Благородные враги

Следующим утром ПАДД содержал новый сюрприз. «Леонард, медицинский форум Звёздного флота содержит детальные, продолжительные и порой не слишком сдержанные обсуждения этичности спасения вами ромуланского захватчика. Во время гамма-смены у нас непродолжительное время была стабильная связь с командованием, и я скачал часть этих обсуждений. Вы обнаружите, что у вас есть поддержка. Спок». В этот раз Леонард как следует оделся и сел читать за стол. Их удалённость от штаба Звёздного флота подразумевала, что возможность доступа к базам данных в режиме реального времени выпадала редко и приходилось довольствоваться предварительно скачанной информацией. Он не знал об этих обсуждениях. Леонард принялся быстро листать комментарии. Они вращались вокруг медицинской этики в военное время в свете эскалации «полицейских акций» с Ромуланской империей в общем и печально известного инцидента с доктором Маккоем и ромуланским захватчиком в частности. Леонард сглотнул, чувствуя поднимающуюся тошноту. Приятно было узнать, что любой член медкорпуса Звёздного флота знал в подробностях о его позоре. Он долгое время невидяще смотрел на странный светильник Спока для медитаций, заворожённо наблюдая за мерцанием крошечного огонька, прежде чем наконец-то заставил себя по-настоящему взяться за чтение комментариев. И был удивлён, обнаружив, что больше половины комментаторов защищали его действия, порой даже очень яростно. Вскоре он с головой утонул в деталях самых разных комментариев, и в его мозгу уже начал формироваться образ исследовательской работы на тему того, как теоретические этические вопросы воплощаются в реальности современной зоны боевых действий. В итоге к обеду он отложил эту идею в сторону, чтобы дать ей какое-то время вызреть, и удивился, обнаружив, насколько голоден. Во время еды он принялся за чтение забытых медицинских журналов, которые Спок нашёл, пока обновлял его резюме. Вернувшись, Спок застал его стремительно печатающим на двух ПАДДах одновременно — на одном был список его разногласий с различными авторами, а другой содержал перечень новых лекарств, методов и процедур, которые Леонард нашёл для себя полезными. — Ваш день был продуктивен? — спросил Спок, протягивая ему неизменную чашку чая и, как обычно, коротко касаясь запястья костяшками пальцев. Всё это ощущалось до странного по-домашнему. Леонард обнаружил, что наслаждается тихим спокойствием его присутствия, и снова задумался о том, что Споку может не доставлять удовольствия возвращаться домой, когда там присутствует кто-то ещё. Было довольно неприятно осознавать, что три дня отдыха и восстановления сил в этом странном тёплом убежище почти подошли к концу — утром ему нужно будет вернуться на дежурство. При мысли об этом по позвоночнику пробежала дрожь. — Леонард, почему вы избегаете капитана Кирка? Прямота вулканца сбивала с толку. Он действительно не хотел говорить о Джиме и начал торопливо подыскивать что-нибудь, что отвлекло бы Спока от этой темы. Его разум уцепился за вопрос, который он задавал себе снова и снова весь день напролёт. — Сначала скажи-ка мне кое-что. Почему я в твоей каюте? Вряд ли это твоя стандартная процедура для всех морально разбитых членов экипажа. Иначе у тебя тут уже жила бы небольшая деревня. Спок сложил руки за спиной. Это была его официальная поза. Леонард начал подозревать, что он также принимает её, когда чувствует себя некомфортно. — Вы привели вашу каюту в непригодное для проживания состояние. — Угу, было дело, — воспоминания Леонарда о том вечере всё ещё были туманны, но он думал, что вряд ли там было чем гордиться. — Но там же в основном было битое стекло, так? Сама каюта не пострадала. — Нет, и сейчас она приведена в порядок. Стоимость её уборки будет удержана из вашей зарплаты, а в ваше досье будет внесена запись об этом инциденте. Леонард пренебрежительно махнул рукой. — Если всё кончится только этим, то мне чертовски повезло, и я это знаю. Но ты уклоняешься от темы. Почему я здесь? Плечи Спока напряглись. Леонард с тайной радостью подумал, что ему всё лучше удаётся читать якобы бесчувственного вулканца. — Когда во время вашей попытки ударить главу службы безопасности я поймал ваше запястье, я получил доступ к потоку ваших мыслей. Контактная телепатия не позволяет читать мысли, как книгу, но она даёт общее впечатление о текущем психическом состоянии и может считывать сильные эмоции. Они смотрели друг на друга, и Леонард задался вопросом, что же «читал» Спок каждый раз, когда касался его запястья. — И какие эмоции ты обнаружил? — Суицидальные. — Ну, это чуток преувеличено. — Вы хотели уйти, верили, что заслуживаете смерти. Вы сомневались, что способны убить себя самостоятельно, но были готовы поставить себя в положение, когда за вас это сделает ромуланец. Леонард уставился на него, пытаясь обуздать мечущиеся мысли. — Ну, я на самом деле не имел этого в виду. Спок, мне не требуется надзор, как потенциальному самоубийце. Человеческие эмоции могут вспыхивать чрезвычайно сильно, особенно усиленные адреналином и страхом. Но это не значит, что эти эмоции показывают истинное положение вещей. — Если моя оценка ситуации была ошибочной, я приношу свои извинения. Разумеется, вы вольны вернуться в свою каюту, как только пожелаете. Полная безэмоциональность голоса Спока пробудила в Леонарде подозрительность. — Ну, ты в чем-то был прав, — он колебался. Леонард ненавидел говорить о своих проблемах, но за последние три дня Спок сделал для него так много, что заслужил больше, чем уклончивые отмазки. — Мне действительно нужна была помощь. И, может, нужна до сих пор. Последние несколько дней просто перевернули для меня мир. И сидеть под замком в твоей каюте было вовсе не неудобством, — он слабо улыбнулся. Мраморно-неподвижные черты Спока чуть смягчились. — У меня уже были причины для беспокойства. Двое ваших сотрудников пришли поодиночке ко мне, чтобы выразить свою тревогу по поводу вашего состояния и неуверенность в том, какие действия им следует предпринять. Вы выглядите удивлённым, Леонард. На этом судне есть люди, которым не безразлична ваша судьба. Леонард смотрел на него во все глаза. Спок колебался. — И среди них не только ваши подчинённые. Но вы не облегчаете нам задачу оказать вам помощь. Когда я коснулся вас, я почувствовал хаотическую смесь несчастья и ненависти к себе, в основе которых лежало глубокое одиночество. Мне знакомо бремя одиночества. Леонард смотрел вниз на свои собственные руки. Ему не нравилось, когда его эмоциональные слабости вот так вытаскивают на свет. Перемена темы разговора сработала не совсем так, как он надеялся. — Леонард, я осведомлён, что немотивированные эмоциональные состояния могут быть результатом изменений в химии человеческого мозга. Могу я узнать, вы рассматривали такой вариант? — Ты хочешь сказать, что у меня клиническая депрессия? Я врач, Спок. Мне бы это пришло на ум, — Леонард глубоко вдохнул, пытаясь взять себя в руки и используя сарказм в качестве обороны. — Мы регулярно проводим проверки медперсонала, и в моих показателях нет ничего, выходящего за рамки. Иногда жизнь просто отстой, мать её. У меня есть причины быть несчастным, — он внезапно осознал, что за эти три дня ни разу не подумал о том грёбаном письме и даже не знал, где оно сейчас. — Спок, когда я здесь очутился, в кармане моих штанов кое-что было… Тот жестом указал на полку рядом с пищевым синтезатором. — Всё содержимое тут. Рядом с несколькими экстренными гипо лежал грязный, мятый кусок бумаги. Леонард взял его в руки, сразу же вспоминая свою старую привычку нервно сворачивать и расправлять его вновь. Спок внимательно наблюдал за его действиями. — Знаешь… — начал Леонард. Он никому об этом не рассказывал. Это было куда хуже, чем говорить о Джиме, но ему внезапно пришло в голову, что едва он вернётся на свой пост, этот свободный доступ к Споку будет для него потерян. Возможно, это его последний шанс попросить о помощи. — Знаешь, ты мне очень помог в последние несколько дней, не могу даже сказать, насколько. Но, при всей твоей доброте, в Звёздном флоте для меня нет будущего. Вот, что командование обо мне думает, — и прежде, чем потеряет самообладание, он сунул письмо в руки Споку и отвернулся, невидяще глядя на свирепый изгиб висящего на стене кинжала, чтобы только не смотреть, как Спок читает письмо. Он знал наизусть каждое слово. Фразы всплывали перед его глазами, как и каждый день с того момента, как он получил это послание. »… позор Федерации… предательство всего, за что боролись и погибли наши люди… плевок в лицо всей уничтоженной вулканской расы… … вы мне отвратительны…» — Леонард, вы сообщили об этом? Леонард развернулся и был шокирован проявившимся на лице Спока гневом. — Сообщил? — Со стороны офицера совершенно недопустимо подвергать подчинённого критике подобным образом. Если бы капитан Кирк или вы сами поступили бы так с кем-нибудь на корабле, я подал бы об этом рапорт. Это основание для строгого выговора! — Не думаю, что адмиралу могут объявить выговор, Спок. И важно то, что именно он обо мне думает, а не то, в каких выражениях. Чёрт, я думал, что нравлюсь ему, — Леонард пристально смотрел в пол, пытаясь справиться с резью в глазах. Спустя столько времени это письмо всё равно причиняло ему боль. — То, в каких выражениях оно написано, имеет значение, Леонард. Хотя вулканцы не испытывают необходимости приукрашивать критику благожелательными комментариями, как это делают люди, мы также не считаем нужным сопровождать её гневом. Не могу поверить, чтобы адмирал Пайк обращался к вам подобным образом. У меня также было впечатление, что он благоволит вам. Единственной причиной, почему он всё ещё способен ходить, было ваше мастерство хирурга незамедлительно после его спасения от Нерона. Это письмо не похоже на него. Это нелогично. — Забудь, Спок, — Леонард улыбнулся ему дрожащими губами. — Просто мнение одного человека, да? Ну так… я, наверное, пойду к себе. Ты уже три ночи не спал! — Как вы знаете, вулканцам требуется меньше времени на сон. И для этой цели прекрасно послужит мат для медитации. Отправляйтесь в постель, Леонард. Вы можете уйти к себе утром, — Спок мягко коснулся его запястья, направляя его к кровати. С сомнением взглянув на тонкий и жёсткий мат для медитации, Леонард повиновался. Он подозревал, что ещё какие-то мотивы Спока так и остались нераскрытыми, но не смог сопротивляться желанию провести ещё одну ночь в тепле и заботе. Засыпая, он думал о той странной фразе Спока насчёт бремени одиночества. Возможно, это было робким началом дружбы, которая пойдёт на пользу им обоим.

***

Леонард замешкался у входа в лазарет, дрожа от царящего вокруг холода — он внезапно испугался, что, стоит войти, и его снова затянет в болото несчастья. Он рефлекторно хлопнул по карману, где носил с собой письмо так долго, что оно превратилось в своего рода антиталисман. Но Спок не вернул ему письмо. Может, это и к лучшему. Просто мнение одного человека. Он расправил плечи и решительно вошёл в медотсек. Его подчиненные бросали на него настороженные взгляды, и Леонард спросил себя, кто же давал его людям ту поддержку, которую так непостижимо предложил ему Спок. Очевидно, что не он сам. Может, ему нужно что-то с этим делать? После того, как он вошёл в курс дел в медотсеке за прошедшие три дня — ожоги третьей степени от взрыва в инженерном, сломанная в результате чересчур энергичного спарринга в спортзале рука, обычный набор вызванных стрессом болей в головах и желудках, бесконечные просьбы об антидепрессантах, транквилизаторах и стимуляторах, просто чтобы продержаться, — Леонард устроил личные консультации с каждым подчинённым, неловко предлагая им хотя бы часть той поддержки, что получил сам. Вряд ли у него это получилось — Леонард никогда не сомневался в навыках своего персонала — но они, казалось, были благодарны за возможность поговорить. Он заставил себя пойти на обед в столовую, а не прятаться в своём кабинете. Пока он топтался на месте с подносом в руках, решая школьную дилемму, какой стол осчастливить своим нежелательным присутствием, Чехов помахал ему рукой. Жизнерадостный навигатор, казалось, был искренне рад его видеть и тут же начал жаловаться на то, что Леонард давно не поднимался к ним на мостик и совсем забыл о своих друзьях там, наверху. Он был увлечён приятной болтовнёй с Чеховым, когда в коммуникаторе раздался голос Ухуры: — Доктор Маккой, вы должны немедленно встретиться с капитаном в его кабинете. Леонард оставил свой обед и, уже заранее беспокоясь, направился к турболифту. Почему так официально? Чего хочет капитан? Когда перспектива встречи лицом к лицу с Джимом стала столь неловкой? Он вошёл в небольшое помещение и обнаружил, что это была не просто встреча с Джимом, а кое-что намного хуже. Капитан сидел за своим столом, Спок стоял сбоку, аккуратно сложив руки за спиной, а на экране был адмирал Пайк. Все трое выглядели рассерженными: Кирк в очевидной ярости, Пайк напряжён, Спока выдают лишь слегка раздувающиеся ноздри. — Дайте нам минуту, адмирал. Тот кивнул, и Кирк отключил звук на экране, позволяя адмиралу видеть их, но не слышать. Спок заговорил первым. — Доктор Маккой, я счёл своим долгом сообщить о переданном мне письме капитану и его посредством — адмиралу Пайку. Леонард в ужасе уставился на него. Так вот чем это всё было? Долгом? Те дни, полные спокойствия, вечера заботы и бесед, те робкие ростки чего-то, о чём Леонард осмелился думать, как о дружбе. Это всё было лишь потому, что долг первого офицера предписывал заботиться об экипаже? — Я сказал тебе это по секрету, ты, ублюдок, — рявкнул он. — Как ты посмел делиться этим налево и направо? Это не твоё чёртово дело! Лицо Спока застыло, приобретая неподвижность мрамора. — Мистер Спок, вернитесь на мостик. Мне нужно минутку поговорить с Боунсом.  — Капитан. Доктор, — Спок с ледяным выражением лица на дюйм склонил голову и покинул кабинет. Леонард смотрел, как он уходит, и не мог объяснить, почему ему так болезненно горько от вмешательства Спока. Неужели он был всего лишь ещё одним заданием в списке дел первого офицера? Заданием, которое нужно оценить, выполнить и затем убрать прочь, пометив, как выполненное? Неужели возникшая между ними близость была лишь плодом сверхэмоционального воображения Леонарда? — Успокойся, Боунс. Спок должен был это сделать. Ты должен был это сделать, как только получил чёртово письмо. Ты должен был… — Но ты знал об этом! — перебил его Леонард. — Я что? — Ты знал. Ты с ним согласился! Я тогда спросил тебя о Пайке, и ты сказал, что он единственный в командовании, кто может отличить жопу от пальца. Ты сказал, что мнение Пайка — золото, а изо рта остальных вылетает лишь дерьмо. Кирк замялся, словно пытался вспомнить, что и почему говорил. — Ну да, я говорил о военной стратегии и необходимости погони за врагом в нейтральной зоне. О том, что надо давать ромуланским рейдам силовой отпор, а не просто проводить эти идиотские «полицейские акции». Я не имел в виду это сраное письмо! Я, блядь, первый раз о нём слышу! Ты поэтому неделями меня избегаешь? — Я не… — Леонард колебался. Он не попадался Джиму на глаза, так как думал, что Джим хочет именно этого. Теперь, оглядываясь назад, он начал думать, что его выводы оказались не столь однозначными. — Боже, блядь, Боунс, ты мог бы попробовать поговорить со мной! Слушай, Пайк сам всё объяснит, и ему, черт дери, придётся хорошенько постараться. Но нам с тобой тоже нужно будет поговорить. Только не сейчас. Мы на подпространственном канале с быстрой обратной связью, и у нас мало времени. За ужином? Сегодня в моей каюте. Как в старые добрые времена. Леонард неохотно кивнул. Старые добрые времена, казалось, миновали целую вечность назад. Он не хотел разговаривать с Джимом об этом. И с Пайком тоже. Джим включил звук на экране и вышел из кабинета. Леонард стоял навытяжку, старательно глядя в точку где-то над плечом адмирала. Несмотря на слегка несвязные уверения Джима, он действительно не хотел, чтобы адмирал высказал ему прямо в лицо то, что о нём думает. Он восхищался Пайком. Уважал его. Этот человек в одиночку отправился на «Нараду», без колебаний и протестов отправился навстречу неизбежным пыткам и возможной смерти, лишь бы дать Джиму, Сулу и Олсену крошечный шанс вывести из строя бур, чтобы «Энтерпрайз» смогла подать сигнал и оповестить Звёздный флот об атаке. Этот человек был для него воплощением понятия «герой». — Доктор Маккой, как вы могли подумать, что я на самом деле имел в виду всю эту чушь? Пайк словно бы и вправду ожидал ответа на свой странный вопрос. — Потому что вы мне её прислали, сэр? — в конце концов выдавил Леонард. — Чёрт подери, сынок, я совершенно не собирался это посылать. Я даже не понял, что сделал это! Какого чёрта ты ничего не сказал? Я ничего не знал, пока сегодня Кирк и Спок не связались со мной. И объяснять все это было довольно стыдно. Никогда не видел их двоих в такой ярости. Он не собирался отправлять письмо? Леонард не мог перестать думать об этом. — Но вы его написали, — с укором сказал он, наконец взглянув адмиралу в лицо. Пайк выглядел чудовищно уставшим и казался на десять лет старше, чем полтора года назад, когда Леонард видел его вживую. — Да, написал. Но я, блядь, не имел это в виду! Леонард неверяще смотрел на него, сцепив вместе ладони, чтобы скрыть дрожь. — Что это значит, чёрт побери? — Слушайте, доктор, просто присядьте на минутку и позвольте всё объяснить. — Я лучше постою, сэр, — холодно сказал Леонард. Он не думал, что объяснения, какими бы они ни были, смогут облегчить его боль. — Ладно-ладно. В общем, когда «Энтерпрайз» отбыла в миссию, дела у меня шли очень даже неплохо. После «Нарады» на нас свалилась куча работы, и моё физическое восстановление шло довольно быстро. Но где-то через полгода я просто посыпался, и сильно. Бешеный темп наконец стал спадать, и у меня появилось время осознать, что кое-какие вещи никогда не станут прежними. Я больше никогда не пробегу марафон. Порой мои парализованные ноги годятся лишь на то, чтобы подняться по лестнице, — он поднял руку, прерывая машинальные протесты Леонарда. — Да, я знаю, мне чертовски повезло, что я вообще встал на ноги, и я хочу поблагодарить вас за это. Но порой от этого не легче. Он замолчал. Его голос был твёрд, но Леонард, привыкший замечать докторским взором малейшие детали, видел лёгкий тремор в кистях рук, лежащих на столешнице из синтетического красного дерева. — У меня уже нет той мелкой моторики, что была когда-то. У меня случаются необъяснимые перепады настроения и тошнотворные мигрени из-за попавших в ствол мозга выделений того слизняка. Я должен признать, что капитан Крис Пайк действительно потерян для меня навсегда. Так же, как и «Энтерпрайз», конечно же. Я пожертвовал четырьмя годами в космосе ради этой девочки и был её капитаном всего несколько часов. Капитан корабля в глубоком космосе — вот кем я всегда хотел быть. Кем я себя считал. Быть адмиралом — это честь и это важно, но это не было моей мечтой. И никогда не будет, — на мгновение Пайк закрыл лицо руками, а затем запустил пальцы в серебристо-седые волосы, словно пытаясь совладать с разочарованием. — В общем, через полгода всё это обрушилось на меня. Я вплотную приблизился к нервному срыву, и кончилось всё тем, что я разрыдался от ярости перед флотским психотерапевтом. У неё, конечно же, не было быстрого решения, но она предложила разные стратегии выхода из этого кризиса. С одной из них, я уверен, вы знакомы — писать письма обо всём и обо всех, кто заставляет меня испытывать гнев, а затем сжигать их. Сначала я думал, что это ужасно банально, но это на самом деле помогает. Поскольку мой почерк просто отвратителен, я набирал их на ПАДДе, печатал и сжигал. И только однажды я случайно отправил письмо — вам. Леонард вдруг резко сел — его колени почему-то странно ослабели. — Не знаю, как это, чёрт побери, вышло. Я, кажется, печатал его на работе, а потом послал на свой домашний адрес, чтобы заняться им позже, и не понял, что отправил копию вам. Да, я был вне себя от злости, когда узнал, что произошло. Трое наших людей погибли — людей, которых мы не можем себе позволить терять, — потому что вы решили спасти чертова ромуланца. Но моя злость была иррациональна, и даже в тот момент я это понимал. Я тогда словно вновь очутился на корабле Нерона, в плену, в ожидании смерти — привязанный к столу, я вновь и вновь повторял свою должность и идентификационный номер. Та хитиновая тварь извивалась у меня во рту, с силой прорывалась глубже, я чувствовал, как она скребётся и корчится в моей глотке, прогрызает желудок, стремясь к спинному мозгу, заставляет меня выбалтывать все секреты нашей обороны и ожидать, когда Земля взорвётся у меня на глазах, — Пайк глубоко втянул воздух, медленно выдохнул. С заметным усилием он вынырнул из своих воспоминаний, возвращая внимание Леонарду. — Доктор, в тех смертях не было вашей вины. — Была, — запротестовал Леонард. Всё, во что он верил касательно этого письма, перевернулось с ног на голову, и он чувствовал себя ещё более ошарашенным. Но одно он знал чётко: — Я облажался. — Может и так. Спорный вопрос. Но облажался и я. Я, чёрт побери, сдал подпространственные частоты защитной сети Земли. И в результате этого погибло бы не три человека. Жертв было бы двенадцать миллиардов. Леонард… могу я называть вас Леонардом? — Тот кивнул. — Всё, что мы можем в каждый конкретный момент — это делать то, что в наших силах. А потом пытаться простить себя, чтобы двигаться дальше. Я не имел права обращаться с вами таким образом. Я просто в ужасе от этого письма. От его содержания меня передёргивает. Я не имел в виду ничего из того, что написал. Вы — блестящий специалист и один из лучших наших врачей, и я всегда восхищался вашим мужеством и вашей самоотверженностью. Вы безусловно вправе подать на меня официальную жалобу. Я не буду её оспаривать. Словно луч солнца прорвался сквозь пелену туч, неделями угрюмо нависавших над его головой. Облегчение захлестнуло Леонарда. — Я не стал бы этого делать, — пробормотал он. — Давайте просто всё забудем. Пайк посмотрел на него долгим задумчивым взглядом. — Думаю, что забывать пришлось бы слишком многое. Меня беспокоит, что вы не поговорили об этом с Кирком. Я читал официальные отчёты, но расскажите мне с вашей точки зрения, что на самом деле случилось в тот день? Леонард сделал глубокий вдох, пытаясь найти точку отсчета, с которой мог бы начать рассказ о том дне, который он будет вспоминать до самой смерти и, в то же время, пытаться навсегда стереть из памяти. — Они возникли словно из ниоткуда, раздался сигнал о вторжении, сквозь помехи он все повторял объявление о неопознанных посторонних на борту. А затем в коридорах начался хаос — крики, выстрелы. Я лечил энсина, который незадолго до вторжения получил сильные ожоги в инженерном. М’Бенга и Чэпел сортировали в коридоре раненых безопасников, — Леонард резко замолчал — он ненавидел вспоминать об этом. — А потом? — мягко подтолкнул его Пайк. — В медотсек, шатаясь, ввалился человек и рухнул мне под ноги. Он, очевидно, был инопланетником — острые уши, униформа покрыта зелёной кровью. На один ужасный момент я решил, что это Спок. Я не стал долго думать. Энсин Аллун мог и подождать. — Вы знаете, что нарушили положения Звёздного флота. Леонард вскочил и беспокойно зашагал по кабинету. Посмотрел на адмирала: — Да, сэр. Чертовски хорошо знаю. Мне потом сотни раз говорили об этом. Но, чёрт подери, я врач! Он истекал кровью. Может, я должен был как-то его связать, но он умирал прямо передо мной. Мне потом говорили, что я должен был сделать лишь минимально необходимое, чтобы сохранить ему жизнь, но нахрен их всех! Они ничего не понимают. Это было ранение, которое нужно было либо лечить как следует, либо не лечить вообще. По крайней мере, я так посчитал. И я не мог его вырубить. Я понятия не имел, как его организм отреагирует на наши седативные средства. — А затем? Затем. Затем наступил тот момент, который до сих пор являлся ему в кошмарах. — Офицер службы безопасности привёл ещё одного пострадавшего. Чужак схватил фазер безопасника, пристрелил его прямо у меня на глазах и выскочил в коридор. По пути убил ещё двоих, угнал шаттл и сбежал. — Вы неверно оценили опасность его ранения? — спросил Пайк. — Не знаю, чёрт! Я никогда раньше не встречал ромуланцев. Он не должен был даже ходить после таких ран. Ни один человек не смог бы. Я должен был понять, что он может отличаться от нас, может иметь силу, как у вулканцев, — его вновь захлестнуло волной вечного чувства вины, вздымающейся с неумолимостью прилива. — И да, в довершение охуительности этого грёбаного дня оказалось, что он был лидером ромуланской абордажной группы. Просто, блядь, отлично! — Леонард, пришедший в лазарет офицер службы безопасности должен был нести ответственность за сохранность своего оружия. И все три члена экипажа погибли, выполняя свою работу. — Знаю. Но они погибли потому, что я выполнил свою. Ненавижу жить с этим. Пайк терпеливо ждал, будто понимая, что слов сейчас будет недостаточно. — Я потом смотрел личные дела всех троих, — наконец продолжил Леонард. — Убитого у меня на глазах офицера звали Квандиль Худама, юноша с юга Соединённых Штатов Африки, три поколения его предков служили в Звёздном флоте. Амару Вунгалу только что обручился с молодой теллариткой, с которой встретился во время школьной поездки. Они несколько лет ждали, пока она повзрослеет настолько, чтобы её семья согласилась на брак. А у Ц. Алтанцецег на Земле остались две дочери-близняшки. Их фото было найдено в ее кармане. — И всех троих будут поминать с почестями на их родине, — мягко сказал Пайк. Леонард раздражённо поморщился. — Я знаю, что это банальность, но это не мешает ей быть правдой. Ты хороший человек, Леонард, и в этой ситуации сделал всё, что мог. Перестань себя за это казнить. И, сынок, держать всё в себе — не лучший выход. Попробуй и в самом деле поговорить со своим капитаном, — Пайк начал возиться с панелью управления на своём столе. — Вы в самое ближайшее время получите от меня сообщение… — коммуникатор Леонарда завибрировал. — В этом письме изложено моё официальное мнение о вас, лейтенант-коммандер Маккой. Копия уже в вашем личном деле. Распечатайте его и держите при себе. Я знаю что вы склонны придавать гораздо большее значение критике, чем все остальные. Но я хочу, чтобы вы поверили в каждое написанное мной слово, — Пайк пристально посмотрел ему в глаза. — Для меня большая честь служить с вами, доктор Маккой. Леонард закрыл лицо руками, пытаясь скрыть внезапно подступившие слёзы. — Мне так жаль, сынок. И так стыдно. Прости меня, если сможешь.

***

Ещё долгое время после того, как адмирал отключился, Леонард сидел, глядя на распечатанное письмо. «Гордость Звёздного флота и всей Федерации… прекрасный до глубины души человек… один из лучших представителей своего поколения… Я горжусь вами…» Пайк не имел в виду того, что тогда написал. Джим не знал. Может, у него всё ещё было будущее в Звёздном флоте? Может, Спок в конце концов оказался прав? Может, настало время простить себя за некоторые вещи? Чувство облегчения было таким сильным, что у него закружилась голова. Наконец, взяв себя в руки, он покинул кабинет. Задержался в задней части мостика, глядя через залитое белым светом помещение на раздражающе бескрайнее космическое пространство на гигантском экране. Он оказался прав насчёт того, что глубокий космос бывает смертельно опасным, но был застигнут врасплох тем, насколько притягательным и чарующим он может быть. Леонард украдкой наблюдал за командой мостика. Всего два года назад большинство из них были кадетами, а сейчас энергично и безупречно профессионально выполняли свою работу. Впервые получив в управление «Энтерпрайз», такие чистые и светлые в своей наивности, они были ещё совсем зелёными — никто, кроме Спока, раньше не занимал офицерских постов — и нарушали огромное количество правил, просто не зная об их существовании. Леонарду не приходило в голову, что глава медслужбы не должен появляться на мостике без вызова. Ему нравилось заскакивать к ним, чтобы повидаться, чтобы, облокотившись на спинку капитанского кресла, поддразнивать Чехова, любоваться Ухурой, держать в узде эго Джима. Он не приходил на мостик с момента той гневной взбучки, которую Джим устроил ему после провала с ромуланцами. Может, пришло время двигаться дальше? Машинально ощупав карман, в котором лежало новое письмо, он осторожно шагнул вперёд. — Доктор! — счастливо воскликнул Чехов. — Вы наконец-то пришли нас навестить! Леонарду достались улыбки от всех присутствующих и восторженный возглас Джима: — Боунс, дружище, иди сюда, взгляни! Он занял своё обычное место за креслом Джима и стал смотреть, как его друг и капитан указывает на планетарную туманность, которую они как раз проходили: внешнее кольцо сияющего аквамарина вокруг ярко-зелёного, а внутри — жемчужный серебристо-серый. — Нет времени на изучение, — с тоской сказал Джим, — пока играем в кошки-мышки с чёртовыми ромуланцами. Ну, может, когда-нибудь. Да, Боунс? Джим откинулся в кресле и улыбнулся той чарующей улыбкой, которую так часто дарил ему в Академии. Тогда для Леонарда было обычным делом вернуться домой после тяжёлой смены в клинике и обнаружить поглощённого учёбой Джима на своей кровати. Тот откладывал в сторону ПАДД и здоровался с ним, свесив голову назад и беззаботно игнорируя тот факт, что его ноги покоятся на леонардовой подушке. — Всё хорошо? — спросил Джим. — Увидимся вечером? — может, идея в конце концов поговорить с Джимом была не такой уж плохой. Чувствуя себя лучше, чем за последние несколько месяцев, Леонард прошёлся по мостику, ненадолго задерживаясь, чтобы перекинуться словом с каждым. Наконец он с нарочитой небрежностью остановился рядом со Споком, задаваясь вопросом, как загладить вину за свою враждебную вспышку там, в кабинете. — Спасибо тебе, — мягко сказал он. Спок склонил голову, блик света скользнул по его чёрным шелковистым волосам, так не похожим на человеческие. Леонарду захотелось узнать, каковы они на ощупь. Величина его благодарности не шла ни в какое сравнение с грандиозностью случившегося. Он вспомнил, как Спок объяснял ему, что именно может передать контактная телепатия. Леонард сосредоточился на том моменте, когда Пайк говорил, какая для него честь служить вместе с ним, сосредоточился на своём изумлении, облегчении и благодарности, а затем коснулся тыльной стороны кисти Спока подушечками трёх пальцев. Тот резко и шокировано вдохнул, а затем медленно выдохнул. — Я рад, — тихо сказал Спок. Ухура поражённо взглянула на Леонарда, хотя, кажется, больше никто ничего не заметил. Он вернулся в медотсек, чувствуя себя куда счастливее, чем в последние несколько месяцев.

***

Леонард вошёл в каюту Джима, неся с собой в качестве молчаливого извинения за причинённые неприятности бутылку самогона Скотти. Завидев её, Джим ухмыльнулся. — Сделаем вид, что я понятия не имею, где ты это взял, ага? — он достал пару стаканов и налил в них первую порцию. — Чёрт, ну и отрава. На вкус всё хуже с каждым месяцем. — Это всё потому, что человек, изготавливающий то, о чём ты понятия не имеешь, не хочет тратить ни унции драгоценного алкоголя, спуская при перегонке первую фракцию. — Спуская? Порнографично звучит, Боунс! — Джим подвигал бровями. Леонард не смог сдержать ответной ухмылки. — Не сильно-то радуйся. Первые несколько процентов дистиллята содержат большое количество метанола и разных примесей, — он пожал плечами в ответ на удивлённый взгляд Джима. — Я кое-что знаю о самогоноварении. У моего деда был аппарат на заднем дворе фермы. Он называл это сохранением старой семейной традиции. А что касается этого — лучше зажать нос и глотать сразу. — Ясно. Ну, такой денёк, как сегодня, требует пойла покрепче. Хотя и остальные не сильно отличаются, — Джим откинулся назад, заставляя стул балансировать на двух ножках. В Академии это бесило Леонарда и заставляло его разражаться потоком зловещих предупреждений о травмах головы из-за падения спиной вперёд. Сейчас же он просто был рад видеть Джима во всём его добром старом безрассудном великолепии. — Я тут подумал, что Пайк, наверное, чувствовал себя так же, потеряв «Энтерпрайз». Даже не просто корабль, а свою пригодность к командованию. Я бы не смог этого вынести, Боунс. Она — мой дом, моя семья. Я хочу уйти из жизни, стоя на её мостике. — Чёрт тебя дери, Джим, даже не говори мне об этом! — выругался Леонард. — Если я смогу хоть как-то на это повлиять, ты откинешься лет в сто пятьдесят в кровати одной из своих сиделок в доме престарелых. Джим криво улыбнулся. — Неплохо звучит, Боунс. Мы будем жить в одной комнате, и ты будешь сучиться на меня, чтобы я ел свои овощи, да? Хотя все шансы против этого, — Джим выпил и налил ещё по одной. — Пайк мне написал сегодня после звонка. Принёс официальные извинения за своё поведение, но ещё в супервежливых формальных выражениях надрал мне задницу за то, что я не смог понять, что ты бьёшься, как рыба об лёд, — он вскинул руку, пресекая возражения Леонарда. — И он прав. Он сказал, чтобы я не требовал от других больше, чем требую от себя. Но я в это верю, этим живу. Ты это знаешь, Боунс. Я считаю тебя и Спока своими левой и правой руками. И отношусь к вам так же строго, как и к себе самому. Пайк сказал, что я, возможно, слишком старался позаботиться об остальном экипаже и не видел того, что творится прямо у меня под носом. — Твоё внимание и должно быть направлено на экипаж, Джим. Мы, старшие офицеры, должны быть способны сами о себе позаботиться. — Нет, Боунс, думаю, тут мы с тобой оба ошибались. Мы, старшие офицеры, должны заботиться друг о друге, — Джим долго смотрел в свой стакан, поворачивая его и наблюдая за движением жидкости внутри. — Знаешь, смерть моего отца всегда считали воплощением мужества, и да, это было невероятно. Человек, пробывший капитаном двенадцать минут и спасший восемьсот жизней. Я бы тоже умер за своих людей, Боунс. Чёрт, я бы умер за тебя. Это не так уж и сложно. Сложнее остаться в живых, сохранить в живых всех вас и делать это смену за сменой, смену за сменой. Знать, что, если я облажаюсь, мне придётся жить с последствиями этого, сражаться с этим каждый новый день. Мы на войне — неважно, как называют её штабные крысы. И дальше всё будет только хуже. Так давай сражаться на ней вместе, ладно? Он поднял стакан, чокнулся с Леонардом и выпил. Тот повторил за ним. — Джим, ты же знаешь, что я никогда не хотел смерти наших людей, правда? — Конечно знаю, Боунс, — Джим удивлённо нахмурился. — Знаю, что смешал тебя с дерьмом сразу же после того случая, но я был просто пиздец как зол. Мы пытаемся их прикончить, а ты спасаешь. И то, что ты их спасаешь, убивает нас ещё больше. Ты должен понимать, что с точки зрения командира в бою это бесит. — Я — врач, это моя работа. — Я знаю, Боунс. И не хочу, чтобы ты был другим, — Джим легко ткнул его в плечо. — Нам нужно было поговорить ещё раз после того, как мы успокоились. У тебя есть степень по психологии. Ты знаешь, что нас обучают не видеть во врагах людей. Так проще их убивать. Мы зовём их ромми или ублюдками. Думаем о них, как о едином противнике, а не как об отдельных личностях. И они делают то же самое, зовут нас тараканами, говорят о нашем уничтожении. Я рад, что кто-то на этом корабле всё ещё ценит каждую жизнь, неважно, кому она принадлежит. Если мы когда-нибудь придём к заключению мира, нам понадобится твой взгляд на ситуацию. Леонард рассмеялся. — Не думаю, что когда-нибудь стану ключом к миру с Ромуланской империей. Я со своим длинным языком просто обматерю их в первую же минуту.

***

После этого жизнь Леонарда стала лучше. Они с Джимом возобновили свои еженедельные ужины, и на мостик он поднимался, когда хотел. В свободное от работы время он даже начал кое-какие новые исследования, основанные на одной из статей в медицинском журнале об ускорении роста заменителей ткани. У него появилась идея о том, как ещё можно ускорить этот процесс. Хотя находить свободное время становилось всё труднее. Ромуланцы совершали набеги вновь и вновь, число жертв постоянно росло. Спок ежедневно заходил в медотсек. Официальной причиной этих визитов было посещение раненых сотрудников. Леонарда веселило, как благоговейно и благодарно члены экипажа реагировали на заботу стоика-вулканца об их состоянии, особенно впечатлённые тем, что он всегда знал их имена и звания. Леонард подозревал, что эйдетическая память Спока позволяла ему тратить на это гораздо меньше усилий, чем представлялось забывчивым землянам. Спок оказался на удивление хорош в управлении человеческими эмоциями. Леонарда всегда восхищало, насколько смущенным — конечно же, в своей почти бесстрастной манере — выглядел Спок каждый раз, когда Леонард хвалил его умения. Хвалить его было почти так же весело, как дразнить эмоциональной нелогичностью. Спок всегда улучал минутку, чтобы поговорить с Леонардом наедине, и во время этого разговора всегда на мгновение касался его. Леонард собирался сказать Споку, что больше не нуждается в проверке своего эмоционального состояния — собирался, но в итоге так ничего и не сказал. Он был рад продолжению этой поддержки и, как он втайне надеялся, их зарождающейся дружбе. Однажды Леонард вдруг осознал, что до звонка Пайка Спок всегда касался его запястья костяшками двух пальцев, а после стал дотрагиваться до его ладони подушечками указательного и среднего. Возможно, это что-то значило, но Леонард не был уверен, что именно. Помимо этих встреч они проводили вместе мало времени, хотя порой Спок присоединялся к нему в столовой для быстрого перекуса. Его дежурные смены становились всё дольше — Джим хотел быть уверен, что либо Спок, либо он сам всегда будут на мостике. Однажды несколько мирных дней позволили им сыграть в трёхмерные шахматы в комнате отдыха. Леонарду не хотелось этого повторять, учитывая то, какое разгромное поражение он потерпел. — Ну, вряд ли тебе было очень весело, — хмуро сказал он, глядя на большую кучу срубленных Споком фигур. — В игре были иные преимущества, — возразил Спок. — Мне доставляет удовольствие смотреть, как вы передвигаете фигуры. — Хм? И что это, чёрт побери, значит? — У вас прекрасные кисти рук, Леонард, — высокие скулы Спока едва заметно окрасились зелёным. Леонард посмотрел на свои широкие ладони и длинные пальцы с квадратными подушечками. — Ну, они, безусловно, работоспособны. Прекрасные — это слишком сильно сказано. — В те несколько недель после уничтожения Вулкана и нашего возвращения на Землю мне о многом нужно было поразмыслить. У меня было мало поводов для гордости по поводу моей непродолжительной службы на «Энтерпрайз». Леонард в удивлении слушал это нелогичное заключение, пытаясь понять, к чему Спок ведёт. — В попытке понять произошедшее я просмотрел все материалы нашего полёта. Они включали в себя также видеосъёмку операции, которую вы проводили над адмиралом Пайком. Уверенность и функциональность ваших рук была поистине завораживающей. С тех пор, как я принял решение о возвращении на корабль, я стал с нетерпением ожидать возможности служить вместе с вами. — А. Ясно. Я, наверное, произвёл не самое хорошее первое впечатление, — Леонард подавленно разглядывал шахматную доску. Ему никогда не приходило в голову отказаться от поста главы медслужбы «Энтерпрайз». Ему была оказана честь, но, что более важно, то же командование назначило капитаном звездолета Джима Кирка со всей его гениальностью и всеми его тараканами, и Леонард не собирался оставлять своего лучшего друга справляться с этим без кого-то здравомыслящего, кто сможет прикрыть его спину, чёрт побери. Хотя это не значило, что ему нравилось всё происходящее. — Вы произвели впечатление, — сухо произнёс Спок, — но оно было сложным. У нас с вами общий интерес к науке. Вы чрезвычайно компетентны в своей области деятельности, и я это уважаю. Но вашу агрессивность я был не в силах постичь. Леонард задумался, как же ему всё объяснить. — Знаешь, я никогда в жизни не собирался подписываться на службу в глубоком космосе. Я планировал осесть на звёздной базе или занять научную должность на самой Земле. И тут меня внезапно запихивают в жестяную банку и запускают в космос с кучкой скороспелых юнцов во главе и почти тысячей душ под моим присмотром. Ни больниц, ни специалистов. Вся ответственность на одном лишь Леонарде Г. Маккое. Я был слегка напряжён, — он неловко вертел в пальцах одну из шахматных фигурок. — А когда я напряжён, то кидаюсь на всех, — сказал Леонард тихо, чтобы их разговор не услышали энсины, играющие неподалёку в бильярд. — Я решил, что ненавижу тебя за то, что ты вышвырнул моего лучшего друга на ледяную планету, кишащую смертельно опасными чудовищами. А на самом деле я презирал себя за то, что не защитил Джима от тебя. И я действительно не понимал, что такое подавление эмоций. Чем больше ты меня игнорировал, тем сильнее я хотел тебя достать. — Вы приводили меня в недоумение. Попытки понять вас стали полезным фактором, отвлекающим меня от собственных трудностей. — Трудности? У тебя? — Леонард почему-то считал, что хладнокровный вулканец выше подобных вещей. — После нашего возвращения на Землю я испытывал глубокие противоречия. Я полагал, что утеря мной контроля является моим глубочайшим провалом. И я чувствовал себя обязанным присоединиться к моему народу для основания новой колонии. Вынужденным безоговорочно вернуться к своим вулканским корням. Но против этого выступили уважаемые мной люди. Я мог ожидать подобного от адмирала Пайка, но вмешательство Джима Кирка стало для меня сюрпризом. И ещё большим — вмешательство моего отца. — Твоего отца? — Да. Он посчитал тот момент неподходящим как для отказа от человеческого наследия моей матери, так и для отзыва вулканцев из органов Федерации. А потом появился посол Спок. — Ну, да… — Леонард что-то такое слышал, но был твёрдо уверен, что не хочет знать подробностей. — Наверное, это было… интересно. — Интересно — не совсем верное слово. Но он был непреклонен относительно того, что я должен рассматривать своё человеческое происхождение как ценность, а не как слабость. — Боже правый. Здравомыслящий вулканец. Невероятно! — Леонард улыбнулся про себя, получив в ответ на своё замечание поднятую бровь. — Решив последовать совету посла, я вернулся на корабль. Вы с вашей неконтролируемой эмоциональностью и пренебрежением к логическому мышлению представлялись мне одним из тех, в ком наиболее ярко воплощены присущие людям черты. Вы оказались способны организовать работу медслужбы с достойной восхищения эффективностью, а также проявили талант в медицинских исследованиях. Я посчитал вас интригующим и загадочным человеком. — А как же Ухура? — осторожно спросил Леонард. Их отношения, казалось, угасли так же таинственно, как и появились. — Не то чтобы это было моё дело, но разве она не была хорошим примером для исследования человеческих качеств? — Я оттолкнул её от себя после нашего возвращения на Землю или скорее во время нашего возвращения. Желая меня утешить, она предложила свою любовь и сострадание, но я хотел избежать дальнейших эмоциональных перегрузок. Во время текущей миссии мы смогли возобновить нашу дружбу, но время для романтических отношений, похоже, миновало. Леонард как раз собирался сделать следующий шахматный ход, когда прозвучал сигнал красной тревоги. Спок тут же отправился на мостик, а Леонард пошёл к себе в каюту. Прошли те дни, когда при звуках красной тревоги весь медперсонал сломя голову мчался в лазарет. Теперь это случалось слишком часто. Они должны были беречь свои скудные ресурсы. Лежа в постели, он ворочался и крутился, пытаясь не беспокоиться о Споке и Джиме. И о семье Джима — всей команде «Энтерпрайз». Вместо этого он обдумывал маленькие откровения Спока. Так он считает его интригующим? Что бы это, чёрт побери, значило?

***

Утром он узнал, что «Энтерпрайз» пришлось вступить в продолжительную перестрелку с несколькими ромуланскими хищными птицами. Пока он говорил с Чэпел, долгая дрожь вновь сотрясла корабль, вспышки инерционных гасителей поглотили волну отдачи от шквального вражеского огня. Внезапно весь медотсек головокружительно накренился, медикаменты со столов разлетелись во все стороны, катясь по полу и врезаясь в стены. Запищала сигнализация пространственного положения биокроватей. Их с Чэпел мотало по дрожащему и подпрыгивающему под ногами полу, пока они вручную закрепляли ремни безопасности на пациентах. Охватившая корабль дрожь утихла, и Леонард принялся собирать разбросанные медикаменты, когда в лазарет ворвался Спок, по пятам за ним бежал Джим. Спок нёс на руках залитого кровью Сулу, пластикритовый штырь пронзил его живот и вышел из поясницы. — Инерционные гасители были повреждены во время последнего залпа, — сообщил Спок. — Из панели рулевого вырвало стойку, лейтенанта Сулу выбросило из кресла, и он упал прямо на неё. Джим перебил его: — Ублюдки опять напали. Они со своей маскировкой каждый раз подбираются к нам вплотную. Инерционным гасителям пиздец. Нам нужно собрать все силы для ремонта. Нас загнали глубоко в нейтральную зону, и лучше поскорее отсюда убраться. За рулевого сейчас Маккенна, ведёт нас через пояс астероидов. Это единственный путь, который не сторожат ромми, но это очень сложная работа. Сулу нужен мне обратно, Боунс. Леонард смотрел на раненого пилота. Стойка пронзила его внутренности, желудочно-кишечный тракт был не просто продырявлен, а измельчён в кашу. — Сделаю всё, что смогу, Джим. Его мозг медика уже набирал обороты. Традиционные методы могут спасти Сулу жизнь, но не позволят быстро вернуться в строй. Нужно было что-то получше. Чэпел и М’Бенга готовили Сулу к операции, а Леонард просто стоял и смотрел, позволяя своему разуму гоняться за обрывочными проблесками идей. Техника нейронной трансплантации, разработанная им несколько лет назад. Разговор со Споком во время той разгромной шахматной партии о том, как ткани вулканцев регенерируют во время лечебного транса, и о том, каковы вообще медицинские свойства этого транса. Статья, которую он читал в каюте Спока, где рассказывалось об экспериментальной технике выращивания тканей. Культура, позднее обнаруженная им, когда он возился в исследовательской медлаборатории с разными способами ускорения темпов роста тканей. — Мы вырастим ему новый кишечник, — внезапно объявил он скептично смотрящему на него персоналу. — Подключите его к аппарату жизнеобеспечения. — Доктор Маккой, его кишечник перемолот, — запротестовал М’Бенга. — Понадобится около двадцати футов трубчатой ткани. Такого никогда раньше не делали. Разве сейчас время и место для этого? — Да, именно сейчас самое время, — Леонард знал, что он прав, чувствовал, как методика формируется в его голове, пока он раздавал распоряжения персоналу. Именно ради такого он стал врачом.

***

Тринадцать часов спустя заново выращенный кишечник занял своё место внутри очищенной брюшной полости пилота. Сулу лежал в медицинской коме в одной из их драгоценных биокапсул, поддерживающих жизнеобеспечение. Консультируясь со Споком, Леонард взломал управление капсулой, чтобы настроить подходящий для человека режим целительного транса. Судя по скорости улучшения медицинских показателей Сулу, у него получилось. Все участники операции были отправлены спать, но Леонард парил, словно воздушный змей, на волне воодушевления от успешного завершения операции и не мог заставить себя вернуться в пустую каюту. Ему хотелось с кем-то поговорить. Он стоял посреди лазарета, гадая, что ему с собой делать, когда вошёл Спок. — Потрясающее достижение, Леонард, — Спок кратко коснулся его руки кончиками пальцев. — Я бы хотел узнать больше о том, что вы сделали. Не хотите присоединиться ко мне в каюте и выпить? Леонард ухмыльнулся. — Погоди, думаю, по такому случаю я откопаю мою суперсекретную заначку бурбона, припасённую на конец света, — он метнулся в свой кабинет и извлёк из потайного отделения в нижнем ящике стола небольшую бутылку, которую прихватил во время давно забытой увольнительной из какого-то мини-бара на Ризе. — Рассказывайте, — потребовал Спок, когда они компанейски устроились за маленьким столиком в его тёплой каюте. Леонард глубоко дышал сухим, чуть ароматным воздухом. Его охватило знакомое чувство близости и безопасности. Как в старые добрые времена он принял предложенную чашку вулканского чая, отставив стакан с бурбоном на край стола. Леонард рассказал ему всё. В пространных, обстоятельных деталях. Спок был идеальным слушателем — учёным, способным понять все нюансы, но в то же время не медиком, чтобы относиться к успеху Леонарда пренебрежительно и ставить его достижения под сомнение. В какой-то момент во время своего рассказа Леонард вдруг понял, что Спок накрыл пальцами его лежащую на столе руку. — Я знаю, что ты проверяешь мою эмоциональную температуру, но я и правда в порядке, Спок. — Действительно, — ответил тот. — На протяжении последних недель я неоднократно касался вас и чувствовал боль, сомнения, отчаяние. Ощущать сейчас ваш трепет счастья, уверенности и энтузиазма — это наивысшее… — он запнулся, словно заменяя одно слово другим, — …наивысшее удовлетворение. Итак, вернёмся к вашим объяснениям о применении методики нейронной трансплантации к установке вновь выращенных тканей брюшной полости. У Леонарда возникло подозрение, что Спок нарочно отвлекает его внимание, но он не стал возражать — слишком хотел продолжить рассказ о неожиданных побочных применениях методики, о которой мечтал лет десять тому назад. Наконец он добрался до конца своей истории, а вместе с тем — и до конца питающей его активность адреналиновой волны. Тогда Спок начал рассуждать о возможных путях применения нововведений Леонарда, проводя параллели с вулканскими целительными методиками. Это было очень увлекательно, и в другое время Леонард глубоко заинтересовался бы ими. Но сейчас, заторможенный от изнеможения и окутывающего его тепла, просто позволил мелодичному голосу вулканца омывать его. «Вот оно, счастье», — подумал Леонард. Медицинский успех, которым он по-настоящему гордился, и кто-то, с кем он мог его разделить, кто-то, кто понимал его и заботился о нём. Такое с ним было лишь на заре его брака, когда Джослин ещё хватало терпения выслушивать рассказы о медицинских победах. Но даже тогда, с учётом того, что она была профессиональным заводчиком лошадей, её внимание рассеивалось, когда излагаемые им подробности выходили слишком далеко за рамки её ветеринарно-медицинских познаний. В какой-то момент пальцы Спока сместились и легли в его ладонь. Их тепло поразило Леонарда. «Словно держишь полную пригоршню солнечного света», — подумал он лениво. Он чувствовал крошечные искорки возбуждения в тех местах, где подушечки пальцев Спока касались его кожи, мельчайшие золотые пузырьки, плывущие по венам прямо к сердцу и затем разносящиеся по всем уголкам тела. Это было еле уловимое ощущение, мерцающее осознание потенциальной возможности эротического удовольствия. Непривычное ощущение заставило его вдруг осознать, что он несколько месяцев не чувствовал настоящего сексуального влечения. Он был так чертовски напряжён и подавлен всё это время. Леонард позволил чувственным искрам вспыхивать внутри. Какой в этом вред? Вряд ли Спок знает о его неуместной реакции. Он лениво смотрел на их соединённые руки, думая о том, как эстетичны пальцы Спока — длинные и изящные, с чуть отливающими зеленью ногтями. Совершенно не похожи на его собственные огромные кисти. Руки. Вулканцы. Контактная телепатия. О, Господи, конечно же Спок знает, что он чувствует! Спок замолчал. Они смотрели друг на друга. Карие глаза — отстранённо отметил Леонард — и до смешного длинные ресницы. — Ты знаешь. — Да. Никто из них не убрал руку. — Отрадно чувствовать, что вы здоровы и счастливы, — сказал Спок. — Угу, — медленно ответил Леонард. Можно и так это назвать. Вулканцы. Руки. Предположительно, весьма восприимчивые. По неподтверждённым данным — эрогенные зоны. — Погоди. У тебя, поганца, сверхчувствительные руки. Всё, что я ощущаю, ты должен ощущать куда сильнее. — Вы правы, — в уголках глаз Спока еле заметно обозначились морщинки, — для меня это в наивысшей степени приятно. Леонард вдруг вспомнил все те прикосновения Спока к его рукам, визиты в лазарет, неловкие упоминания о личном опыте. — Спок, я что-то упустил между… ну, ты знаешь, — он жестом указал на них двоих. — Я уже начал подозревать, что вулканские ритуалы ухаживания могут быть неочевидны для людей. — Ухаживания? — Леонард не смог сдержать улыбки. Да кто вообще ухаживает после восемнадцатого века? Ещё и за столь сомнительной кандидатурой — за ним? На пробу он провёл пальцами по тыльной стороне ладони Спока. Тот задрожал. Да как Леонард вообще мог считать этого человека пустым листом? В нём были тысячи еле заметных реакций. Просто нужно было знать, куда смотреть. А Леонард знал. Когда вы врач экстра-класса и при этом не очень умеете общаться с людьми, из-за чего ваши пациенты не слишком-то вам доверяют, вы учитесь видеть даже едва заметные реакции. Еле уловимое подёргивание или дрожь может рассказать о реальных симптомах, о том, где на самом деле гнездится болезнь. Леонард хорошо справлялся в таких случаях. Мог бы справиться и сейчас, если бы только нашёл мужество сделать что-нибудь. Спок наблюдал за ним ещё одну долгую минуту. — Полагаю, настало время применить более прямой подход, — он убрал руку и невозмутимо опустил указательный и средний пальцы в стакан с бурбоном. А затем поднёс смоченные алкоголем пальцы к губам ошарашенно смотрящего на него Леонарда. Способность к связному рассуждению стремительно покинула Леонарда, и он, подчиняясь инстинктам, сделал то, что и всегда, когда дело доходило до хорошего бурбона — открыл рот. Горячие, влажные пальцы скользнули внутрь. Рот наполнился вкусом бурбона, а глубоко под ним ощущался тот экзотический аромат, который он привык ассоциировать с каютой Спока. Глаза Спока расширились, рот чуть приоткрылся. Как так вышло, что Леонард никогда не замечал идеального изгиба этих губ? Он на пробу скользнул по пальцам языком, чувственно и медленно выписывая восьмёрку, а затем слегка царапнул зубами подушечки. Рот Спока раскрылся чуть сильнее, мелькнул кончик языка, лизнув соблазнительные губы. Ну, серьёзно, сколько ещё он должен выдержать? Этот день и так уже был чертовски долгим. Схватив запястье и удерживая во рту эти сочные пальцы, Леонард обогнул стол и уселся верхом Споку на колени. Пусть он и тормозил поначалу, но как только понял порядок действий — действовал решительно. Он демонстративно продолжал облизывать пальцы Спока, любуясь то приоткрытыми губами, то распахнутыми глазами, пока зрачки Спока не расширились от желания. И тогда, вынув изо рта его влажные пальцы и переплетя их со своими собственными, Леонард накрыл этот идеальный рот своим, заполняя языком его соблазнительную пустоту. Спок тихо застонал. Второй рукой Леонард обхватил затылок Спока и был поражён жаром его кожи. Это было похоже на кусочек по-летнему знойного джорджийского солнца в удобной шестифутовой упаковке, доставленный прямиком к нему в глубины чёрной бездны. Чего ещё он мог желать? Язык Спока был длиннее, у́же и грубее человеческого. Его еле уловимое царапание по языку Леонарда было невыносимо эротичным, и всё, о чём Леонард мог думать — как бы этот язык ощущался, если бы облизывал его член? Наверное, его мысли передались Споку, потому как тот внезапно углубил поцелуй, сильнее сжимая их переплетённые пальцы, пока… …вой сирены красной тревоги не заполнил каюту. Никогда ещё Леонард не ненавидел ромуланцев сильнее.