Камень

Тетрадь выскользнула из руки, и Мэлло разом страшно стало смотреть на Ди. Больше ее нет, она осталась только в его памяти, он убил ту милую и мягкую девочку на пустыре, перед ним сидит то, что он сам сотворил, то на что у него хватило мастерства — покалеченный человек. — Все еще чувствуешь себя молодцом? — голос задрожал, но не сорвался, хотя Мэлло и отрешенно заметил, что Ди закусила щеки, и губы сжались в тонкую линию. Воспоминание раздавило, сломало. Голова пошла кругом, и он изо всех сил старается не рассыпаться, не стать таким же серым и безжизненным песком, таким же темным, черным небом. Все время, проведенное после смерти, Мэлло концентрировался только на себе, своих чувствах и переживаниях, искренне полагая, что все, как и при жизни, вертится вокруг него. Мысли замерли, слишком страшно и больно думать, воспринимать, а приять тем более, он не сможет, слишком хорошо себя знал. Вина наконец выдавила все чувства, и мысли стали обретать форму слов: — Я ведь… — Убирайся! — в голосе он отчетливо расслышал злобу и испуг. Поддавшись Мэлло развернулся и пошел прочь. Эхо жизни сработало, он ушел тогда, уйдет и сейчас, и постарается забыть, а потом все повторится. Ему не избежать, он обречен. "Я обречен, я несчастен, я, я…" В уничтоженном виной сознании вспыхнуло одинокое «Я». Посторонний противный звук ворвался в его разум. Сухое поскрипывание металлического пера по толстым листам бумаги. Нет нужды оборачиваться, и так понятно, что Ди опять добралась до тетради и яростно пишет. Необходимость подумать возникла резко, и тело парня дернулось как от удара. — Нет! Не уйду, не стану повторять одну ошибку дважды! — слишком громко, но парень кричал себе, ему срочно нужно остановиться, уходить ни в коем случае нельзя. — Убирайся! — голос вибрировал от боли. — Нет! — Мэлло наконец почувствовал уверенность. Ди и так ему практически все рассказала, он просто не хотел слушать, ему нужно совсем немного времени, и сможет помочь ей. Ведь это место ад для него, а значит и для нее. Она тоже в аду. — Убирайся! — звук от пера исчез. — Нет! — Одиночество, да? Мучаешься от него, страдаешь? — слова сочились ядом. — Хочешь слушать биение сердца, тебе это нужно? В голосе зазвучали опасные нотки безумия, и Мэлло наконец нашел в себе силы обернуться. Лицо Ди исказилось, глаза заблестели, непоколебимая уверенность проснулась в ней, вот только дрожь ломала тело. — Забирай! — металлический наконечник пера врезался в грудную клетку, раздирая кожу, мышцы, кровь ярким и чужеродным пятном заструилась по одежде. Невозможность происходящего не позволила Мэлло двигаться. Рука занесла перо еще раз, и оно вошло глубже с мерзким хрустом. В несколько прыжков Мэлло достиг Ди, зашел со спины и одной рукой поймал ее руки, а другой зажал раны на груди, с силой надавливая, пытаясь остановить кровь. Раны оказались неглубокими, перо оба раза уперлось в кости. Теплая и липкая кровь, пропитывала одежду, прибавляя к серому ярко-красны цвет, но быстро остановилась. Тело дергалось и извивалось, Ди хрипела, шипела и рычала, пытаясь вырваться из цепких рук Мэлло. Все действия казались парню слабыми и неубедительными. Он прекрасно понимал, что ее накрыла истерика, и не вмешивался. Эмоциям необходим выход, и в этом нет ничего плохого, но для верности прижал ее к себе посильнее, пытаясь не дать причинить вред. Теперь у него было время подумать. Его беспокоило перо, можно ли им убить? А главное, как оно оказалось у Ди? Похоронили с ним? В опасной близости клацнули зубы, и Мэлло положил голову на плечо Ди, надавливая на шею лишая возможности крутить головой. Пульс, слишком частый, сбивал с мыслей, отвлекая, соблазняя. Чувство вины смешалось с ощущением собственной мерзости, а соблазн с боязнью одиночества. -Отпусти, — голос хриплый, болезненный. Ее истерика прошла, она опять замкнулась, закрылась. Нехотя, Мэлло разжал руки. Наклонившись над тетрадью, Ди быстро и четко вывела фразу пером, испачканным кровью: «Как же тебя ненавижу», — Мэлло сглотнул ком в горле. Маленькие буквы-бисеринки заплясали по странице: «Как же тебя ненавижу. Как же тебя ненавижу. Как же тебя ненавижу. Как же тебя…» — дописать не получилось, не осталось кровавых чернил. Отвратительное понимание снизошло на Мэлло. Все время Ди писала одну и ту же строчку, постоянно, непрерывно, это то, что она ощущала в жизни и смерти, то, что стремилась сохранить — свою ненависть к нему. Чистую, ясную и оправданную. Он и вправду ее ад. Захотелось объясниться, извиниться, но в горле пересохло, да и никакие слова теперь не исправят ничего, все, что могло случилось, уже случилось. Ситуация требовала, чтобы он ушел, Мэлло ясно понимал, что своей близостью заставляет ее страдать, но внутренне тянулся к ощущению жизни в ней. Виновен и обречен, она невиновна, но также обречена, он ее палач, а она его приговор. Думай. Мэлло приказал себе не отвлекаться. Как бы то ни было, Ди все же девушка, надломленная, измученная, тело мертво, но чувства живы. Нужно ее «раскачать», ей нужно излить душу, ему помогло, должно помочь и ей. — Ди, послушай, знаю, что совершил непоправимое, ты вправе ненавидеть меня, но твоя ненависть тебя разрушает, у меня большой опыт по этой части. Позволь помочь, — попытался до нее дотронуться и тут же получил по рукам. — Попробуй написать что-то еще, что-то кроме ненависти. Тело Ди напряглось, пальцы с силой сжали перьевую ручку, ответ прозвучал настолько тихо, что Мэлло подался вперед, в попытке расслышать: -Не могу, — девушка едва качнулась назад, — не могу, — движение вперед. Ее тело начало раскачиваться взад и вперед, как маятник, наращивая амплитуду. В воздух взлетели песчинки, обволакивая серым туманом ее фигуру. Понимая, что зашел ни с того конца, Мэлло притянул Ди к себе, вслушиваясь, как реже с ее белых губ слетает: «Не могу». Перо скрипело по бумаге, и Мэлло теперь отлично различал, что оно выводит мерзкую, противную истину. Чем дольше Ди писала, тем спокойнее становилась. Выражение глаз стало опять рыбьим. — Сколько тебе было, когда ты застрелилась? — на мгновение перо остановилось, а ее губы сжались, но она стремительно взяла себя в руки. — Семнадцать, — зло произнесла Ди. "Шесть лет ей удавалось терпеть, а потом устала. Нет. Не правильно. Ушел Ниа, и она осталась без поддержки". Парень кивнул свои мыслям. На сутулую спину оседал песок, но Мэлло все никак не мог понять, как лучше подступиться. Он раздраженно потер переносицу, припоминая все разговоры с Ди и при жизни, и после смерти. Воспоминания тяжело давались, чувства вины и раскаяния, давили, мешали мыслить здраво и отделять важное от эмоций. Зато теперь в его нежизни стало многое понятно. Страх одиночества зародился на пустыре, стремление слушать сердцебиение там же, а еще он хотел стать к ней ближе, получить прощение. Вина тянула камнем вниз. Нужно искупление, а его искупление в ней. Нет, он должен помочь ей, потому что виноват, потому что она имеет право на лучшее, из-за него Ди здесь. Прикрыв глаза Мэлло сосредоточился на Ди. Маленькая и хорошенькая девочка превратилась в мертвеца, что внешне, что внутренне, и жила отдельно ото всех, в отдельном крыле, в темноте из-за светобоязни. Комнатка, больше походившая на склеп, все время темно, полы из белого камня казались серыми, а темный потолок — черным. — Твою мать! — непроизвольно вырвалось у Мэлло. Он сидел на сером песке и смотрел в черное небо. Мгновения хватило, чтобы охватить ситуацию целиком. Понимая, как сложно будет, парень постарался задавить в себе все эмоции. Такого в жизни не приходилось делать, в смерти, пока тоже. Теперь нужно правильно подать. — Ты сказала, что я твой ад, почему? — мысленно взмолился, чтобы Ди вышла из себя, начала спорить, ее нужно разговорить. Скрип пера прекратился, тело девушки зашевелилось, начало распрямляться, мелко подрагивая, от чего серые песчинки тихо шипя скользили вниз. — Если бы тебе хватило совести не найти меня, то умерла бы в тот день, а не целые шесть лет, — злой рваный вздох. — Ты не умерла, а застрелилась. — Ну же, начни спорить. — Да что ты говоришь! — громко и язвительно выкрикнула Ди. -Правду. — внимательно глядя на спину девушки, Мэлло больше концентрировался на ее невербальных сигналах, чем на словах. — Ах, правду? Что ж, так и ты получи правду, — ее плечи задрожали, и парень понял, что она готова расплакаться, но еще держится. — Удар камнем оказался «отличным», но я бы могла еще вернуться к нормальной жизни. Твой «героический побег» довершил дело. Крупная гематома. Чем дольше лежала, тем хуже становилось. Не ужели не мог подождать еще чуть-чуть. Захотелось побыть «молодцом»? — голос так сильно дрожал от ненависти, что некоторые слова практически проглатывались. Правда больно ударила, желваки задвигались, но задавив в себе: «Ты сама меня прогнала», — Мэлло попытался придумать фразу, которая заставила бы Ди рассказать о ее чувствах и болях. — Тебя же вылечили, — удивительная бездушность фразы шокировало его самого. — Вылечили? — Ди истерически засмеялась сухим, безжизненным смехом, а потом замолчала, и Мэлло испугался, что опять ошибся и придется начинать с начала. — Вылечили! Мозг был настолько поврежден, что провели две операции, а когда очнулась, мне честно сказали, что прежней никогда не стать. Меня даже руки не слушались! — крик отчаянья разнесся по пустому миру. Уже не сомневаясь, Мэлло подошел к Ди и сел за ее спиной, обхватывая руками и прижимая к груди. От нее ощутимо веяло жаром, а на его руки упали горячие слезы. Кажется, барьер разрушается. -… не слушались, всему училась заново. Но боль, непрекращающаяся, бесконечная боль, думала, надеялась, что пройдет, но нет. Мой мозг думала, что ему больно, ничего не помогало. Наклонившись к тетради, Ди висела на его руках и плакала. А Мэлло испуганно и удивленно ощущал, как по его пальцам задвигалась ее кровь, разгоняя его собственную, будя чувство жизни. — А потом вернули в «Вамми», где все говорили, какой ты молодец, как ты нашел, спас меня. Поверить не могла, что это не издевка. И ты явился. Такой же как всегда, — хотел было рассказать, как он неправ, как сожалел и волновался за нее, как винил себя, и ненавидел, что все его называли «молодцом», но не стал, сейчас не его время. Надолго замолчав, Ди продолжала беззвучно рыдать, слезы стекали по лицу и падали на большую черную тетрадь, оставляя маленькие белесые разводы. Перо больше не двигалось, оно лежала в стороне, поблескивая металлом. — Ничего не изменилось, все так же дети бегали, все так же задирал Ниа, меня из жизни вырвали, бросили, но не добили. Тяжело в одиннадцать лет понимать, что твоя жизнь кончена, — захлебнувшись слезами Ди тихонько взвыла, — попросила, чтобы перевели в другое крыло, где никто не живет. Надеялась на покой, но ты начал ходить ко мне, стоять за дверью. Последняя фраза особенно сильно удивила, он не предполагал, что девушка знает, как затаив дыхание стоит за дверью, ища в себе силы зайти. И каждый раз уходит, в душе ненавидя себя за слабость. — Сначала боялась, что приходишь добить, а потом надеялась, что возьмешь камень и размозжишь голову, — ненависть ничем неприкрытая продолжала звучать в голосе Ди, и парень понимал ее. Один необдуманный, импульсивный поступок. И человеческая жизнь полетела под откос. Причины не было, поступил так, не потому что хотел, потому что мог. Он прижал ее сильнее. - Но, — она так сильно вздрогнула, что Мэлло чуть не выпустил ее тело из рук, — мои произведения, они стали ярче и глубже, писала, сколько могла, сутками, без перерывов, боялась не успеть. И, наверное, была бы счастлива, но боль, какая же головная боль. Не могла есть, спать, думать, сидеть, а хуже всего смотреть, так любила мир, так любила за ним наблюдать, а ты лишил меня всего, слышишь, лишил! Прекрасно слышал и понимал, какое зверство совершил с ней. Как бы не пытался, глаза все равно предательски слезились. Поддавшись внутреннему сочувствию, Мэлло прикоснулся губами к месту удара. И зря. Взвизгнув, Ди подалась вперед, уперлась локтями в ноги и закрыла затылок. Однако уже было не важно. Мэлло ощутил на губах вкус крови. Рану, которую он нанес еще при жизни кровоточила, а значит и болела до сих пор. Пуля выпущенная, Мэлло не сомневался, что в голову, не принесла избавления. Самоубийство ничего для нее не изменило, она оказалась в аду еще при жизни, и попала в тот же ад после смерти. "Все боги, или кто вы там, неужели она должна страдать вечность по моей вине?" Молчание затягивалось, а рыдания начинали стихать, и Мэлло, ненавидя себя, снова начал «раскачивать» ее. — Самоубийство ничего не решило, голова до сих пор болит. — Ди закивала, поскуливая, не в состоянии говорить. Мужские руки легли на ее плечи, — иди ко мне, расскажи все, осталось не так много. Опять чувство жизни заструилось по нему, такое пленяющее, цепляющее. — Ты сейчас, — трудно стало понимать, девушка отчаянно всхлипывала и дрожала, глотая слова, но обвинительные нотки звучали чисто, — оценишь иронию, просто обязан. Когда попала сюда, весь мир состоял из камней, только камни, везде. Озадаченно обернувшись, Мэлло попытался найти хоть что-то отдаленно напоминающее камни. — Все разбила об голову, надеялась, что сдохну, — наконец Ди выпрямилась и откинула волосы с лица, она осматривала мир вокруг, словно не узнавая, — а потом терла друг об друга мелкие куски, чтобы никто не смог пострадать, а когда закончила, появился ты. Парню бросилась в глаза ее усталость. Лицо осунулось, плечи обмякли. Ди слегка покачивалась, из глаз текли слезы, а потом взгляд начинал тускнуть, правая рука девушки потянулась к перу, и Мэлло с ужасом понял, до сути так и не добрались. — Ниа ушел ловить Киру, бросил тебя, а ты осталась в своей комнате, которая была для тебя склепом, продолжая писать, а потом застрелилась, и попала сюда, в склеп, брошенная и все пытаешься писать. Остановись, ты больше не одинока, я тебя не брошу. — Фраза пролетела мимо, он ошибся. — Одиночество — твой ад, не мой.