хочу понять.  — Я… Разве я не некрасивый, хен? — Юнги уже слышал этот ответ. Слова точно такие же, один в один, и у него на глазах выступаю слезы. — Я хочу кому-то нравиться, я не хочу, чтобы надо мной смеялись, я хочу нравиться хотя бы себе…  — Ты ошибаешься в этом, Гуки, — Юнги протягивает руку, предлагая Чону дать свою в ответ; тот медлит, но медленно высовывает пальцы из-под одеяла, и Мин хватается за хрупкие косточки. — Посмотри. Ты очень худой. Очень, понимаешь? Посмотри на свои пальцы и посмотри на мои. Ты видишь это?  — Но хен… Хен всегда красивый.  — Ты считаешь меня красивым? Чонгук вспыхивает, осознав, что он сказал, но в ответ на вопрос смущенно кивает.  — Я выгляжу толстым?  — Нет, хен, вовсе нет, — Чонгук мотает головой. Это ведь неправда. Хен очень красивый, честно.  — Значит, ты можешь выглядеть как я? Весить столько же? У меня не такие тонкие руки, видишь? Ты можешь…  — Нет, нет, нет, — у Чонгука в глазах начинают скапливаться слезы. — Я не могу… Не могу. Хен просто красивый, а я… Ты этого не видишь? Хен, ты не видишь? Я недостаточно…  — Все, тс, Чонгук, перестань, — Юнги не хочет послужить причиной истерики. — Ладно, давай не будем сейчас об этом говорить, хорошо? Успокойся, пожалуйста. Чонгук только всхлипывает, но перестает разговаривать и плакать. Повисает молчание. Юнги тяжело вздыхает еще пару раз, не отпуская чонгуковой руки и пальцами поглаживая выступающие косточки. Чону неловко, но он не вырывается, чтобы не тревожить Мина.  — Знаешь, — наконец прерывает тишину последний. — У меня раньше был один человек… Парень. Мой парень. Его звали Кихен. Он классный, очень. Я сильно его любил. Он тоже был болен, анорексией. Чонгук хлопает глазами, распахивая рот и наверняка желая что-то сказать, но вовремя замолкает.  — Сначала он просто сел на диету, чтобы немножко скинуть, я думал, нет ничего серьезного, думал, что все в порядке. Потом он снова начал ограничивать себя в питании, все сильнее и сильнее. Конечно, я заволновался. Стал разговаривать с ним, убеждать, что он очень красивый, и знаешь, честно, я не врал. Он был очень красивым, невероятно красивым. Но он этого не видел, совсем. Болезнь затмила ему разум и затуманила глаза. Юнги замолчал. Говорить дальше — больно. Адски.  — Что с ним стало? — у Чонгука в глазах айсберги из боли и сочувствия, он сам крепче сжимает чужую руку.  — Он попал в больницу, его стали кормить через трубочку специальной смесью, но это не помогло… Теперь его больше нет. Чонгук распахнул испуганно глаза. Слова Юнги эхом стали отдаваться в голове. Больше нет… Больше нет… Нет… Нет… А меня, спрашивает себя Чонгук, меня тоже больше… Не будет?  — Я рассказал это не для того, чтобы ты боялся, — говорит Юнги, сжимая чонгукову руку и глядя ему прямо в глаза. — Я рассказал это для того, чтобы ты боролся с этим. И… Чтобы ты позволил мне помочь тебе. Я потерял Кихена, но я не могу потерять еще и тебя. Мысли о неправильном. Предательство. Юнги же предает любимого, разве не так? Почему-то все отступило на второй план. Может быть, Хосок прав? Юнги смотрит в чонгуковы глаза, думает о том, что они все же чертовски красивые, видит в них что-то, что было у Кихена, и вдруг отчетливо понимает, что не может, совсем не может позволить себе потерять еще и их. И еще, кажется, что Чонгук ему тоже нравится. Кажется, очень. Становится стыдно. За то, что произошло ночью после вечеринки, и за то, что было утром после этой ночи. Юнги так сильно хочет извиниться. Чонгук такого не заслужил.  — Хен… Прости.  — Простить?.. За что? — Юнги не понимает. Почему Чонгук извиняется?  — Прости за то, что я не Кихен. Теперь до Юнги доходит.  — Тебе не нужно быть Кихеном, чтобы я тебя любил. Чонгук распахивает глаза и приоткрывает рот в изумлении, не веря тому, что слышит. Хочет что-то сказать, но не успевает, потому что Юнги вдруг приближается, резко и неожиданно, и прижимается нежно и аккуратно, совсем не так, как раньше, к чонгуковым губам. Их первый осознанный поцелуй на вкус соленый, как слезы, и горький, как боль и избитая, покалеченная надежда, но Чонгук почему-то думает, что нет ничего прекраснее.