Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин!

— Неплохо, очень даже неплохо… — задумчиво пробормотал Юнги, наблюдая за Паком, который, как угорелый, скакал от одного манекена к другому, сшибая мячи в надежде угодить своему Сиру. С того памятного разговора в кабинете Намджуна, а также не самого аппетитного «наказания», прошёл месяц, за который Чимин неплохо прокачал свои способности, худо бедно научившись пользоваться элементарными дисциплинами Вентру, хотя до Мина ему, конечно, как до Пусана на карачках. Обезглавив последнего манекена, Пак с сияющей мордашкой повернулся к своему Сиру, ожидая похвалы и восклицаний о том, какой он у Юнги хороший. Однако, натолкнувшись на прохладный взгляд старшего, тут же сник, понуро собирая «головы» и водружая их на законное место. Вообще, чёрт его знает, что творилось с их отношениями в последнее время. Конечно, Чимин с самого начала понял, что вампир ему достался отнюдь не сахарный, но если в первые недели его (не)жизни хён, пусть и очень своеобразно, но всё же проявлял к нему хоть какое-то участие и внимание, то в последнее время всё, что он от него получал — сдержанные, как правило, короткие просьбы и предложения, и бесконечный холод тёмных, лисьих глаз. Что происходило в голове у Юнги, Пак не знал, но если бы узнал, то сильно бы удивился. Да, отметим сразу, что и первый, и второй заметили, что испытывают к своему Сиру/Дитя (нужное подчеркнуть) нечто большее, чем просто естественную, обусловленную природой привязанность, но если Чимин с радостью впустил эти чувства в своё сердце, позволяя им захлестнуть его с головой, то Мин был не на шутку напуган таким поворотом событий, всячески избегая любых контактов с парнем, за исключением самых необходимых. Сейчас же, находясь на складе, имеющем прекрасную звукоизоляцию и достаточно свободного места, старший смотрел на Пака, его мягкие волосы, подтянутое тело, мощную спину и на то, что находилось ниже, тихо матерясь себе под нос. Вероятно, он уже проиграл эту битву с собственными желаниями, причём ещё тогда, когда впервые подумал о своём Дитя в подобном ключе. С отвращением к самому себе, Юнги вновь кинул на него полный безразличия взгляд, профессионально скрывая свои эмоции за прочной, пуленепробиваемой маской. «Так будет лучше для нас обоих», — подумал Мин. «За что ты так со мной?!» — подумал Пак. — Что, прости? — вот дерьмо, видимо, всё-таки озвучил, ну да что теперь? — Да что слышал! Неужели так нравится издеваться надо мной? Я ведь столько тренировался, прорабатывал мышцы, осваивал дисциплины — и всё для того, чтобы угодить тебе, тебе, кровососу! А что я получил взамен? Лишь гору упрёков и твою постную рожу! Да чёрт бы тебя побрал, Мин Юнги, вместе с твоим переменчивым характером! — Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин, вместе с твоей ангельской внешностью! — не выдержав, заорал старший, а когда понял, что ляпнул что-то не то, нервно облизнул губы. Чимин, как завороженный, наблюдавший за движением чужого языка, чуть лениво думал, как называется этот фетиш. На размышления ушло чуть больше пяти секунд, однако ответ в голове сформировался с самого начала — Мин Юнги. Этот фетиш, длиною, предположительно, в жизнь, называется именно так. Сфокусировав свой взгляд на губах своего хёна, Пак не сразу сообразил, что именно только что сказал его Сир, однако, спустя примерно вечность для Мина, и десять секунд для любого другого вампира, до Чимина дошло. А, дойдя, уже не могло уйти обратно без победной улыбки. — Итак, хён считает меня красивым? Юнги хотел было возразить, списать всё на звуковые галлюцинации, мираж, Всемирный заговор, да на что угодно, лишь бы не было так мучительно стыдно, но их прервал звук выбиваемой двери. Точнее, уже выбитой. А вампиры, заявившиеся на склад, выглядели совсем не дружелюбно. Внезапно, из-за спин нескольких десятков каинитов выступил один, наиболее выдающийся и статный. Рыжая макушка, до боли знакомые черты лица… — Какого хрена ты тут забыл, Чон Хосок?!

***

Тут надо упомянуть одну очень важную деталь: несмотря на то, что с Чимином Юнги ведёт себя, как девственница в первую брачную ночь, он далеко не вчера осознал, что является геем. Более того, не считая бесчисленных мелких связей, даже имел одни неудачные отношения с парнем. Вот только было это несколько десятков лет назад, и он, честно говоря, почти позабыл о том, что когда-то в его жизни существовал Хосок, каждую ночь провожающий на работу, буквально пожирающий своим влюблённым взглядом, готовый на любые подвиги ради своего возлюбленного. Мин-то забыл, а вот Чон, очевидно, нет, и именно по этой причине, сразу после того, как его половинка с полным отсутствием каких-либо эмоций сообщила, что они расстаются, Хосок ушёл из Камарильи, примкнув к анархам. Возможно, он поступал неразумно, без разрешения Тэхёна, который у них вроде как главный, хватая самых крепких бойцов их фракции и несясь на встречу со своей любовью, но не мог он просто проглотить это, ну не мог… Он наблюдал за этой парочкой несколько недель, и видел, с каким восторгом пялился на его вампира этот противный ребёнок и, что намного больнее, каким тёплым взглядом одаривал парня Юнги, пока тот не видел. Хосок искренне не понимал, чем оказался хуже этого жалкого сопляка, появившегося в мире Тьмы так недавно, но добившегося того, чего сам Чон за год их с Мином отношений так и не смог. Этот год был самым худшим и одновременно самым лучшим в жизни Хосока — с одной стороны больно, когда тебя используют, но с другой — это всё делал он, тот, кого Хосок столь сильно и безрассудно полюбил. «Но вот любовь, чем хороша она, когда из рая сделать ад вольна?» — так, кажется, писал Шекспир? Хосоку как никому были близки и понятны эти строки: он любил перечитывать полюбившиеся сонеты долгими зимними вечерами, дожидаясь своего сахарка, как он ласково называл Мина, которого, это, кстати говоря, страшно бесило. «А от Чимина, он, небось, не против услышать это прозвище», — мелькнула в голове опьянённого эмоциями Чона опасная для здоровья одного юного каинита мысль. «Итак, хён считает меня красивым?» — этот вопрос, приторно-невинный, обращённый к Юнги стал последней каплей. Дав условный знак бойцам, которым, он, честно говоря, наврал с три короба про потенциальную угрозу фракции, вампир ворвался на склад. Те прибывали в святой уверенности, что на заброшенном объекте вот прям щас разрабатывали что-то конкретно против анархов — учитывая крайне неприязненные отношения этих двух фракций никого бы подобный финт не удивил — а потому Хосок совершенно точно определил, куда давить. Одно оставалось неясно: что говорить бравым ребятам, сорвавшимся с ним, когда станет ясно, что надуманная угроза — всего лишь выдумка, а сам Чон пришёл сюда, терзаемый старыми обидами? Одного взгляда на слегка смущённого Мина хватило, чтобы всё понять, и Хосоку от осознания оглушающе жестокой действительности захотелось завыть от отчаяния и боли, раздирающей его изнутри. Он никогда не забывал своего хёна, и все эти несколько десятков лет лелеял надежду на то, что он вернётся. Но жизнь, в сущности, та ещё сука, поэтому Юнги, вместо того, чтобы валяться у вампира в ногах, вымаливая прощения, стоял и смущался рядом с этим… этим… — Сюрприз! Решил навестить тебя, дорогой, сколько лет, сколько зим… — проговорил Чон, загоняя поглубже абсолютно детское желание разрыдаться. — Что ты, мать твою… — Ай-ай, Юнги, неужели мамочка не отучила тебя сквернословить? — Я научился этому после знакомства с тобой. — Хам. — Хён, а это кто? Несколько десятков пар глаз устремились на Чимина, наивно, как умел только он, хлопающего глазами и пытающегося вникнуть в происходящее. — О, какая милашка! — притворно радостно пропищал Хосок, подходя ближе. Юнги предупреждающе оскалился, сам того не ведая, причиняя бывшему ещё больше боли. Бывшему… Да, так или иначе, но их отношения давно канули в лету, и главная причина происходящего, собственно, в том, что один из их непосредственных участников отказывался это признавать. В голове у Хосока мгновенно заработали шестерёнки, и он решил, что даже если ему и не удасться вернуть Мина, то крови Паку попортить можно, да ещё ой как. Возможно, хоть так он сможет заткнуть вулкан из чувств, извергающийся в его груди. — Хочешь знать, кто я такой, кроха?Разреши представиться, Чон Хосок и, по совместительству, единственная любовь твоего Сира, — подойдя к охреневшему Юнги, вампир показательно приобнял того за плечи. — Ты там в своей шарашкиной конторе совсем умом тронулся, какая, нахуй, единственная любовь? — Ох, неужели этот мальчик ничего не знает, Сахарок? Вероятно, ты решил умолчать перед новой игрушкой факт наших отношений… — Это было тридцать лет назад. — Но это было! Думаешь, что ты особенный? — Хосок повернулся к Чимину, с напряжением на личике наблюдавшему за разворачивающимся скандалом. — Ни черта! Он поиграется с тобой и выкинет, как и всех, кто побывал в его постели, кроме меня. Неужели ты влюбился, глупый ребёнок? Наверное больно, когда твои чувства топчут, да, Чимин?! — Завались! — прорычал Мин, с беспокойством сверля Пака своим взглядом. Заметив это, Чон разошёлся ещё больше, и даже его сопровождающие, всё это время, как истуканы, стоявшие позади, не могли утихомирить бурление давно копящихся чувств. — В самом деле, Хоуп, это перебор. Ты сказал нам, что здесь назревает заговор против анархов, однако вместо этого я вижу лишь твоего бывшего, с которым ты так остервенело выясняешь отношения, — сказал один из амбалов, отделившись от толпы. — Тебя никто не спрашивал, Сехун, захлопни варежку. А ты, милый мальчик, наслаждайся, пока можешь. Скоро вышвырнут и тебя. Чимин, которому попросту надоело слушать, как его ни за что ни про что поливают дерьмом, выскочил из амбара, как пробка, решая пройтись по лесу и проанализировать сцену в гордом одиночестве. Никто и не пытался остановить его, послушно расступаясь перед удаляющимся каинитом. Все резко почувствовали себя некомфортно от того, что невольно вмешались в чужую личную жизнь, и лишь Юнги понял, что Пак невольно задействовал дисциплину Присутствия. — Ты просто придурок, Хосок, — буквально выплюнул Мин, направляясь за Чимином после того, как действие дисциплины чуть улеглось. — Ну, вот и всё… — прошептал Чон, тихо оседая на пол. Растерянные анархи искренне недоумевали, что им делать, пока Чонгук, который, к слову, тоже присутствовал при этой сцене, не додумался подхватить Хосока на руки, головой кивая в сторону выхода. Получив согласный кивок в ответ, Чон понёс своего однофамильца в сторону выхода, попутно обдумывая, что он скажет Тэхёну по поводу столь спонтанной вылазки.

***

Чимин шёл по одному только Богу известному направлению, лениво пиная ветки под ногами. Не то чтобы он сильно верил словам Хосока, и не то чтобы лелеял надежды на то, что у них с Юнги что-то сложится в будущем, просто присутствие Чона морально давило, будто камень, вызывая подсознательное желание уйти от неприятного, заранее обречённого на провал разговора. Была ли это какая-то мудрёная дисциплина, о которой Чимин пока не знал (а такую возможность исключать было бы излишне наивно), или же просто психологический приём, но неприятный осадок после беседы горьким привкусом поселился на языке. В любом случае — решил для себя Пак — он выслушает историю Юнги, когда эмоции схлынут и парень будет в состоянии сделать это с холодной головой. Было ли это непредвзято и рассудительно? Вряд ли, потому что Чимин заведомо принял сторону Мина, даже не видя его сторону в полной мере. И ладно бы это было продиктовано недоверием к анарху, но в данном случае решающую роль сыграло как раз-таки доверие к Юнги. Ну потому что Пак не мог иначе. Не мог не доверять этому внешне холодному, но внутри горячему, как кипяток, вампиру, и его своеобразному, западающему глубоко в душу обаянию. Не мог, да и не хотел, если честно, разочаровываться в каините, за один месяц ставшем ему отцом, братом, предметом воздыхания, наставником и просто близким другом, с которым можно поговорить в любое время суток и терроризировать дурацкими вопросами все ночи напролёт. Он определённо точно выслушает Юнги, когда созреет, и совершенно точно попытается его понять.