Ваниль и терпкое вино

      Я опустила кота на пол прихожей Элли: пушистые лапки не издали ни звука — подобно живому раскормленному облаку, Чизи засеменил по коридору, деловито заглядывая в комнаты. Я вернула свою сумку на вешалку, как и куртку Элли, сняла позаимствованную у нее же обувку. Тишина, соседка Элли по квартире, давила мне на плечи и затылок. Всю дорогу мы молчали, лишь Чиз вставлял свои пять центов тягучим мяуканьем; и после, наверное, все же излишней откровенности в забегаловке я чувствовала себя неуютно. Будто сама стянула с себя кожу, осталась беззащитной на крепчающем ветру…       — Выпьем? — тихо предложила Элли. Как и в самом начале наших оплаченных встреч, она теряла уверенность, дотрагиваясь до ручки входной двери. — Отметим спасение Чизи…       — С удовольствием.       Она скованно улыбнулась, прошмыгнула мимо меня на кухню, где тотчас скрипнула дверца настенного шкафа. Остановившись на пороге, я успела заметить сверкающие закупоренные винные бутылки прежде, чем дверца вновь схоронила за собой неприятную истину. Слишком много выпивки для человека, живущего в одиночестве и с тяжким грузом на плечах…       С бутылкой, штопором и двумя бокалами Элли намеривалась сесть за стол, но Чизи опередил ее и, мурлыча, свернулся комочком на стуле.       — Такой сладкий, — рассмеялась от умиления Элли и прошла мимо меня, звеня бокалами. — Давай тогда в комнате, раз кухня занята.       Я следовала за ней, затаив дыхание. Ни разу я не была в спальне Элли; как у купленной ею проститутки, дорога у меня была одна — от прихожей до ванной и назад. Спасение Чизи, беседа за ванильным пирогом и вот теперь вино в спальне, самой личной комнате из всех, — значит ли это сближение с Элли? Или я грею дыханием обреченную на гибель надежду?..       Полоска мягкого рыжего света упала на мою левую щеку и начала расширяться по мере открытия заветной дубовой двери. Элли прошла в залитую теплом и уютом комнату по приятно шуршащему ковру, я же замерла у наличника, припав к нему виском. Казалось, спальню освещал костер или камин, воздух пронизывало пламя, спокойное, вдоволь наевшееся хвороста, не несущее ничего, помимо спасения от ледяной и хищной темноты. На стенах из-под молочных цветков-плафонов высовывали солнечные головы лампочки. Они тянули рассеянные лучи к книжным полкам, практически целиком заслонившим розоватые стены; меж потертых, но хранящихся с любовью томов стояли все те же фотографии похожих на Кирсти девушек, и рамки их ловили гораздо меньше пыли, нежели книги. На одной из прикроватных тумбочек дремал фотоальбом: сбоку по его страницам было видно, сколь мало снимков нашли под его детской обложкой покой. Элли поставила бокалы на свободную тумбочку, присела на пружинистый матрас, смяв бежевое покрывало. С печалящей меня опытностью она ловко откупорила вино и наполнила стекло. Губы Элли дрогнули, когда она обернулась, но произнести ничего не смогла, только молча протянула бокал.       Я шла по ковру как по хрустальной лестнице в небеса, способной в любое мгновение разлететься на сверкающие осколки под моими ногами. Принимая бокал, я ненароком накрыла изящные пальцы Элли, и моя совершенно особенная клиентка в испуге потупила взор.       — Спасибо, — как ни в чем не бывало сказала я и отстраненно сделала глоток.       Предложенный напиток оказался далеко не самым приятным на вкус, терпким, дешевым — совсем не то, что я привыкла пить, но отставить бокал мне мешала вовсе не вежливость: в этих непривлекательных нотках заключалось принятие со стороны Элли, вся она, сложная даже для самой себя.       — Можно? — Я кивнула на фотоальбом, и девушка, через раз засыпавшая с ним в обнимку с солеными щеками, почти беззвучно ответила мне позволением.       Я опустошила бокал одним махом и лишь тогда поставила его на тумбочку — возле бутылки и штопора, вгрызшегося в выдернутую пробку точно пес в любимую кость. Опустившись коленями на покрывало, я кое-как дотянулась до второй тумбочки и взяла сухой — безжизненный фотоальбом. Сесть рядом с Элли было правильным, по моим ощущениям, и открыв настольное кладбище воспоминаний, я положила обложку на бедро Элли, робко прижатое к моему.       На нескольких первых снимках счастливые родители держали на руках спящего новорожденного с жиденькими черными волосами. Перевернув страницу, я увидела пятилетнюю Элли — мало чем отличающуюся от молодой особы, знакомой мне, вот только в огромных красивых глазах в детстве цвели радость, восторг, волнение и любопытство: девочка явно не успела еще свыкнуться с мыслью, что теперь она — старшая сестра несмышленого карапуза.       Шелестели страницы, бережно обласканные подушечками моих пальцев. Молчаливая Элли пила, изредка отрываясь взглядом от фотоальбома, дабы вновь наполнить бокал. Я не могла сдержать печальную улыбку, подпитываясь ярчайшими нитями, выдернутыми из полотна ее жизни; печальными — ведь я давно догадалась, почему так несправедливо рано закончатся снимки в этом альбоме… Примерно десятилетняя Элли и маленькая Кирсти позировали для памятного фото с очередного Хэллоуина — две сказочные зверушки с размалеванными лицами… Вот девочки красуются на новеньких велосипедах, седло Кирсти придерживает изнуренная стрессами на работе мать: за пролетевшую, казалось бы, незначительную охапку лет ее кожа слишком сильно истончилась и обесцветилась, покрылась морщинами, а под глазами залегли тени перманентно невысыпающегося человека… Постепенно на снимках перестал появляться отец, а золотое кольцо мамы Элли перекочевало на другую руку… Из несуразного утенка Кирсти превращалась в очаровательную девочку, а Элли стыдливо боролась с переходным возрастом, не умаляющим тем не менее привлекательности ее черт… На самом последнем фото Кирсти сидела на парковой скамейке среди красочных цветов, в кадре была одна, выглядела лет на десять-двенадцать, счастливо улыбалась… Машина за ее спиной поднятым стеклом отражала смеющуюся Элли, приникшую к фотоаппарату. Большинство из этих снимков — не просто запечатленная секунда из прошлого для нее: Элли переживала эти моменты, и под взглядом ее фото оживают, наполняются движением.       — Что случилось?.. — наконец, решилась я спросить. Элли отставила вино, захлопнула альбом и убрала его в ящик тумбочки, наполненный детскими заколками, малюсенькими игрушками и прочей блестящей, чисто девчачьей мелочевкой. — Надеюсь, когда-нибудь ты все же поговоришь со мной об этом…       — Зачем? — повернула она ко мне лицо, пусть ясные, несмотря на алкоголь, глаза и цеплялись за одежду. — Зачем тебе это?..       Пальцы сцепились в замок у коленей, и я сдавленно выдохнула в сторону наглухо зашторенного окна:       — Потому что ты мне нравишься…       — Ага, как и многие другие женщины, а еще мужчины…       На мгновение я ощутила в ее бурчании невинную ревность и усмехнулась собственным розовым очкам.       — То, что я — би, не означает «мне плевать, с кем флиртовать и спать», Элли. Бисексуальность дает возможность влюбиться как в мужчину, так и в женщину, только и всего. Понимаешь?.. — едва слышно добавила я, развернувшись к ней, сжавшейся словно зайчонок, всем телом; скрипнула кровать. — Ты мне нравишься не только внешне, хотя с этого все и началось в первую сессию… Мне чудится, что я пропитываюсь твоими эмоциями и мыслями, касаясь тебя… Я думаю о тебе чаще, чем сама того хочу. Вспоминаю твой голос, извечно недовольный, и упиваюсь им будто музыкой — чуть ли не единственным, что способно еще заставить все всколыхнуться у меня в душе…       — Перестань… — взмолилась она, забираясь с ногами на постель и отодвигаясь от меня к подушкам.       — Почему?..       — Т-ты… ты же… — в преддверии слез пролепетала она. — Ты же — Кирсти!.. Моя Кирсти…       — Нет… — мягко возразила я и подсела ближе к растерянной Элли. — Я понимаю, правда… Кирсти ведь больше нет?.. Тебе хочется знать — хочется увидеть, какой она могла стать. И в этом нет ничего дурного! Но ты буквально и фигурально топишь саму себя в воспоминаниях и иллюзиях…       — Я заслуживаю!..       — Я не знаю! — тем же криком ответила я. — Ты не рассказываешь! Я не могу судить! Но вот то, что мне совершенно точно известно! Во-первых! С потерями необходимо смиряться — чтобы жить… А во-вторых… — сглотнула я под бой часов в груди. — Я тебя люблю…       — Нет… — покачала головой Элли, и огоньки ламп засновали по влаге ее глаз.       — Тебе ведь не было мерзко, когда я поцеловала тебя…       — …ты же Кирсти…       — Нет… — В подрагивающие от мандража ладони я заключила ее лицо — и встретилась с испуганным, измученным взглядом. — Меня зовут Мег…       От неожиданности Элли обронила спертый стон, соприкоснувшись губами с моими. Руки ее дернулись, уперлись в мое сердце по-театральному слабо. Пришлось обхватить ее за бедра и дернуть на себя, чтобы спина и затылок прижались к постели. Накрыв собой медлящую Элли, я поцеловала ее снова, попыталась протолкнуть в рот язык, но он встретился с плотно сжатыми зубами.       — Н-нет, Кир…       — «Меган», — выдохнула я в ее бледную шею, так и просящую оставить засос…       — Ты…       — Скажи «Мег», — подняла я голову и вперила в девушку под собой упрямый взор. — Элли, я абсолютно другой человек: я… люблю ванильный чай… росла без сестер и братьев… Я — та, кому ты вернула Чизи; та, кому ты платила за утопления; та, с кем ты обменивалась короткими фразами до и после каждой нашей встречи, желая хоть какого-то человеческого общения, но в то же время страшась довериться кому бы то ни было!.. Назови меня «Мег», — попросила я, проводя большим пальцем поперек манящих влажных губ…       — М…Мег…       — Еще… — прошептала я, неторопливо обрисовывая ладонями через одежду Элли ее бока и бедра.       — Меган… Мег…       Порозовевшая от смущения, Элли попыталась спрятать лицо у плеча, но ее нагнал очередной поцелуй, глубокий, томный, напористый. Запуская руки под ее свитер, языком я обводила язык Элли, трусливо жмущийся вглубь рта. Со страстью я кусала ее разгоряченные губы прежде, чем спуститься к задранному свитеру, обнажившему тончайшую майку, и прильнуть лицом между грудей, вдохнуть аромат тела Элли, смешавшийся с вином и источаемой моей кожей ванилью.       — Ты хочешь… О Боже… — сдавленно проронила она, и я грубее, чем следовало, сдернула с Элли свитер. Шерстяной ком обосновался на полу, куда я надеялась отправить всю нашу одежду. Элли хотела добавить несвязных слов, однако, прижавшись к ней, я легонько надавила бедром на промежность, и Элли, всхлипнув, зарылась лицом в мои волосы.       Любое мое действие стыдило ее, в то же время даря неизведанное ранее удовольствие — тепло и прикосновения другого человека… Она смущалась будто девчонка, чувствуя, как тонкая ткань скользит по бюсту вверх, к ключицам, как задевает отвердевшие соски. Мои руки легли поверх ее груди, ставшей еще меньше из-за горизонтального положения — на миг я увидела ту Элли-подростка с фотографий: Боги, как бы я хотела учиться с ней в школе, добиваться ее расположения и следом оказаться так же близко к друг другу, опалять кожу дыханием!.. Вот только в те годы я еще не была собой… И что было бы тогда? Элли поняла и приняла бы меня девушкой, увидела меня настоящую, а я помогла бы ей переступить через потерю сестры, научила бы жить с этой болью без наказаний и вина?..       Ласково я массировала ее грудь, сосала и облизывала соски так, чтобы Элли видела меня в этот момент, со сбивчивым дыханием пунцовела все больше. Исцеловывая чувствительный живот, пальцами я высекала чувственные искры на внутренних сторонах ее бедер, зубами потянула за жесткую ткань, и пуговица не удержалась в петельке. Осторожный шум молнии Элли силилась перекрыть голосом:       — С-стой… Остановись…       — Почему? — вполголоса спросила я, прекрасно зная, что у Элли нет ответа на столь простой вопрос. Я принялась снимать с нее штаны — и в подтверждение желания продолжить Элли приподняла бедра, прикрыв глаза запястьем. Персиковые бикини подчеркивали контуры половых губ, между которыми уже красовалось темное пятнышко. — Ты намокла… — довольно вымолвила я, поглаживая тело Элли: живот, ноги, лобок; я дразнила ее, тянула с десертом, вожделела который, к моему превеликому счастью, не я одна. — Сними их сама.       — Ч-что…       — Ты поняла меня, — как истинная доминантка улыбнулась я. — Давай.       Элли облизнулась, и не подозревая, как распаляет меня этой мелочью. Слабые пальцы добрались до резинки белья и с дрожью Элли приспустила трусики на бедра. Распоряжаясь ею на свое усмотрение, я подняла ноги вскрикнувшей от удивления Элли, сняла бикини и бросила за спину, на край кровати. Аккуратные нежно-розовые малые половые губы, покрытые смазкой, прятались меж пухлых больших — действительно похоже на персик: идеальная расцветка бикини…       — Не… смотри… так пристально…       — Хорошо, — коварно согласилась я, легла на живот между ног Элли и обхватила ее разведенные бедра руками. — Смотреть не буду.       Она вскрикнула, стоило языку собрать выступившую смазку, ноги дернулись, мышцы узкого влагалища сжались.       — Горячо!.. Г-горя…чо… — промычала она в ладошку и пальцами свободной руки зарылась в мои волосы.       Чем дольше я нежила губами и языком ее милые нижние губы, тем влажнее и жарче там становилось. Выполнив подобие кивка, чтобы божественно пахнущая смазка попала на нос, его кончиком я легонько уперлась в набухший клитор; язык натолкнулся на девственную плеву с одним крупным отверстием: у Элли и вправду не было секса, но пальчиком она с собой точно играет…       Тихие мелодичные постанывания заполняли воздух вокруг нас. Рука Элли сильнее давила мне на затылок, ноги больше раздвинулись — шире раскрылась вульва, блестящая от смеси смазки и слюны. Я облизывала клитор под капюшоном по кругу, сосала его, не прекращая стимулировать языком, подгоняемая крепчающими стонами Элли. Играла с ним кончиком языка быстро-быстро, получая от любовницы сладкие «М-м-м…», «Да!..» и «Мег…» В финальный момент Элли двинулась на меня — прижалась как только могла, сдавила мою голову бедрами! — язык не остановился, и Элли с певучим полустоном-полувскриком кончила!       — О-о-о Боже мой… — задыхалась она, прикрывая глаза и расслабляясь на чуть намоченном покрывале.       Ладонью утирая лицо, я подумывала лечь рядом с Элли, дать ей прийти в себя после ярчайшего оргазма, не давить реальностью, которую она только-только начала принимать — принимать меня, какое все-таки счастье… Но у самых подушек Элли поймала меня и впилась в губы, страстно, пусть пока и слегка неумело. В этом раскованном поцелуе я разделила с ней вкус ее тела; левая рука Элли прочертила линию по данной мне рубашке, преодолела границу свободных трикотажных штанов, продолжила путь поверх них…       — Что это?! — ошарашенно отдернула она руку, и я в таком же неописуемом недоумении отстранилась от Элли.       — В каком смысле «что»?.. Член, разумеется…       — А… О… Откуда?..       Подчинившую меня ранее пелену возбуждения словно ветром сдуло! Я села на подушку, буравя задумчивым взглядом круглые кошачьи глазищи Элли. Что еще за «откуда»?.. Она же заказала меня, выбрала на сайте… Она что, не знает, что я — трансгендер?..