Красота в шрамах

Трудности начались вскоре после их третьего сеанса, потому что ничто на «Энтерпрайз» не длилось долго, а уж спокойная жизнь и подавно. К сожалению, основной проблемой стало не то, что Спок, по мнению Маккоя, был язвой и занудой, и не то, что Маккой, по мнению Спока, был нелогичен девяносто пять процентов времени. Нет, основной проблемой стало то, что Маккой понял — Спок не ошибался, когда назвал себя достаточно привлекательным. Началось все с каких-то мелочей, с еле заметных мыслей, пузырьками всплывающих в разуме в промежутках между медосмотрами, которые согласно предписаниям Звездного флота как раз начались в это время года. Раз уж они касались здоровья экипажа, Маккой им следовал, хотя и считал большую их часть дурацкой — проверка миндалин, серьезно? — так что во время этих медосмотров занимал разум другими вещами. К его большому удивлению и дискомфорту, этими другими вещами оказался Спок. А особенно раздражало то, что Спок был вообще не в его вкусе. В подростковые годы с Маккоем случалось кое-что очень неловкое. Что, впрочем, было ожидаемо, коли уж ты вырос на старомодном Юге и ты — бисексуал, кем и был Маккой. Поначалу это приводило его в ужас — еще до того, как он впервые поцеловал фермерского мальчишку или понял, что незнакомые парни боятся и не понимают его так же, как и он их, еще до того, как он научился поддерживать образ милого южного паренька. Джентльмены с Юга не бывают бисексуалами, и этот простой факт мотивировал больше, чем несколько совершенных им в жизни ошибок. Джослин, хотя и не была совсем уж ошибкой, потому что он искренне любил свою дочь и в какой-то степени жену, стала неким способом преодоления, его последней попыткой жить нормальной жизнью, попыткой угодить родителям, дедушкам и бабушкам. Эта попытка провалилась, когда они с одним летним интерном из его больницы подрочили друг другу в туалете. За этим последовал тяжелый развод и годы поисков, но в конце концов Маккой смирился с тем, что ему нравятся как мужчины, так и женщины, а также с тем, что у этих мужчин и женщин был определенный типаж. Этот типаж варьировался в зависимости от пола, что с учетом условий его взросления имело смысл. Женщины ему нравились темноволосые и зеленоглазые, миниатюрные, как Джослин, милые, изящные южанки; на женщине такого типа он мог бы жениться — он думал так даже после того, как уже давно бросил мечтать об этом. Мужчины же, которые ему нравились… больше походили на Джима — мускулистые и полные шарма, но так было до того момента, когда он познакомился с самим Джимом и понял, что его друг не является просто куском мяса. Была и еще одна проблема, связанная с его бисексуальностью, и заключалась она вот в чем: женщины были для того, чтобы любить, уважать и лелеять их, а мужчины — для секса. Он не мог представить, как использовать для секса Спока, и то желание, что внезапно охватило Маккоя как-то во время принятия душа, просто до чертиков его напугало. Спок был много кем, но уж точно не миниатюрной женщиной или белокурым и мускулистым куском мужской плоти. И тот факт, что Маккой все равно испытывал к Споку влечение, когда его мысли блуждали, не занятые чем-то конкретным, был очень, очень опасным. Ему нравился Спок, он наслаждался их спорами и пикировками и их… взаимопониманием. Ему нравился ум Спока, даже когда чертов вулканец оказывался прав, а сам Маккой — нет, ему нравился тот факт, что Спок доверяет ему настолько, что позволяет выполнять такую тонкую работу, нравился тот факт, что Спок неоднократно спасал ему жизнь… и ему нравилась спина Спока, и задница Спока тоже, и все это начинало становиться серьезной проблемой. Но Спок, очевидно, не уяснил послания, и вместо того, чтобы до минимума сократить время своего присутствия, начал… задерживаться. После пятого сеанса он остался до глубокого вечера, помогая перезаряжать гипошприцы. После шестого вернулся с подносом еды, потому что Маккой забыл поесть в промежутке между важными делами. Между седьмым и восьмым Спок заставил его смеяться, скорее всего, непреднамеренно, но это все равно было приятно и действовало на Маккоя освежающе и благотворно, словно густой, сладкий чай. После девятого сеанса Спок принес ему персиковый пирог из увольнительной на планете-рынке. Внезапная эпидемия андорианской кори не оставила части экипажа ни возможности, ни времени на увольнительную — в основном, персоналу Маккоя и ему самому. Упомянутый пирог был сладким и довольно странным по составу — реплицированные персики на самодельном корже, — но это было очень, очень мило… Потому что Спок не интересовался такими вещами и сделал это только ради него. А затем, после их десятого сеанса, Спок дал ему нечто куда лучшее, чем десерты или помощь в медотсеке, — он дал ему Джоанну.

***

— Ты спятил. — Доктор, данный факт поддается проверке. Маккой фыркнул, потому что этот или подобный разговор к этому моменту они вели уже третий или четвертый раз. — Неа. Нигде нет никаких записей, которые бы подтверждали, что безэмоциональное вулканское существование чем-то лучше, чем беспорядочные людские делишки. — Я не утверждал ничего подобного. Просто констатировал наличие доказательств того, что некоторая объективность, которой часто лишены люди, полезна для упорядочивания общества, и вулканская культура это отражает. Маккой ткнул его в спину, справа от девятого грудного позвонка (а всего грудных позвонков было четырнадцать, господи, вулканская анатомия была чертовски странной), а затем убрал руку, чтобы прикосновение не превратилось в ласку, которая бы вовсе не выглядела раздраженной. А потом все же ударил рукой по ближайшему подносу, потому что Спок порой все же чертовски его раздражал, хотя собственное подсознание и настаивало на необходимости мечтать о Споке во всем его длинноногом великолепии. — Есть разница между объективностью и бессердечностью! — Это лишь вопрос перспективы. — Точно. Я как-нибудь обязательно скажу пациентке, что в следующий раз будет выкидыш, и посмотрим, насколько хорошо все пройдет. — Персональная трагедия не подчиняется тем же правилам. — А персональный выбор быть остроухим роботом не определяет все общество! Люди могут быть объективными, но в большинстве случаев это не нужно. Маккой почти слышал, как Спок поднял бровь, и увеличил мощность излучателя, который держал в руке. Они были уже на финишной прямой, осталось максимум три сеанса, и спина Спока вновь станет гладким нетронутым холстом. «Черт, не думай так о ней!» — Это факт? — Остроумно, Спок. Но если ты попытаешься мне сказать, что непогрешим, я всем расскажу, что втайне ты белый и пушистый и мечтаешь найти свою истинную любовь. — Это будет крайне непрофессионально, доктор, — по непонятной причине дыхание Спока было тяжелым, но Маккой не особо пытался найти объяснение, зная, что в лучшем случае погрузится в мир фантазий, откуда не было возврата. Однако реальность была ненамного лучше, и Маккой, чересчур сосредоточившись на работе, заставил себя задать вопрос, на который не был уверен, хочет ли получить ответ. — Как продвигается, кстати? — Доктор? — Поиск девушки. — Это более не имеет значения. Маккой ему не поверил, потому что Спок много чего объявлял неважным и был при этом не слишком-то правдивым. Так что он громко вздохнул. — Спок, я твой врач. Я видел тебя обдолбанным и мямлящим, без сознания, в сознании и во всех промежуточных состояниях. Черт, я даже не раз видел тебя голым. Не стоит беспокоиться за свою гордость, которой ты, по твоим же словам, не обладаешь, потому что, честно говоря, вряд ли есть более неловкие ситуации, чем те, в которых я тебя уже видел. — Уверяю вас, я вполне доволен текущим положением дел. Маккой спросил бы, что это за положение дел, но та пара шрамов, которую он обрабатывал в этот раз, уже стала незаметной, а часы подсказали, что прошло пятьдесят восемь минут сеанса. — Окей, на сегодня все. Вряд ли ты захочешь помочь мне с парой дел перед уходом. Спок покачал головой, и Маккоя окатило разочарованием — черт возьми, он уже успел привыкнуть к помощи Спока. — Приношу извинения, доктор, но у меня встреча в главной научной лаборатории. Однако в свете наличия у вас свободного времени я хотел бы попросить принять один звонок от моего имени. Маккой машинально нахмурился, потому что личная просьба от Спока была таким же обычным делом, как пришествие через черную дыру спятившего ромуланца из будущего, но он все равно кивнул… потому что был хорошим другом. — Без проблем. Для чего еще нужны заклятые друзья? Спок передал ему ПАДД с уже набранным номером, и Маккой счел бы это странным, попросил бы объяснения, но Спок подозрительно быстро испарился. Так что Маккой лишь пожал плечами и попросил у связистов соединение, успев заметить только, что код номера относится к Южному Техасу. И его дыхание застряло в горле, когда на экране появилось знакомое, любимое личико. — Папуля! Она, его малышка, так изменилась с тех пор, как он видел ее в последний раз. Ее густые каштановые волосы были забраны в конский хвост, загар был сильнее, а веснушки проступали ярче, чем в то короткое время, когда они жили в дождливом Сиэттле. И она, разумеется, стала старше. Стала другой. Но по-прежнему смотрела на него так, будто он заменял ей целый мир, и Маккой еле удержался от слез. Еле удержался от того, чтобы броситься на поиски Спока, потому что тот лгал, организуя ему эту возможность. И если верить Джоанне, планировал это месяцами… с того самого момента, как Маккой упомянул, что потерял связь со своим ребенком. «Джентльмены с юга не втрескиваются по уши в своих инопланетных коллег. Ни за что!» Но пока его беседа с дочерью то замирала, то разгоралась вновь, пока они смеялись и шутили, наверстывая годы разлуки, он не мог перестать думать о том, что, скорее всего, уже это сделал.

***

Данное открытие не сделало жизнь Маккоя спокойнее, а скорее сильно ее усложнило, потому что теперь у него к этому прекрасному засранцу были чувства. Он мог еще смириться с дружбой, и даже порой с похотью, но признания, цветы, котятки… что там еще? Убиться о стену, вряд ли он такое вынесет. По какой-то причине это неизбежно возникшее отторжение казалось почти облегчением, потому что, в самом-то деле, кто они оба такие, чтобы построить в будущем нормальные отношения? Это невозможно, даже если бы Спок не дал ясно понять, что в конце концов собирается начать с кем-то встречаться. Встречаться с кем-то определенно женского пола. «Боже, мое подсознание в полной жопе». Настало время их следующего сеанса, и на протяжении всей процедуры Маккой без конца запинался, его руки подергивались, а качество работы было ниже среднего. Он был крайне раздражен. Спок хотел выглядеть идеально для кого-то в будущем. Спок хотел скрыть все следы полученного им опыта, и все из-за каких-то ошибочных убеждений, что это сделает его более привлекательным. Спок хотел измениться, но на это не было никаких причин, кроме самых пустых и поверхностных. Это излишнее раздражение преследовало Маккоя несколько дней, и оно лишь усилилось, когда в результате атаки на корабль его, не успевшего подготовиться, внезапно шарахнуло о переборку. Причиной этой атаки, без сомнения, стала очередная ошибочная попытка Джима помочь кому-то, кто предпочел бы лучше сдохнуть от голода, чем принять помощь от человека. К несчастью, осведомленность о причине нападения не облегчила резкой боли в ушибленном плече и не смягчила жесткого удара по голове, как не помогла рваной ране на плече Кристины и прочим травмам у медперсонала. Атака завершилась, но боль по-прежнему мучила его, и он даже не мог принять предложение Кристины дать ему обезболивающее и осмотреть ушибленные места, потому что она сама была на грани слез, и он не мог так поступить с дамой. Так что он делал бодрый вид, пока Кристина не ушла, чтобы наконец прилечь и дать отдых своему бедному телу, оставив Маккоя работать за них обоих. И когда в конце концов он остался один, его руки почему-то дрожали. — Твою мать! — поднос с грохотом упал, и Маккой дернулся следом, тщетно пытаясь поймать медикаменты — редкие и дорогостоящие медикаменты, — чтобы они не провалились сквозь решетчатый металлический пол. Но было слишком поздно, и, полный гнева, раздражения и досады, он запустил поднос через всю комнату, отчего лишь сильнее разболелось плечо. Маккой попытался встать, но не смог подняться с пола и проклинал себя — и заодно все на свете — за то, что отказался от предложения Кристины посмотреть его плечо сразу же после ушиба. Гребаное джентльменство в этот раз сослужило ему плохую службу. Упав вновь, он приложился рукой о стойку и зарычал. — Твою в бога душу мать через колено! — эхом разнеслось по лазарету, и, конечно же, в этот самый момент дверь открылась и на пороге появился Спок. — Любопытное выражение, доктор, — он немного помолчал, а затем поинтересовался: — Вы способны встать? — Я в порядке! — в доказательство Маккой кое-как поднялся, хотя и понимал, что предпринимаемые усилия выдают его состоянии сильнее, чем если бы он остался на полу. — Что ты тут вообще забыл? Тебе не было назначено на… бог мой, что, уже полночь? Что же я делал последние шесть часов? — Уверяю вас, доктор, что не имею ни малейшего представления. Вам требуется помощь? Маккой вздохнул. — Нет. Он не удивился предложению — за последние несколько недель Спок каким-то образом стал в медотсеке своим. Он регулярно заглядывал в лазарет, чтобы убедиться, что Маккой поел (в своей обычной надменной манере напоминая ему о необходимости приема пищи), или чтобы помочь с более приземленными, рутинными делами — перезарядить гипошприцы или нагреть густые медикаменты, чтобы уменьшить их вязкость и облегчить применение. Маккой готов был поклясться, что в присутствии Спока сердце бедной Кристины начинало биться втрое чаще. Конечно же, тот делал вид, что не замечает ее затруднений, хотя порой, казалось, проявлял странную осведомленность о затруднениях самого Маккоя. Вот как сейчас. — Вы говорите неправду, доктор. Вы получили травму во время сегодняшней атаки на корабль. Маккой совершил ошибку, пожав плечами. Он поморщился. — Просто ушиб плечо. Немного ноет — потянул мышцы, и больше ничего. — Разве вы не врач? — в голосе Спока звучало неодобрение, и Маккой от души скривился, не в силах принять эту скрытую заботу. — Слушай, ты, остроухий… — Прошу вас, доктор, присядьте и позвольте мне оказать вам помощь. — Отлично, — Маккой сел на ближайшую биокровать, не озаботившись спросить, как же Спок собирается ему помогать. И это тоже было ошибкой — он понял это в ту самую секунду, как на его плечи легли ладони Спока. — Эй! — он дернулся прочь, едва успев понять, что Спок садится на биокровать позади него. То выражение лица, которым Спок сопроводил его слишком бурную реакцию, заставило Маккоя почувствовать себя еще более по-идиотски. Как будто ему нужна была помощь! Но, черт побери, он не ожидал, что Спок к нему прикоснется, тем более без предупреждения. Он был готов к чему угодно, но не к ощущению этих тяжелых, длиннопалых рук на своей спине. — Прошу прощения, доктор. Я лишь пытался применить вулканскую нейропрессуру. — Я так не умею. Никогда не получалось. Эта техника требовала расслабления и одновременно высокой ментальной дисциплины, и хотя Маккой не был согласен со словами Спока о людях в целом, лично он сейчас испытывал с этим определенные трудности. Спок просто поднял бровь. — Я осведомлен об этом. Это упрощенная версия, вариант человеческого массажа. — Ты предлагаешь помассировать мне спину, — перевел Маккой. Похоже, его жизнь только что совершила неожиданный вираж в ирреальность. — Это облегчит боль, доктор. А еще это, скорее всего, щедро плеснет масла в огонь его гребаных фантазий. Маккой знал, что ему лучше отказаться, принять обезболивающее, сказать Споку какую-нибудь гадость и пойти заняться своей ночной работой. Но, как ранее сказал Спок, он не был самым логичным существом на свете. Маккой снова сел прямо и замер в напряженном ожидании. Спок придвинулся ближе, положил руки ему на плечи, а ноги — по обеим сторонам его ног, сильные бедра коснулись его собственных, хотя Маккой тщательно следил, чтобы не прижиматься к Споку нижней частью тела. Если тот попросит снять рубашку, это, скорее всего, прикончит его на месте. Но когда руки Спока начали разминать его спину, Маккой забыл об их позе… по большей части. «А он в этом хорош». Мимолетная мысль растворилась в круговых движениях пальцев, в бешеном стуке его собственного сердца и в том неожиданном факте, что в штанах образовалась отчетливая выпуклость. Этим рукам, этим чертовым прекрасным рукам потребовалось меньше минуты, чтобы полностью его размазать. «Это плохая идея». Он хотел быть Споку другом, искренне хотел, подсознательно или нет, но когда Спок холодно отвергнет его, их взаимоотношения будут убиты в зародыше. Не будет дружбы, даже такой сомнительной, какая у них есть сейчас. Не будет товарищества. Он больше не увидит Спока полуголым. Черт, Спок может даже запросить другого врача и будет полностью в своем праве. Это была плохая идея, как ни посмотри. А затем Спок придвинулся к нему на миллиметр ближе, и крутящаяся в мозгу мантра «плохая-идея, плохая-идея, плохая-идея» растворилась. Маккой обернулся, сбивая заботливые движения, и сгреб Спока за талию. Наверное, Маккой при этом его толкнул и в ответ получил такой же толчок от потерявшего и без того неустойчивое равновесие Спока — они оба свалились с не рассчитанной на двух взрослых мужчин биокровати и приложились головами об пол. Маккой должен был сказать что-то вроде «Ай, черт побери, Спок!» и попытаться подняться. Но вместо этого он выпалил «Хорош дразнить!», вжимаясь в пол возбужденным членом и отчаянно надеясь, что Спок этого не заметил. Спок выглядел так, будто не слишком-то удивлен ситуацией в целом, и Маккой обязательно задумался бы об этом, если бы плечо не пульсировало болью — на Спока он приземлился или на пол, разницы особой не было — и если бы он не припомнил, что Спок, кажется, ударился при падении головой. Он был врачом, а потому сумел отвлечься от снедающего его жуткого смущения. — Как голова? Как зрение? — В норме. Доктор… — Помолчи, — Маккой был уверен, что если Спок ничего не скажет, то будет легче игнорировать все произошедшее. Он был только рад, что не успел сделать ничего, за что мог бы себя корить. Но он был на волосок от того, чтобы поцеловать Спока, и тот знал это. Только Спок, конечно же, не мог промолчать. — Доктор, в этот раз вы желали бы вступить в сексуальное взаимодействие? Вот этого он вообще никак не ожидал, что и повлекло за собой один из самых красноречивых ответов в его жизни: — Хм. Здесь? — с ним было что-то серьезно не так, если уж первым, о чем он побеспокоился, рассматривая поступившее предложение, стало месторасположение. И что-то было серьезно не так со Споком, потому что он даже глазом не моргнул. — Если вы пожелаете. — Должен признаться, я ожидал от тебя другой реакции на… это, — этим был стояк, неожиданно прижавшийся к бедру Спока, хотя Маккой и не мог вспомнить, чтобы он двигался. Едва осознав это, он начал отползать. — Нецелесообразно, доктор. «Зови меня Леонард». Он почти произнес это, но удержался. Пусть он и запал на колючего ублюдка, но попросить звать себя по имени — это совсем другое дело. Уже очень давно никто не называл его Леонардом. Это могло все изменить. Так что Маккой просто медленно кивнул и, поднявшись, поковылял в сторону ближайшего шкафа, где хранились, как говорила Кристина, средства «специального» назначения. Внутри шкафа располагались аккуратные ряды одобренных Звездным флотом спермицидов и противозачаточных, ассортимент вакцин против всевозможных венерических заболеваний, какие только мог подцепить Джим, и три дюжины маленьких пузырьков с гипоаллергенной смазкой. Он схватил один, а к тому времени, как обернулся обратно, Спок уже полностью разделся и теперь лежал — боже милостивый — лицом вниз на своей биокровати. Маккой поморщился, потому что в его голове уже сложилась определенная картинка того, как все должно происходить, и в нее не вписывалось то, что он набрасывается на лежащего ничком Спока. «Мной ты тоже можешь управлять, ублюдок». А разве не так? Хладнокровный и собранный Спок делает ему предложение, получает согласие и позже смеется над этим. Что ж, Маккой не доставит ему такого удовольствия. Он ткнул Спока в бок, и тот не сдержал быстрого выдоха. — А ты не думаешь, что все должно быть не так? Не хочу нарушить какое-то вулканское табу и все такое. Маккой тут же осознал всю нелепость произнесенных слов, но ему сейчас явно не хватало ясности мышления, чтобы удержаться от болтовни. Спок, несмотря на свои многочисленные недостатки, был очень силен, и мысль о нем, вот так добровольно подставляющемся кому-то, была… Охренительно возбуждающей, если честно. Но еще вызывала беспокойство, потому что Маккой никогда… ну, не то чтобы никогда, но не так… ладно — ни с кем из тех мужчин, что становились его партнерами на одну ночь. Дело никогда не заходило дальше минетов и дрочки, и Маккоя это устраивало, потому что он, как врач, осознавал, что случайный анальный секс влечет за собой больший риск различных инфекций и повреждений, чем другие виды сексуальной деятельности. И вот теперь Спок так небрежно предлагал ему это. — Доктор, когда-нибудь нам следует подробно обсудить различные аспекты вулканской культуры, раз у вас сложилось убеждение, что в последние несколько тысяч лет нас волновали столь личные вопросы. «Да уж». Маккой не сказал ничего — слишком был впечатлен споковским эквивалентом «заткнись и давай трахаться», к тому же он так давно не обсуждал ни с кем «личные вопросы». Слишком давно. Каждую секунду промедления он боялся, что взорвется, и все в Споке — от того, как он, явно возбужденный, неторопливо терся о биокровать, до того, как наливалась зеленью кожа на его загривке — медленно сводило Маккоя с ума. Да кому вообще есть дело до того, что Спок, очевидно, не настроен на прелюдию, или того, что он так ни разу и не обернулся? Уж точно не Маккою. «Врешь». Эта мысль проскользнула незамеченной, Маккой был слаб перед искушением, а Спок прекрасен — раскинувшийся перед ним, словно воплощение самых непристойных фантазий, приглашающе раздвинутые ноги подчеркивали твердые ягодицы и темные завитки волос между бедер, спускающиеся к скрытому под ними члену. Его колени сильнее вдавились в матрас, и ленивые движения перешли в откровенные толчки. Маккой никогда в жизни не раздевался так быстро. Крошечное отверстие входа манило, умоляя познать тугой жар, смыкающийся вокруг его пульсирующего члена, звало вбиться в это гостеприимное тело, в упругую задницу. Наверное, в первый раз с тех пор, как Маккой стал взрослым, он хотел этого, хотя рациональная часть разума и уговаривала его воздержаться. «Ты знаешь это тело, — вкрадчиво шептал ему внутренний голос. — Ты бывал в нем минимум раз в год во время медосмотров. Это будет словно возвращение домой…» Маккой знал, что те медосмотры были совсем другим делом, что в этот раз уровень взаимодействия между ними будет совершенно другим, и это пугало его. Но он уже протянул руку и провел большим пальцем по сморщенной оливково-зеленой коже входа, понимая, что одновременно со страхом его одолевает и нетерпеливая жажда. Спок делал это потому, что… хотел его. По какой-то причине Спок хотел его. Крышка флакона со смазкой открылась с громким чпоком. Маккой внимательно наблюдал за Споком в поисках хоть каких-то признаков сомнений, страха, напряжения, но не находил ничего — спина, на бледной коже которой веснушками выделялись оставшиеся шрамы, была все так же расслаблена. И когда Маккой протянул руку и коснулся свежих следов, оставшихся после их последнего сеанса, он содрогнулся от чего-то большего, чем просто желание. «Больше никогда, Спок. Больше никогда не попадай в аварии. Мне наплевать на шрамы, но, черт побери это все…» Маккой торопливо отдернул руку, испугавшись, что эта гребаная заботливая мысль выдаст его, и сделал то, что должен был уже давно — громко приказал компьютеру запереть дверь своим персональным кодом. А затем отдал команду повторно, потому что при взгляде на прекрасное, ждущее его тело забыл, что уже сделал это. Спок по-настоящему усмехнулся — сухим, хриплым смешком. — Доктор, если вы запрете дверь в третий раз, у кого-нибудь могут возникнуть подозрения. Маккой кивнул, проводя скользким пальцем между бледными, мускулистыми ягодицами. При касании холодного любриканта Спок напрягся, чувствительный к прохладе, и Маккой отругал себя за то, что не согрел смазку в ладонях. Он поспешил исправиться и перестарался, выдавив слишком много и изгваздав себе все руки, но устроенный им беспорядок с лихвой окупился, когда он коснулся разгоряченной плоти Спока, и тот издал одобрительный звук. Маккой нерешительно кружил пальцами у входа, остатками разума впитывая ощущения, зная, что температура тела вулканцев чуть выше человеческой, и задаваясь вопросом, насколько прохладным он кажется Споку. Но самому Маккою казалось, что его тело в огне, и он едва смог ответить на комментарий Спока. Едва смог припомнить, что тот вообще что-то сказал. — Да, да, они… мы же не хотим, чтобы нас кто-то… «Вот тебе и самообладание». Мысль была насмешливой, но Маккой отмахнулся от нее, толкнувшись глубже одним пальцем, и тело Спока приняло его, раскрываясь, словно подарок из обертки. — …видел? — в голосе Спока звучало веселье, и Маккой хотел отпустить замечание о том, что компьютеры не веселятся, но тут Спок невероятно широко раздвинул ноги, и между мускулистых бедер Маккой увидел его аккуратную мошонку и возбужденный член, вжимающийся в голубую простыню. — Вас это так беспокоит, доктор? Меня — нет. — Ты имеешь в виду, что не возражал бы, если бы кто-то?.. — Маккой не смог договорить, слишком захваченный воображаемой картиной, его палец имитировал движения томящегося ожиданием тела. Если бы кто-то и появился в это время в лазарете, то это была бы медсестра, может, даже Кристина. Она бы увидела их — лежащего на кровати Спока и Маккоя, толкающегося пальцем в тело, о котором она столько грезила… «Кристина жутко на меня разозлится». Мысль всплыла в его разуме, но Маккой не обратил на нее внимания — он был занят, сильнее смачивая пальцы смазкой и оставляя блестящие следы на коже Спока. Вновь сосредоточившись на мягко растягивающемся анусе и рвано дыша, он добавил еще один палец, тугие мышцы идеально сжались вокруг него. Прямо тут, под его взглядом… Спок повернул голову и посмотрел на Маккоя своими темными глазами. — Полагаю, что в такой момент я буду не в состоянии это заметить, доктор. Маккой не мог понять, как ему удалось удержаться, как ему вообще удалось нащупать пальцами чувствительное местечко внутри тела Спока. Он был врачом, черт подери, и знал строение тела лучше, чем какой-нибудь малоопытный любовник, но сейчас он не чувствовал себя профессионалом. Да и любовником тоже особо не чувствовал. Но он тут же забыл об этих, может, даже имеющих смысл мыслях, когда Спок выдохнул «Доктор» и толкнулся навстречу пальцам Маккоя, вбирая их по вторую фалангу. Свободной рукой Маккой коснулся его поясницы, погладил, и Спок издал нетерпеливый звук. С влажным хлюпаньем Маккой вынул пальцы и застонал, представив, как тугая, горячая плоть Спока сомкнется вокруг его члена. Он же цивилизованный человек, джентльмен… этой мысли хватило, чтобы он вспомнил о необходимости пройтись скользкой ладонью по своему пульсирующему члену, смазывая, а затем направил его, гладко и медленно толкаясь вперед. Как только плотный, мягкий жар окутал его, Маккою пришлось остановиться и зажмуриться, он просто должен был это сделать, чтобы насладиться ощущением своих бедер, вжимающихся в упругое тело, своих пальцев, впившихся Споку под ребра, и этого тугого кольца мышц, гостеприимно раскрывающегося навстречу с каждым его толчком. Маккой потерял счет времени, и сам знал это. Он словно попал в какой-то особый рай, где кто-то наподобие Спока выгибался под ним — в рай, которого он, возможно, не заслуживал. Но в его фантазиях никогда не было ни запаха секса, ни смешанного со смазкой пота, облегчающего скольжение — так что это, по-видимому, происходило на самом деле. Должно было происходить на самом деле, потому что он никогда не осмеливался даже представить, как трахает Спока на одной из биокроватей — от одной мысли о таком он краснел, поскольку игры в доктора не были в его вкусе. Но Спок, похоже, оценил действия Маккоя: его руки, до этого аккуратно сложенные на постели, с силой стиснули матрас и — если Маккоя не обманывало зрение — металлическую раму кровати. А затем Спок внезапно издал громкое шипение, Маккой на миг встревожился при виде его нахмуренных бровей и зелени, залившей скулы до самых ушей, но затем прислушался и различил слова — явно на вулканском. Спок настолько потерял голову, что, задыхаясь, бормотал что-то по-вулкански. Маккой снова застонал, непрошеные слова сорвались с его губ: — Так узко, так классно, Спок. Люблю быть в тебе, люблю чувствовать тебя так, я о тебе позабочусь, родной… Спок не открыл глаз, но угол поворота его головы позволял увидеть, как губы еле заметно изогнулись в улыбке. И это было лучшее, что Маккой видел в своей жизни. Даже лучше, чем… но он не успел додумать. — Нет, доктор. Это я позабочусь о вас. Маккой не знал, что это значит, и ему было плевать, потому что Спок сжался вокруг него, а рукой сжал собственный член, резко подаваясь бедрами навстречу толчкам, и Маккой кончил, с запозданием подумав о том, что они испачкают простыни.