Не нуждаясь в любви

«Супругу-альфе запрещено намерено причинять физический или психический вред супругу-омеге. В случае несоблюдения данного пункта брачный договор считается автоматически расторгнутым с обязательной последующей встречей с адвокатами обеих сторон в ближайшее время для расторжения договора на законодательном уровне.» Брачный договор Пункт 5.6, Положение о запретах

~~~       Все его знания об альфах рассыпаются вдребезги прямо у его ног, пока Локи хочется притвориться, что это произошло случайно, а еще хочется солгать — не верит. Не верит и верить не станет, потому что альфы жестоки, злы, беспринципны и бескомпромиссны. Они жаждут лишь власти, они жаждут владеть тем, чем владеть им может захотеться в любой момент времени, и они добиваются своего в любом случае — для них цель всегда стоит средств.       Не зависимо от того, сколь многие пострадают.       Тор разрушается под натиском удовольствия и стонет ему в рот. От него пахнет металлом, но совершенно не пахнет свежей, ещё теплой выпечкой. Локи не удивляется. Локи прекрасно знает, что второй, фоновый феромон у всех проявляется по-разному и в разных эмоциональных состояниях. Ещё Локи точно знает, что секс несёт смерть, и нет разницы: физическую или эмоциональную. Секс жесток, разрушителен и не может ни в каких собственных вариаций приносить удовольствие.       Омегам — никогда.       Но альфам — постоянно. Ведь им нужно именно это. Им нужно удовлетворение для тела, им нужно удовлетворение для их нутра, жаждущего безраздельной, жестокой власти.       Бетам — редко. Или вовсе нет. Теперь Локи знает об этом тоже и вряд ли когда-нибудь сможет забыть: Бальдр со спущенными штанами и наливающимся на щеке синяком пытается в ужасе отползти. Сбежать, отстраниться, уйти. Не соприкасаться с насилием никогда. Даже при всем собственном к нему отношении, Локи все ещё не в силах ощутить хоть какое-то возмездие. За все слова брата о том, что они с Тюром и Бюлейстом — семья; за все его слова о том, что они должны жить в мире и любви друг с другом. За все остальные слова — тоже. За обесценивание той участи, что выпала омегам в этом мире. За постоянные попытки найти ему альфу.       Бальдр — хороший бета, но чрезвычайно отвратительный старший брат. Локи знал об этом тоже, знал всю свою жизнь, а Тор до отвратительного не знал ничего нахуй. Ни о насилии, ни о жестокости, ни о том, как это ощущалось — стоять перед альфой, который пытается уничтожить тебя единственным собственным феромоном. Потому что Тор был альфой. Жестоким, жадным до власти и беспринципным…       Прямо перед его глазами Тор разрушается под натиском удовольствия. Его твёрдый член под пальцами Локи вздрагивает, откликаясь на ласку, пока сам альфа целует его и не пытается ни схватить за горло, ни повалить на пол, чтобы взять то, что не может принадлежать ему вовсе. Целостность, личность, все физическое и все, что характеризует его, Локи, суть — оно никогда не будет принадлежать Тору. Но будучи альфой, он обязан желать забрать себе это. Не потому что Локи красив или привлекателен.       Потому что он — омега.       Потому что омега в реальном мире — не больше, чем вещь. Красивые запонки или функциональные часы? Заколка для галстука? Драгоценные камни, инкрустированные в клыки? Альфы любят это. Они любят и жаждут чувствовать собственную силу, питать собственное эго жестокостью над слабыми и не желают думать о морали. Мораль та давно уже мертва, скончалась еще где-то во времена живых богов, и воскрешать ее для альф не имеет никакого смысла.       Для Локи — весь смысл именно в этом. Весь смысл в том, чтобы помнить — Бальдр, что продолжает написывать ему требования встретиться и провести вместе время, бесит его собственной ложью и ощущается последним кретином, но он лишь пытается защититься от последствий того насилия, с которым столкнулся. Бальдр пытается справиться, пускай этого и не видно. Бальдр пытается сделать хоть что-нибудь, чтобы выжить сквозь ощущение разрушения всей его жизни. Локи ненавидит его, но радости от жестокого возмездия не чувствует и точно знает: если бы ему было дано выбирать, он никогда бы не выбрал для Бальдра подобной участи, как бы к нему ни относился.       Локи знает это так же твердо и полно, как и то, что альфы не могут нести ни мир, ни удовольствие. Они несут лишь жестокость. Всегда. Каждым собственным шагом, каждым собственным словом и каждым собственным проявлением.       Тор обнимает его за бок одной ладонью, пока пальцами другой вплетается ему в волосы. Тор стонет ему в рот — ему приятно и хорошо. Тор вздрагивает под его прикосновениями — он получает удовольствие. Он берет то, что Локи дает ему, и не забирает насильно то, что Локи дать ему не в силах. Потому что Локи правда не в силах, но лучше — иначе. Локи не желает давать ему что-либо, Локи не желает связываться с ним, потому что он знает! Он точно знает, что Тор заберёт все, что у него есть, если только почувствует его слабость.       Локи все равно дает ему шанс. Ещё в самом начале, вцепившись мертвой хваткой в ручку так и не закрытой до конца двери, Локи дает ему шанс, показать собственное истинное лицо. Локи желает увидеть его, и не верит, а еще желает прийти к Стивену в новый раз и сказать:       — Он не другой. Он такой же, как все. А вы — сказочник и идиот. Потому что вы ошиблись и ваша ошибка стоила мне всего, что у меня было.       Это, конечно же, безответственная, наглая ложь, но Локи берет ее в оборот и проходит в спальню вновь. В ту спальню, в которую ворвался, чтобы выразить собственное недовольство — звонок Фандрала, случившийся только что, высыпал ему на голову кучу мата и брани. Потому что Фандрал тоже был альфой и прекрасно знал слабое место любого другого альфы. Этим местом был омега. Вещью и слабостью, но никогда — силой.       И Локи ненавидел это всем своим сердцем.       Хотел бы ненавидеть и Тора, но с этим как-то совершенно не получалось. Тор был возбуждён и должен был признаться — он жестокое, необузданное чудовище, несущее насилие и смерть. Но Тор целовал мягко и неспешно, неторопливо. Но Тор не пытался ни раздеть его, ни повалить на пол. Но Тор дрожал — в его руках он дрожал от удовольствия, оказываясь беззащитным с легкостью и без единой проблемы прямо у Локи на глазах. Локи точно знал, что мог причинить ему боль. Сжать чуть сильнее, дёрнуть, ударить… После этого он умер бы точно, но мысль все равно не отпускала. Понимал ли Тор, что именно отдавал ему, в моменте этой бессмысленной, дурной дрочки?       Локи было легче признать его тупоголовым кретином, чем помыслить о том, что Тор понимал все прекрасно, что Тор доверял, что Тор совершенно не ждал нападения. Потому что дело было именно в этом всегда и повсеместно — альфы отыгрывались на бетах, отыгрывались на омегах за собственную трусость и собственную ничтожность. Они возомнили себя самыми сильными, самыми главными и самыми умными, они возомнили себя вершиной пищевой цепочки ничуть не цивилизованного мира, но таковой не были совершенно. Лишь трусливо несли смерть и разрушение, пытаясь напасть раньше, чем кто-нибудь стал бы нападать на них самих. Вот что они делали.       Вот почему Локи легче было обозначить Тора тупицей, идиотом, умственно отсталым и дефектным.       Потому что в ином случае Тор был именно тем, кем сам себя считал — настоящим альфой.       Он пах металлом. Он вздрагивал, подступил ближе в какой-то момент. Локи следил за каждым его движением, за каждым звуком и за каждой нотой запаха, но не чувствовать не мог — ему становится хорошо тоже. Мурашки бегут по плечам и бокам, в паху все скручивается в комок удовольствия. Это вызывает напряжение, но уже не пугает так, как испугало в прошлый раз. Тору о том, что дрочил, Локи не скажет. Стивену — ещё подумает. Раз десять, а лучше бы сотню. Если услышит, засмеётся Стивен вряд ли: и над тем, как омега разрыдался, кончив, и над тем, как ещё час после просто лежал, пытаясь как-то успокоиться. Нейронная связь выстраивала простой, легкий и нерушимый порядок в этой логической цепочке — секс нёс разрушение, боль и смерть.       И кем был Локи, чтобы эту логическую цепочку менять?       Тор был силён и очевидно наслаждался тем, что происходило. Он не собирался рыдать, его член был влажным от предсемени. Только кончики пальцев мелко подрагивали у уха Локи, обнимая его за голову — от возбуждения. Не от страха. Не от каждой новой мысли о собственной беспомощности, беззащитности, которая только высилась, высилась, высилась и… О том, что за последние три дня он дрочил трижды, Локи не скажет никому точно. Стивену — тем более. Если скажет о самом факте, — да, дрочил, все ради брачного контракта и сохранности жизни, — Стивен точно спросит, как он себя чувствовал. Что Локи скажет ему?       Как он вообще должен будет это, блять, объяснить?       Собственные прикосновения всегда успокаивали его и ощущались приятно. Они помогали ему возвращаться оттуда, откуда пути назад не было и быть не могло — из того жестокого вечера, четырнадцать лет назад. Локи все ещё помнил его, помнил ночь после него, но совершенно не помнил все следующие месяцы. Их было два или три? Больше? В какой-то момент в его спальню в поместье Лафейсонов, из которой Локи не выходил вовсе, просто пришёл Бальдр. Бальдр сказал, что Локи едет в школу-пансион. Так решил отец, но по взволнованным, печальным глазам брата Локи понял — именно Бальдр уговорил его.       В какой-то момент Бальдр пришёл и сказал ему:       — Тебе разрешили попытаться жить, — и Локи не заплакал, потому что рыдать уже больше не мог. Он только обнял себя крепче, потерся щекой о собственное плечо… Он не помнил все предыдущие месяцы до этого, помня лишь телом: его пальцы касаются его лица, ладони обнимают за плечи и гладят по рукам. Его физическая целостность проверяется и поддаётся сомнению, но проверяется вновь и вновь, чтобы только убедить его: он ещё жив, его сердце пробивается собственным стуком сквозь его грудь, его ноги целы, руки — здоровы. Его физическая целостность прямо здесь и никто не посмеет забрать ее у него. Никто и никогда, потому что Локи не позволит. Он не будет заниматься сексом, он будет сторониться альф. Бальдр приносит ему разрешение попытаться жить?       Локи кивает. Локи прикрывает глаза и говорит, не помня вовсе, как говорить:       — Хорошо, — а после поднимается и начинает собирать вещи. Бальдр плачет, но не подходит к нему. За прошедшие месяцы уже успел выяснить, что этого лучше не делать. Не трогать, не прикасаться, не приближаться… Не сметь трогать его!       Тор прикасается к его боку и Локи соглашается. Все это ради брачного договора, а четырнадцать лет проходят и приоритеты меняются — жизнь становится выше, чем собственное разрушение. Жизнь становится во главе и Локи позволяет, понимая прекрасно, на что собирается себя обречь. На боль? Она так и не приходит. Месяц идёт за месяцем, они играют свадьбу, брачная ночь становится чёрной меткой проклятья, Тор утаскивает его к Стивену и выставляет условие. Условий Локи не боится — Тору придётся очень постараться, чтобы сломать его словом или угрозой.       Условий Локи не боится, но ждёт удара. Ладонью или кулаком, чем угодно сподручным, он ждёт, что Тор обнажит собственное лицо, но в итоге оказывается лишь здесь — Тор сплетает его пальцы с собственными и дрочит себе вместе с ним, продолжая целовать, продолжая, и продолжая, и продолжая касаться его. Продолжая не бить. А Локи все ждёт. Уже знает, что дрочить себе может быть приятно и отказывается мыслить словом «мастурбация». Оно выглядит насмешливым, чопорным и механическим. Оно должно бы ему понравиться, но почему-то совсем не. О том, нравится ли оно Тору, Локи никогда не спросит.       Тора выламывает удовольствием, он бранится, исходит крупной дрожью, уже кончая. Не поспевая за ним лишь секунда в секунду, его феромон выплескивается в пространство вновь, заключая Локи в кокон из себя самого. Плотный, душный — он должен бы пугать так же, как собственное возбуждение, так же, как мелкие мурашки, бегущие по коже, и поджимающиеся произвольно мышцы живота. Пугает и правда, только совсем не по-настоящему. В шутку, быть может.       Локи не знает. Локи знает буквально все и все это рушится прямо перед ним руками Тора, пока сам он остаётся стоять над кучей из знаний, с которыми больше не знает что ему делать. В горле пересыхает, вставший член прижимается к низу живота, а еще, кажется, он потек. Тору об этом омега, конечно же, не скажет, как и не назовёт количество дрочек за последние дни. Ещё не расскажет о том, насколько это тяжело и больно — привыкать к тому, что собственные успокаивающие прикосновения могут приносить удовольствие, само наличие которого повергает в ужас. И мысли мечутся, напоминая, выстраивая ту самую логическую цепочку — секс несёт разрушения и смерть.       Выламывать ее в попытке удержать в руках страницы брачного договора все равно, что снимать с себя кожу.       И Локи снимает, а, кончив, перекатывается на бок на собственной постели в доме, спрятанном меж еловых деревьев у самого подножия Альп, и душит рвущиеся рыдания. Тору нельзя слышать этого, потому что Локи не собирается с ним объясняться. Стивену знать вроде можно, но нужно ли? Локи держит в собственной голове, что цель — знакомство с собственным телом и вновь и вновь снимает с себя кожу на живую.       А Тор кончает. И стоит только всплеску его металла осесть у корня языка омеги, как в воздухе чувствуется вновь запах выпечки. Чудовище, отказывающееся показывать своё истинное лицо и вряд ли то лицо имеющее, сыто и спокойно. Оно пахнет защитой, в которую Локи не верит, и безопасностью, которой доверять себе дороже. Тор пахнет выпечкой и пахнет той жизнью, попробовать жить которую Локи когда-то дали шанс.       И Локи не задаёт себе вопроса о том, как хорошо у него получается и получается ли вообще. Локи не задаёт вопроса. Вместо него это делает Тор. Тор, истинно в привычной себе манере, выставляет условие — напугать не пытается. Локи смотрит ему в глаза слишком пристально, чтобы пропустить это жестокое желание напугать. Локи чувствует его запах, аромат выпечки, значащий для него самого начало чего-то важного и может быть даже хорошего, и не желает верить ему.       Не верит.       Лишь дает ему шанс — очередной и который по счету. Себе дает возможность — прийти к Стивену и высказать ему все за его тупость и нелепые сказки. Потому что Тор альфа и ничем от себе подобных не отличается. Потому что Локи возбуждён и его ждёт лишь боль, но собственная неуступчивость, собственное надменное, переполненное презрительной злобой желание докопаться до правды — они не позволяют ему отступить. И уже показывают картинки из не столь далекого будущего: он лежит на спине и смотрит в потолок пустым, безжизненным взглядом, пока Тор насилует его, придушивает и бьет. Локи не вырывается, но он бьет все равно, снова и снова, чтобы просто удовлетворить собственное желание жестокости. Локи не вырывается, дожидается конца и просто уходит, чтобы обнять себя где-нибудь там, за закрытой на замок дверью, и обнимать пока это чувство целостности не вернётся. Тор не убьёт его, уж для этого он уже очевидно чрезвычайно морален, а Локи не будет — ни сопротивляться, ни провоцировать.       Локи попытается жить, даже зная — не все правила этой игры он может нарушать и не всех незаслуженных наказаний может позволить себе избежать.       Поэтому он тянется вперёд, отвечая на чужой вопрос движением, поцелуем. Его ладонь все ещё лежит у Тора на затылке и напрягается сама собой, чтобы не вдавить пальцы в кожу и не показать, как все замирает от страха глубоко внутри. Иначе не будет уж точно и никогда, но у Тора тёплая-тёплая кожа. Ещё он пахнет выпечкой, такой теплой, с вкусным мякишем и хрустящей коркой, Тор пахнет свежим хлебом, а Локи просто закрывает глаза. Он цепляется за эти мелочи, хорошие, пускай и принадлежащие чудовищу, чтобы просто пережить. Он прижимается к губам Тора собственными, он закрывает глаза…       — Ты снова делаешь это. Блять, Локи… — Тор отстраняется сам уже через секунду и звучит не зло, но будто бы разбито. Его рука спускается омеге на плечо, удерживая его на месте и не давая прижаться ближе. Локи поджимает губы — раздражение проносится в мыслях резво, будто высекая искру, — и вздыхает, уже открывая глаза. Тор уже не смотрит мягко, не улыбается уголком губ в заигрывании, которое никогда не будет с Локи работать. Его напряженный, внимательный и отчего-то разочарованный взгляд напоминает Локи тот, который он видел в вечер после клуба. Тогда Тор получил отказ, сейчас отказывался сам, но разницы для него, кажется, не было совершенно. Он попытался что-то сказать: — Слушай…       — Я не буду, — раздраженно дернув головой, Локи перебивает его и чувствует, как его волосы вздрагивают, чёрные пряди мажут по плечам поверх футболки. Интонация Тора звучит снисходительно, не давая Локи разглядеть в ней милосердия за его собственным раздражением. И Локи перебивает его, тянет руки к себе, быстро сплетает их на груди. — Ты ждёшь, что я буду делать что-то… Я не знаю, что-то, блять, что делают все «нормальные» омеги, когда занимаются сексом, но я не буду, понятно?! Для тебя это охуенно легко, возбудился, подрочил, кончил и пошёл, а я… — слова вырываются сами и слишком быстро, раньше, чем Локи успевает остановить их. Где-то внутри дергает почти физической болью от воспоминания о том, как он разрыдался вчера после того, как кончил, и Локи тут же отворачивается. Дергает подбородком в сторону, губы поджимает и закрывает глаза, не давая увидеть собственной эмоции. Сокрушаться о том, что он уже наговорил слишком много — поздно. О том, что он не собирался говорить ничего вовсе — ещё позднее. Медленно, раздраженно вдохнув, омега качает головой и выдавливает почти сквозь зубы: — Для меня это маленькая смерть.       Абстрактно и коротко — идеально, чтобы закончить, и достаточно безопасно, потому что Тор не поймёт. Тор — альфа, кретин и последний идиот, и он не поймёт ни черта, но отнюдь не потому что Локи не до конца объяснил. Тор не поймёт просто.       — Извини… — Тор говорит почти шепотом и извиняется. Дефектный, или другой, или кто он там — его интонация звучит с достоинством и милосердием, которого Локи не видывал никогда со стороны альф. Это определенно не делает его исключительным, но удивляет тем самым болезненным удивлением, которое приходит всегда, не оправдывая самые пугающие ожидания и оставляя за своей спиной пространство для чего-то ещё более страшного. Локи открывает глаза и поворачивает к нему голову, будто кукла, имеющая в собственных шарнирах лишь единственную ось вращения. Тор смотрит на него растерянно и больно, будто забывая, что альфы не умеют ни сопереживать, ни чувствовать вовсе что-либо, кроме злобы и желания забрать себе все, на что упадёт их глаз. Он смотрит, он говорит и забывает все то, чему его стремились научить — Локи ловит в собственном гулком сознании дурную мысль о том, что Тор мог вообще никогда этого не знать. Его растил Фригг, который двигался в тандеме с милосердием, его взращивал Альфред, который говорил голосом стойкости и справедливости.       А Тор ничего не сделал. Он даже не ударил его ни единого раза, но уже извинялся. Локи хотел бы слишком сильно: отвернуться, солгать, что не понимает и не различает звуков произнесённых альфой слов. Хотел, но просто не мог. Стивен сказал, что Тор другой. А Локи начинал догадываться… Медленно, с запуганной осторожностью собственных домыслов и гудящим в низком диапазоне ужасом собственных движений, он начинал догадываться. Тор правда мог бы быть другим. Тор мог бы быть одним из них…       — Я поцелую тебя, — потянув руку назад, Тор опускает обе вдоль своего тела и отступает. То ли слишком быстро учится, то ли пробует наугад, но Локи вдыхает. Под носом уплотняется этот лживый аромат выпечки, которому не хочется верить, и все равно Локи вдыхает — альфа увеличивает между ними дистанцию и безопасность возрастает в своих эфемерных значениях. Альфа смотрит ему в глаза, альфа поднимает обе руки, показывает ладони. В нем нет ни стыда, ни неловкости, пускай его белье все ещё приспущено вместе со штанами. Если Локи опустит глаза, он увидит его член и даже сможет его рассмотреть, потому что они стоят все ещё слишком близко. С самого момента, как он оказался в чужой спальне, он не сделал этого ни единого раза и делать не собирался. Где-то внутри все ещё ютилось возбуждение — оно боролось с тем ужасом, с которым Локи не пожелал бы быть знакомым даже злейшим своим врагам. Оно боролось, от Тора пахло выпечкой, а в его словах не было злобы или жестокости. Только четкость, понятность, прозрачность. Локи не удивился бы, если бы узнал, что эту технику ему подсказал Рамлоу — тот частенько любил лезть не в своё дело. А еще был тем, благодаря кому омеги в каждом из филиалов Regeneratio могли спать спокойно. Потому что он всегда отбирал альф в группы быстрого реагирования, а еще никогда не ошибался. Тор сказал: — Я сниму с тебя футболку и буду целовать твою шею и плечи. Я хочу посадить тебя на комод, чтобы мои руки были свободны и я мог прикасаться к тебе. Я приспущу твои штаны и белье и подрочу тебе. Я не буду бить тебя. Если ты скажешь стоп-слово, я остановлюсь, — и явно претендовал на то, чтобы не ошибаться тоже. Но упускал самую важную деталь — во всем ворохе этой прозрачности и понятности не было единой крупицы доверия. Тор хотел, чтобы Локи перестал бояться его, не понимая, что Локи боялся всю свою прошлую жизнь и не собирался бояться всю будущую, но бояться был просто обязан. Тор все равно хотел от него этого и был все же крайним идиотом. Помедлив, добавил: — Я не прошу тебя перестать бояться. Но я убеждён, что секс может доставлять удовольствие. И хотел бы показать тебе это. Если ты хочешь.       Локи захотелось ему врезать. В ту же секунду и с каждым новым словом лишь сильнее. За это отсутствие напыщенности, за то, что Тор не возвышался над ним, а говорил как с равным. Ещё — за все его чертово милосердие.       Если бы он был там, четырнадцать лет назад, он защитил бы его?       Локи не собирался об этом спрашивать. Крепче сжав пальцы на собственном плече, он качнул головой, нервно закусил губу, чтобы тут же откашляться. Тор целовал приятно и было невозможно забыть об этом. А еще умел прикасаться так, что по коже бежали эти взволнованные мурашки… И Локи не должен был сомневаться, потому что ничего не изменилось, Тор просто произнес вслух какие-то слова, бесполезные, ненужные, но неожиданно почему-то успокаивающие. Вся лента будущего, переполненная его собственным ужасом, перестраивалась и меняла собственные кадры. Тор не душит его — подсаживает на комод и целует. Тор не бьет его — снимает с него футболку и проводит ладонями по бокам. У него теплые, неспешные руки, которые совсем не волнуются и… Все ещё не бьют?       — Ладно, — бросив краткое, нарочно легкое и невесомое, Локи пожимает плечами. Ему плевать и нет никакой разницы, только Тор ему, конечно же, не верит. Всматривается в его лицо ещё несколько секунд, вздыхает. Локи не верит себе и сам, но заорать не позволяет. Даже не знает, что стал бы орать, если бы мог.       Тор кивает. Уже вздохнув, кивает и делает шаг вперёд. Его руки приходят в движение, пока Локи удерживает свой рот закрытым, не в силах перестать мыслить о всех тех гадостях, которые зарождаются у корня языка — ради защиты и до того, как на него нападут. Он не говорит их. А Тор подходит. Его ладонь опускается ему на щеку, прикосновение не имеет ничего общего ни с ударом, ни с пощёчиной. В нем только осторожность и мягкость, а Тор уже улыбается. Хитро, игриво даже — его глаза поблескивают так же, как всегда во время их перепалок. Только пахнет он уже не металлом       Локи не закрывает глаз, чтобы видеть момент, в котором ложь о безопасности треснет и рассыпается пеплом.       Тор тянется к нему и целует его, другой рукой осторожно расплетая бесполезную защиту его предплечий.       Тор знает, что он возбуждён, а еще знает, что эта территория принадлежит ему. Тор знает, что омеги слабее, но не знает, насколько силён может быть феромон самого Локи. Локи ему никогда не расскажет и показывать не станет. Только если Тор один из… Так не получится. Так просто не бывает. И Локи не расскажет. Он выдержит пять лет, а там может отец просто забудет о нем, но ведь и так не получится тоже. И значит придётся решаться, придётся называть Огуну имя и давать новый ответ на вопрос о том, будет ли он сам убитым или убийцей. Сейчас, правда, все это не имеет большого веса. Тор целует его, не заставляя и не требуя ответа собственной настойчивостью. От раза к разу Локи привыкает — к тому, как движутся его губы, к тому, как ладонь спускается на шею и поглаживает костяшками, а после и пальцами. Тор все ещё не душит его, вместо этого утягивая одну из его ладоней к себе на плечо. У него тёплая-тёплая кожа с привкусом лжи о безопасности, и Локи промолчит — что спать с ним и спать одному разные вещи по внешней температуре.       С Тором теплее. Спать рядом уж точно, потому что он горячий, пышущий этим жаром силы, что может принадлежать альфам и не желает даваться омежьим рукам. Приручить ее или даже пытаться будет глупым желанием, и поэтому Локи даже не пробует. Он ведёт собственной ладонью по чужому плечу, приоткрывает рот. Тору это нравится, точно нравится, и Локи почему-то задумывается, нравится ли это ему самому. Когда чужой влажный, горячий язык пробирает меж его приоткрывшихся губ, по плечам бегут мурашки, а удушение так и не наступает. Вторая ладонь Тора пропадает куда-то, исчезает ее прикосновение — значит ударит. Вот сейчас, вот-вот, секунду спустя… Тор обнимает его ладонью за бок, а после скользит ниже. Все ещё не бьет. Только целует и, кажется, дразнится, легким движением пихая язык Локи собственным. Ублюдок, вот он кто, и Локи не разуверится в этом, даже начав верить, что Тор другой.       Даже если так, все равно ведь ублюдок. Последний, самый наглый засранец. Он спускает вторую ладонь вниз тоже, наклоняется корпусом. Он говорил и предупреждал, выставляя то самое условие, которое не могло напугать Локи, даже если бы постаралось — оно не старалось. А Тору, кажется, было плевать, как много Локи весит и какие у него габариты. Все дело было, вероятно, в мышцах его спины, в силе его рук, и Локи цеплялся за это, цеплялся за каждую новую мысль, прокатывающуюся по его сознанию подобно перекати-поле, но цеплялся, чувствуя себя тонущим. Тор целовался приятно, без назойливости, без жестокости и без насилия.       А на руки подхватил осторожно. Локи все равно вздрогнул. Это было слишком близко, ковер исчез из-под его босых ног, заставляя почти инстинктивно обнять Тора коленями за бока. Упасть было страшно, но вовсе не так сильно, как вновь оказаться там, как почувствовать удар, услышать окрик и… Дернув второй рукой, Локи обнимает пальцами второе плечо альфы тоже, хватается за него. Тор поднимает голову выше, чтобы не разрывать поцелуя и подхватывает его под бёдра. Сейчас все точно закончится — и ложь, и этот театр одного актера. Сейчас Тор сделает шаг в сторону, повалит его на постель, придавит собственным весом сверху. Локи сжимает пальцы на его плечах крепче, до боли в напряженных костяшках и напоминает себе — не отбиваться, не злить альфу, не провоцировать на убийство. Тор бормочет куда-то ему в рот:       — Больно… — но альфы не умеют чувствовать. Альфы не способны ни на мораль, ни на милосердие. Альфы не умеют испытывать боли. Из Тора альфа явно херовый, а может быть самый настоящий. Он правда делает шаг, пока Локи вынуждает себя почти силой ослабить хватку. Но Тор уже делает шаг — секунда времени и под ягодицами ощущается твердость комода. Он не высокий, Тору по пояс и по его вине их мизерная разница в росте скрадывается окончательно.       Локи чувствует удивление, для которого вряд ли когда-нибудь сможет набрать слов.       Тор поглаживает его по бёдрам и не пытается выломать кости жестокостью пальцев.       — Извини, — от извинений все ещё воротит, но Локи проговаривает, заполняет пространство между их ртами этим словом, состоящим из звуков искренности. Он не желал причинять боли чужим плечам. Не желал провоцировать, но и просто причинять боли не желал тоже. Никогда, никогда, никогда он не желал уподобляться им — жестоким и властвующим всем этим миром альф, созданным для альф.       — Все в порядке, — Тор отвечает. Тор слышит его, не молчит и все ещё гладит его бедра ладонями. К коленям, после назад, к самому тазу. Его пальцы ощущаются крепко, внимательно, пока вся ткань домашних штанов Локи распрямляется под этим прикосновением. Локи хочет помыслить, что она боится альфы тоже, но почему-то думает о том, что она просто верит в тот мир, где жестокости меньше. Она просто глупо верит, отворачиваясь от отвратительной, несправедливой реальности. Немного отстранившийся, Тор целует его в щеку, задевает губами крыло носа и подбородок. Он тянется к шее и Локи предугадывает, поднимает голову чуть выше, чувствуя, как изнутри все перестраивается: Тору хорошо, но где именно лучше ему самому? Ему небезопасно. Тор шепчет вопросом: — Ты как?       И целует скос челюсти. Локи вдыхает поглубже, ерзает — не признается. Не расскажет о том, как все его мурашки перемещаются ему под кожу и как близость ладоней Тора к его члену дразнит. Ему хочется свести бедра вместе, чтобы как-то унять нарастающий зуд, а еще хочется поерзать вновь. Задница зудит тоже, совсем как вчера и дни до этого во время дрочки. Механику Локи знает отлично, пускай и не помнит в какой момент вообще ее узнал: когда омега возбуждается, внутри выделяется секрет, похожий на синтетическую смазку. Он увлажняет анус для лучшего проникновения, склизкая основа упрощает фрикции. Обезболивающего эффекта нет, но во время изнасилования секрет выделяет все равно, даже если омега не возбуждён эмоционально — ради меньшей травматизации ануса и внутренностей. После всех лет работы в Regeneratio об этом Локи знает тоже.       Сейчас вспоминает. Отвечает, понимая, что этот ответ станет началом конца, но не имея сил соврать что-то собственным разрозненным, растерянным от возбуждения сознанием:       — Я жду… — и Тор замирает. Останавливаются его руки, только-только начавшие забираться Локи под футболку, поцелуй замирает где-то на горле. Локи вспоминает о забытом и потерянном где-то в недрах чемодана ошейнике и только губы поджимает. Ему нельзя быть настолько безответственным и халатным. Ему нужно держать все под контролем, ему нужно нести ответственность, потому что Тор о ней заботиться не будет. Ни об ответственности, ни о самом Локи. Вот и сейчас — замирает. Секунда, две — отстранится, взбесится, заорёт во имя всех своих лживых принципов и морали, которой альфы не обладают и обладать не желают. Локи просто ждёт и, будто прощально, гладит его по тёплым плечам. Кожа у Тора мягкая, упругая, а под ней много-много силы. Вот сейчас, уже вот-вот вся эта сила обернётся против него, а потом…       — Не дождёшься, — Тор завещает его коже запомнить собственный отказ, потому что сам Локи запоминать не станет — именно это они знают уже оба. Локи не запомнит, не поверит. А Тор не бьет. Его руки забираются под его футболку, напоминая о том, что Тор обязался купить ему новую — это обязательство он, конечно же, исполнит. Ещё — будет дарить бесполезные цветы, которые Локи не нравятся вовсе и не понравятся никогда, и будет лгать о собственной чести. А Локи будет слушать ложь вместе со словами Стивена, а Локи будет обрезать эти цветы… Каждый раз они почему-то возмутительно красивые и вкусно пахнут. Тор размениваться на мелочи не умеет и учиться совершенно не собирается: каждый новый подаренный им букет большой и явно слишком дорогой, чтобы Локи собирался хоть как-то осмысливать это.       Локи не собирался.       Тор сказал, что ничего он не дождётся.       А после пробежался кончиками пальцев по его бокам. Локи вздрогнул от щекотки, тут же пытаясь голову вжать в плечи и как-то уменьшиться. Это, вероятно, было случайностью, так ему подумалось, а следом щекотка повторилась вновь — Тор издевался над ним и над всеми его натянутыми, напряженными нервами. Хлопнув его по плечу, Локи попытался рявкнуть:       — Тор! — но вышел лишь сиплый, задавленный писк. Он не собирался смеяться, определенно точно не собирался, только Тору было плевать — это в нем было правда альфьим. Но почему-то совершенно безболезненным и ненасильственным. Негромко усмехнувшись ему в плечо, Тор защекотал его вновь. Локи фыркнул, стиснул губы, чтобы не выдать и грамма смеха. Ещё стиснул его бока коленями. Это было бессмысленным, а еще нелепым. От каждой щекотки в паху все вздрагивало, стиснутые рукой ужаса легкие расслаблялись, вместе с собой расслабляя и линию его плеч. Зажмурив глаза, Локи бросил сквозь толчками вырывающийся из него смех: — Красный.       Он никогда бы не подумал, что действительно будет произносить это слово в подобный момент.       А еще никогда бы не поверил, что Тор остановится. Но Тор оперировал фактами — остановился. Негромко рассмеялся ему в шею, давая расслышать собственный смех даже сквозь сбившееся дыхание самого Локи. Он все-таки был ублюдком. Самым настоящим.       — Щекотка, серьезно? — дождавшись, пока Локи опустит плечи, он целует его в шею вновь. Проводит по ней языком, будто пытаясь собрать весь источаемый Локи феромон. Локи только легким движением хлопает его по плечу, говоря:       — Более чем! — и он чрезвычайно пытается звучать возмущенным, но также чрезвычайно у него ни черта не получается. Тор все равно смеется. И скользит ладонями выше, накрывает большими пальцами его соски сквозь ткань бельевого топа. Он поглаживает их медленными, круговыми движениями и, пожалуй, это способно вызвать у Локи даже больший смех, чем щекотка. Тор, видимо, ждёт от него чего-то сверхординарного или типа того. Локи только скептично, со скрытым где-то в интонации смехом интересуется: — И что ты делаешь?       Ради такого Локи даже глаза открывает. Промаргивается. Весь окружающий мир, ничуть не развалившийся за время, что он не видел его, почему-то вызывает острое удивление. Окно, располагающееся справа от входа, дает ему отличный вид на пустующее пространство перед домом и на белёсый, переливающийся собственным морозом снег. Поверх него стоит один-единственный автомобиль — массивный джип с большими колёсами и не скользящей резиной. Он просто стоит, не рушится под лавиной, сходящей с горы, и не проваливается в трескающуюся из-за землетрясения землю. И не то чтобы Локи ждал чего-то подобного, но именно ждал — каждый раз, когда рушился он сам, ему казалось что весь его мир рушился вместе с ним.       — Пытаюсь выяснить, насколько у тебя чувствительные соски… — подняв голову, Тор привлекает его взгляд, чуть неловко — и забавно вместе с тем, потому что слова его чрезвычайно бесстыдны, — задевает большими пальцами соски Локи вновь сквозь ткань топа. Локи только скептично вскидывает бровь. И ждёт, все ещё ждёт, что Тор начнёт злиться, что попытается доказать и продавить своё — Локи должно быть приятно.       Локи никак. Ни жарко, ни холодно, страшно разве что, ведь ещё миг, какая-то секунда и Тор точно кинется. Чтобы доказать своё или просто ударить — разницы уже будет. Он сорвёт с него футболку, задерёт топ, вгрызётся ему в грудь… Тор только губы поджимает, глядя на него в ответ с каменным лицом. Глаза у него, правда, все ещё веселятся, блестят каким-то самодовольством. С секундной задержкой он… Не бьет. Усмехается только, качает головой. Говорит свободно:       — Хорошо. Тогда скажи мне, где тебе приятно.       Право слово, лучше бы он уже ему врезал.       Локи подбирается тут же. Клянётся себе не краснеть — все равно чувствует, как лицо начинает печь. Тор спрашивает о самом уязвимом так, будто интересуется, чем бы Локи хотел поужинать. А еще усмехается, рассматривает его. Омега не отводит глаз, потому что не собирается проигрывать. А время тянет — потому что подбирает слова. Те не подбираются вовсе, а другие, что выглядят стоящими, не проходят цензуры. О чувствительных бёдрах Локи не скажет. О голенях, с задней стороны — тоже. Сгиб локтя и, возможно, только лишь возможно, между лопаток — он не произнесёт этого никогда и уж точно не пустит Тора к себе со спины, не надев ошейник. Только Тор ведь не отвяжется, смотрит так, будто готов ждать будущий век или будто читает его мысли.       — На шее и… — Локи поднимает голову выше, чтобы выглядеть гордо и нерушимо. Это не помогает. Это не помогает, потому что Тор усмехается, кивает ему с таким самодовольным видом, что Локи очень хочется пнуть его. Не пинает, чтобы не провоцировать. И глаз не отводит. Говорит: — Бока…       — Там, где щекотно? — чуть удивленно дернув головой, Тор хмурится, всматривается в него. Он кретин, идиот и ублюдок. Локи ненавидит его полностью и всем своим сердцем. Ненавидит, только глаз отвести себе не позволяет — неловкость пытается придушить его так, как Тор, быть может, никогда себе не позволит. Его руки уже спускаются ниже, пальцы пересчитывают ребра. Это правда щекотно и Локи вздрагивает. Быстро дергает головой, быстро говорит:       — Нет, там… — суетливость рождается сама, во имя окончания этого бредового, нелепого разговора. Альфа интересуется у него, где его слабые чувствительные места — ради того, чтобы принести ему удовольствия. Локи отвечает — он явно сходит с ума, раз вообще позволяет себе открыть рот. Слова встревают поперёк горла и отказывают ему. Омега почти замирает с приоткрытым нелепым движем ртом — лишь почти. Под взглядом Тора — нет, правда, врезать бы ему за это спокойствие и расслабленность, — Локи закрывает рот, поджимает губы и насупливается недовольно.       — Кто бы мог подумать, что всего лишь два с половиной месяца спустя мне удастся тебя смутить… — Тор усмехается как-то мелко, а после тянется к нему ближе. Сказать ему, что он может идти нахуй, Локи не успевает. Впрочем, не сильно-то и торопится. Тор ведет себя смирно, если так вообще можно выразиться, и Локи выдает ему шанс сквозь собственное мелкое раздражение, но во имя возбуждения. Во имя удовольствия, в которое он не верит и верить не собирается. Тор уже приближается вновь, уже собирается поцеловать его. И бормочет прямо ему в рот настолько неожиданно, что Локи успевает только вздрогнуть: — Покажи мне. Просто покажи мне и всё.       Вот что он говорит, уже целуя вновь. Расстояние между ними и так не сильно громадное, уменьшается окончательно. Ударит, врежет, убьёт… Локи приоткрывает рот и позволяет углубить поцелуй. Тор спрашивает, просит и выглядит так, будто не надругается — именно это и сделает. Локи ему в ответ просто соскальзывает ладонью с его плеча, опускает ее вниз, к себе на бок. Приходится забраться рукой под задравшуюся футболку, а еще вдохнуть носом поглубже, потому что этот шанс, новый и очередной… Тор отстраняется, лишь на мгновение пробравшись кончиком языка ему в рот, и опускает голову, целуя его в шею вновь. Быть может, догадывается, что Локи нужно больше пространства, быть может, просто делает по наитию. Локи не знает, всего лишь вдыхает глубже и опускает собственную руку поверх руки Тора.       Точно так же, как тот делал сам с его рукой десяток или два минут назад, но намного иначе. Тор не пытался выдать ему все свои слабости и не подставлял под урон самое ценное, что у него было. Локи — желал обнажить его ложь, сорвать с его лица маску и убедиться, что был прав.       В этом его желании обличить собственную правоту, пожалуй, все же было больше альфьего, чем омежьего. Потому что цель точно стоила затраченных средств. Только средством был он сам.       Медленно, вдумчиво выдохнув, Локи раскрывает глаза и утыкается взглядом куда-то в потолок. Тор не поймёт и не догадается. Он сам-то только позавчера понял, только позавчера, во время второй дрочки нашел это, почувствовал… И, пожалуй, ему стоило спросить у Стивена побольше о сексуальных паттернах, о том, как работало либидо, и все ли с ним было в порядке — спрашивать этого Локи не собирался. Ни первого, ни последнего тем более. Тор в любом случае не догадается, а Локи уже накрывает его ладонь собственной и медленно, прижимает ее к своему боку. Так, как обнимал себя всегда и будет обнимать ещё будущий век, весь тот, что будет жив. Так, как обнимал себя те месяцы молчания взаперти в собственной спальне в поместье Лафейсонов. Он вышел из неё лишь единожды и не запомнил бы этого никогда точно, если бы не Тюр…       Альфа бы точно умер тогда.       И Локи не позволил ему жить — лишь выбрал ответить на злосчастный вопрос иначе. Ровно так же, как выбирал до сих пор.       Стать убитым во имя правды или во имя собственной безопасности? Последней не существует, первая — появится уже через мгновение. Потому что Тор ведет губами по его шее, собирает с кожи аромат, оставляя влажные дорожки слюны кончиком языка. А его пальцы сжимаются, ладонь вплавляется Локи в кожу. Второй омеге касаться даже не приходится, она дублирует прикосновение первой, и Локи замирает весь в ожидании: когда становится достаточно крепко, без боли, он убирает собственную ладонь прочь.       Боли так и не появляется. Тор только замирает, вдыхает глубже где-то рядом с его ухом. Он не поймёт и не догадается, и Локи прячется где-то в суете этих мыслей, чувствуя, как это ощущение, искрящейся, плотной целостности заполняет его всего. Тор держит его бока, большими пальцами касается рёбер и его тёплая кожа почти врастает в кожу самого Локи, насколько плотным оказывается прикосновение.       Прикосновение целостности. Вот он здесь. Он все ещё жив, а теперь ещё и возбуждён. Он позволяет альфе самое уязвимое, замирая в ожидании — Тор стиснет его ребра крепче, по коже скользнёт боль, а после появятся синяки. Они станут метками обладания и власти для альфы, пометив омегу, будто товар или вещь. И это точно будет, точно ещё случится, но на единый миг Локи чувствует — у него так крепко себя обнять никогда не получалось. И руки были не такими тёплыми, кончики пальцев постоянно холодили его собственную кожу. А еще временами приходил Бальдр, тогда, в первую неделю, кажется… Локи не помнил, лишь телом чувствовал какие-то искры нежеланных прикосновений.       Бальдр желал растормошить его и затискать, не понимая, почему Локи больше никуда не выходит, почти не ест и совсем с ним не общается.       Бальдр тормошил — Локи заставлял его уйти силой, не поднимая руки, но угрожая убить его, если Бальдр коснётся ещё единожды.       Тор молчит. Медленно, будто пытаясь приластиться, ведет кончиком носа по его коже. Локи не знает, возбуждён ли он снова и может ли вообще возбудиться. По всем канонам секса они не сильно-то им занимаются. Тор держит его, крепко и настойчиво, так, как Локи показал ему, но хватки не усиливает. Тор не причиняет ему боли. Тор молчит…       — Мы можем остаться до нового года и на Новый год остаться тоже… Фандрала можешь кинуть в блок или нахуй послать, как захочешь, я не против… Меня привлекает твой запах… — он начинает говорить какую-то немыслимую чушь, словно в попытке спрятать волнение. Локи и хотел бы язвительно рассмеяться ему в ответ, но так и не смеется. Он просто закрывает глаза, чувствуя, как те сами собой наполняются слезами. Ощущение безопасности накатывает тёплыми, безмятежными волнами — мелкие медузы радости с запахом свежей выпечки переливаются в них всеми цветами радуги. Медуз таких, конечно же, не бывает, а еще не бывает таких альф. Их просто не существует. Тор бормочет: — Не помню, говорил об этом или нет… Но аромат у тебя правда очень красивый… — Локи не пронимает вовсе. Он поднимает ладони по плечам Тора вновь, пересчитывает кусочки кожи самыми кончиками пальцев, а после обнимает его у затылка. И тянет его голову вверх, забирая все его внимание, всю его болтовню и всего его — чтобы не посмел даже попытаться увидеть его слез.       Тор не сопротивляется. Затыкается, слушается и все ещё не бьет. Пальцы одной его руки разжимаются, ладонь спускается по животу Локи. Он так и не снимает с него футболки, но у Локи не остаётся язвительных мыслей, чтобы как-то это прокомментировать. Он пытается не то что не плакать, хотя бы не рыдать вслух. Потому что это альфа, альфа прямо напротив него и он собирает убить его, уничтожить, разрушить… Тор поглаживает костяшками пальцев низ его живота и забирается ими под резинку домашних штанов. Он забирается ладонью под его белье, заставляя задрожать от этого прикосновения и всего происходящего. Поцелуй становится медленней, вдумчивей, но другой руки Тор так и не убирает. Он все ещё держит Локи за бок, железной хваткой пожалуй, металлической уж точно — она должна бы причинять боль, но вместо этого удерживать все части Локи на своих местах. Вместо этого она дарит ему целостность и отсутствие разрушения. Страх притупляется лишь немного, ужас орет уже не так громко, а Тор все не бьет.       Это, возможно, даже играет какую-то роль, но Локи не собирается об этом думать.       Прикосновение к его члену переходит по коже дрожью и вынуждает его несильно сжать в кулаке волосы Тора. Тот не должен бы, но вздрагивает в ответ. Пробиваясь сквозь аромат выпечки металлом вновь. Он ощущается, будто корка подсохшей крови на костяшках или разбитая губа — привкус металла оседает на языке, давая понять единственно-верное: Тор выходит победителем. Это привкус его крови, но Тор выходит победителем.       И сейчас, и всегда.       Локи не пугается больше, чем мог бы. Лишь вдыхает, прихватывает его нижнюю губу собственными. Она у Тора мягкая, пухлая и вообще губы у него не такие тонкие, как у самого Локи, но об этом омега не будет думать никогда. Он просто целует, просто толкается языком Тору в рот, просто подвигается ближе, упираясь пятками в ящик комода. Тор обнимает ладонью его член настолько легким, будто привычным движением, что Локи бы точно высмеял это — в какой-то другой миг в совершенно другой вселенной. Сейчас для смеха не остаётся места. Из уголка его глаза стекает первая слеза, он вдыхает носом чуть резче, чем стоил бы. Не до всхлипа, конечно, но все равно.       Тор реагирует тут же. Замирает его ладонь, он весь останавливается. Не давая себя целовать, говорит:       — Локи?       Как ему объяснить? Как вообще о таком разговаривать? Как попросить его, не разжимать пальцев и просто не отпускать, дать насытиться, напитаться этой крепкой хваткой и ощущением, что он не развалится ни через секунду, ни через две? Как попросить его, просто дать ему подглядеть в замочную скважину, что такое безопасность и как это чувствуется? Чувствуется ведь и врать уже бессмысленно, просто бесполезно, как, впрочем, и пытаться понять, где именно что сломано. Тор ведь альфа и вряд ли лучший из худших, но вот он здесь, он целует его, он держит его, не добавляя в прикосновение той силы, которую Локи ему не показывал, а еще останавливается, только заслышав, что что-то не так. Локи не говорит, конечно же, не говорит, потому что уже плачет, а еще потому что не знает, как объяснить, что сейчас он намного в большем порядке, чем был когда-либо.       Потому что, как бы сильно он ни старался, у него никогда не получалось держать себя так же крепко, как прямо сейчас держал Тор.       Дать себе такое стойкое чувство безопасности… У него просто не получалось, как бы он ни старался.       — Эй? Локи? — Тор отстраняется уже полностью, точно смотрит на него и Локи пытается привести себя в какой-то порядок. Ради этого он вдыхает глубже, но ни глаз не открывает, не утирает слез. Чужая рука выметается из-под его белья в момент, на несколько секунд пропадает, отзываясь шорохом домашних штанов Тора. Тот все же натягивает их назад, и Локи хотел бы фыркнуть смешливо, но думает только о том, что он все испортил. Сейчас поплатится, но вряд ли когда-нибудь забудет вот этот момент… У Тора тёплая, крепкая ладонь, большой палец поверх одного из нижних рёбер и это гарант того, что Локи не развалится. Это действительно гарант, какая нелепая глупость. — Что не так? Скажи мне, что мне сделать?       Он спрашивает, уточняет, опускает ладонь ему, Локи, на щеку и волнуется. Не сильно, без лишней паники или патетики, а Локи только поджимает губы с дрожью нижней челюсти. Это должно ощущаться позорно и жалко, вот о чем он думает, но не чувствует вовсе. Облегчение и немыслимая тоска по безопасности накрывают его семиметровой волной, принося лишь единую, твёрдую мысль о том, что Тор так и не разжимает пальцев. Он знает? Догадывается? Он точно ждёт ответа, а Локи не желает злить его или занимать его время собственными сентиментальными истериками. Он даже не знает, как будет объясняться за это позже, а еще не знает, потребует ли Тор объяснений.       Локи хочется верить, что нет. Только верить Тору — себе дороже.       Он не верит.       И говорит сквозь сдавленный, полный горечи ком:       — Просто… Не разжимай… Руки… — дрожащие зубы закусывают нижнюю губу, где-то напротив слышится рваный, поражённый вздох. И брань, точно ведь брань, но Локи не уверен, что слышит верно. Чувствуя лишь эти слёзы, горячие совсем как кожа Тора, у себя на щеках, чувствуя это крепкое прикосновение, он забывает, что значит знать и что значит слышать. Ещё — забывает об опасности.       Но так и не вспоминает о ней, даже когда Тор подаётся вперёд. Опустив свободную от прикосновения руку ему между лопаток, Тор обнимает его, подвигает ближе к краю комода и прижимает к себе. Локи клянётся себе не рыдать и клятву сдерживает — даже не всхлипывает.       Только плачет и дышит этим убаюкивающим, честным ароматом металла, что не пытается принести ему каких-то лживых сказок и не пытался, кажется, никогда. Он не был запахом выпечки, чтобы шептать о недостижимом, сиюминутном счастье, но еле слышно рычал о силе и крепости, а еще о стальной, нерушимой целостности.       Тор был именно таким. И будто желая уподобиться самому Локи, всегда стремившемуся нести вокруг себя с таким трудом выстроенный внутри мир, Тор окружал его собственной целостностью, заполняя ею же изнутри.       Локи больше не чувствовал, что знал его, но в какой-то момент, все ещё заливая слезами его голое плечо подумал о том, что, возможно, они могли бы познакомиться. Он и этот альфа, которого Стивен именовал простым и понятным словом.       Другой. ~~~       — У школы была инициатива. На предпоследнем году моего обучения… Нам предложили выбрать спорт, которым мы бы хотели попробовать заниматься, — мелко, осторожно улыбнувшись куда-то в пространство чужой спальни, Локи почёсывает пяткой собственную голень и вздыхает. У него под ухом мерный стук сердца, что принадлежит альфе, но стук этот ничем от его собственного не отличается. Спокойный, твёрдый и плотный, без агрессии и жестокости. Локи прикрывает глаза на мгновения — слишком долгие и слишком непозволительные. Тор перебирает его волосы, самыми кончиками пальцев массирует голову, а Локи прикрывает глаза. Он не чувствовал себя никогда, пожалуй, настолько наглым, насколько наглым является сейчас — потому что прикрывает глаза и чувствует, а Тор все касается его волос, перебирает их, прочесывая пряди и распутывая пальцами мелкие, редкие колтуны.       — У них в списке серьезно был сноуборд? — его голос отдаётся где-то у него же в груди насмешкой и неверием, и Локи тут же фыркает. Качает головой, так и не поднимая ее с чужой груди. Говорит:       — Нет, но я могу быть чрезвычайно настойчивым, если чего-то хочу… А их инициатива была оплачена государством. Они тогда, кажется, грант какой-то получили, — чуть прищурившись на один глаз, омега пытается вспомнить, но получается из рук вон плохо. Собственное восемнадцатилетие Локи провёл над документами Regeneratio и, впрочем, весь год до этого, а еще весь год после, поэтому в моменте ему отчетливо вспоминается именно это. Но у школы-пансионата тогда, кажется, и правда был какой-то грант… Он не помнит. И не чувствует какую-то большую важность. Под ухом мерно и крепко бьется сердце — оно переполнено милосердием, слишком незнакомым, но слишком стойким. Локи говорит: — Они нашли мне учителя-омегу, из Германии. Отправили на неделю на горнолыжный курорт… Я хотел на две, но они пожадничали.       Тор смеется. Дрожит собственной голой грудной клеткой, вздрагивает животом, на котором лежит ладонь Локи. Под пальцами чужая тёплая кожа, а страха нет, как, впрочем, и уверенности, что он никогда уже не вернётся. Конечно, вернётся и будет появляться всегда, но Локи с немыслимой наглостью, которой никогда в себе не видел, урывает у всего мира этот миг безмятежности и тишины. Под бедром не застеленное одеяло Тора исходит складками, рука протянутая вдоль его тёплого, альфьего бока, понемногу затекает.       Это не должно быть настолько спокойно, все это, все происходящее, но Тор смеется ему в ответ. Все ещё не бьет. Все ещё не злится.       А Локи не помнит, как оказался там, где оказаться боялся больше всего в собственной жизни. Тор, кажется, взял его на руки вновь и точно сам перенёс на постель. Улёгся рядом, обнял. Локи клялся себе не рыдать и так и не зарыдал, но тихого, изломанного скулежа сдержать не смог. Как много времени прошло? Это не имело веса. Он все ещё был одет, Тор не попытался даже залезть на него сверху. И стоило бы злобливо, нелюдимо подумать, что Локи просто убил его возбуждение своими слезами, но мыслей не было ровно так же, как в Торе не было отвращения.       Быть может, было осуждение?       Он не сказал ни единого слова. Даже если хотел, все равно промолчал. Не предложил ему успокоиться, не посоветовал перестать плакать и воспринимать проще. Сейчас перебирал его волосы и гладил по голове — этого обязательства не было ни в единой строчке их брачного договора. Не было речи о том, чтобы утешать его, обнимать или что-то подобное, нелепое, как и все это милосердие, которого Локи никогда не видывал. Он уже даже почти не ждал подвоха, но лишь почти, потому что прекрасно помнил — самое плохое случается тогда, когда совсем этого не ждёшь.       — Я мог бы научить тебя кататься на лыжах, — отсмеявшись, он касается его, Локи, плеча. Рукава футболки не задирает, совсем как в прошлый раз, и просто поглаживает. А еще предлагает… Локи только фыркает, не сдержавшись. Говорит еле слышно:       — Прости, конечно, но ты на лыжах, как корова на льду, — изнутри дергается опасностью тут же, пускай в разы меньше, чем ещё с час назад. Дергает все равно, он вдыхает поглубже. Вначале раздается скрежет в чужой грудине и лишь после Тор смеется вновь. Искренне и по-настоящему, он смеется, хохочет позабавлено, а еще совсем не злится. От этой то ли колкости, то ли правды его эго не рушится и не оборачивается к Локи взглядом собственной злобы. Только прикосновение к плечу теряется, оставляя после себя ощущение — Локи, может быть, будет скучать. По этому неспешному, успокаивающему движению, по уверенности, непоколебимой независимо от обстоятельств.       Потому что Тор именно такой. Локи называет его индюком, не произнося и единого слова лжи — он смеется, будто услышал классную шутку. Локи говорит, что в лыжах Тор не так уж хорош — он смеется снова. Локи говорит, что он жестокий, омерзительный насильник и чудовище — Тор приходит в бешенство и злится.       Не потому что это — его слабое место.       Лишь потому что, когда Локи начинает рыдать, он обнимает его, выдавая порцию целостности таких размеров, что Локи ее хватит и на будущий год. Он будет откусывать по чуть-чуть, неторопливо и вдумчиво, он будет ее беречь, чтобы в момент, в самый сложный момент, вспомнить о ней и себя поддержать.       — Вот уж большая разница, одна доска или две, — у его голоса привкус металла и свежей выпечки. Локи не поднимает головы с его груди, все слушая, слушая, слушая, как бьется его сердце. Прикосновение к плечу возвращается, вызывая тут же дрожь в уголке губ. Это очень похоже на улыбку, а ему стоило бы умыться, выпить воды, закапать глаза, быть может, если в аптечке есть какие-то капли от следов вырыданных слез. Но двигаться не хочется совершенно: у Тора под боком тепло, безмятежно и тихо. А после звучит: — Я кружку твою разбил… Которая с этой надписью была, «кровь альф сливать сюда»… — Локи замирает. В удивлении, резком, быстром, даже голову поднимает, оборачивается к Тору. Тот смотрит спокойно, лишь немного виновато, плечом поводит. Движение неудобное, плечо утыкается в подушку, лежащую под его головой, а Локи думает только о том, как именно это произошло. Его не волнует кружка, но чрезвычайно волнует собственная сохранность. Если Тор не смог сдержаться… Будто читая его мысли или просто видя по глазам мелкое, напряженное чувство, альфа говорит: — Это не было случайностью. Просто хотел нанести тебе вред отместку за… За брачную ночь.       То, с каким спокойствием он признается в этом, мелком, но на самом деле громадном, слишком громадном и слишком важном, не должно бы поражать Локи, но все равно поражает. Тор держится спокойно и крепко, а смотрит так, будто пытается дополнить беззвучным взглядом: он знает, что сделал, он сделал это осознанно и в той разбитой кружке не было случайности, не было чего-то неконтролируемого или опасного для самого омеги.       Этот альфа точно знал, что мог уничтожить его.       Но не делал этого, выбирая мораль, которой в альфах существовать не могло вовсе.       — Ладно, — кивнув скорее механически, Локи моргает пару раз, рот приоткрывает удивленно. Все тихие мысли, что ещё не успели набрать собственную скорость, встают поперёк его сознания, не давая сказать что-то большее. Тор молчит тоже. Смотрит в ответ — без внимательности, а еще без злобы или желания вывернуть каждое собственное слово наизнанку и обвинить Локи. Этого не происходит. Они смотрят друг другу в глаза, Локи кивает вновь. Он точно не бежит — делает именно это. Быстро, суетливо опустив голову назад альфе на грудь, он прижимается ухом к его коже, быть может, слишком крепко. Он будто пытается прижаться к самому его сердцу, чтобы просто услышать какую-то очередную ложь о том, что он в безопасности или, может, новые слова о том, что Тор другой. Ему в ответ ничего подобного, конечно же, не звучит. Сердце Тора бьется спокойно, неторопливо. Оно огибает всю сложность признания, что должна бы быть для него непосильна, только Локи постепенно начинает догадываться, что для Тора вообще вряд ли существует что-то непосильное. Мощный, широкоплечий и стойкий в защите собственных убеждения, быть может, он и правда один из них…       Локи прикрывает глаза и вышвыривает из разума эту мысль прочь. Ни ее, ни тех, что были ей родственны, он не обдумывал с того момента, как прочёл все письма папы. В них тот много рассказывал и о них, и других, им подобных, и о самом Локи — это было намного более небезопасно, чем даже добровольно встречаться с Лаувейем. Это было за гранью даже самой жестокой опасности, и поэтому Локи не собирался обдумывать это никогда. Кем бы Тор ни был, кем бы ни притворялся… Его будут судить мертвые боги, а Локи просто не станет думать.       — Я могу заказать новую, такую же. Взамен разбитой… — осторожно коснувшись самым кончиком пальца его волос, Тор спускается прикосновением ниже, поглаживает костяшками шею. Локи лишь вздрагивает от щекотки и тут же губы кривит смешливо. Смешит его отнюдь не прикосновение, пускай оно и приятно, и щекотно, а еще — не уходит. Тор пережидает его краткую дрожь, прикасается вновь. И не говорит, не спрашивает. И все еще не хватает его за горло, пытаясь собственной ладонью выломать кадык да прижать к постели крепче, чтобы не вырывался и сопротивлялся не так яростно. О сопротивлении Локи не думает. Тишина и спокойствие укутывают его в одеяло из металлического запаха, тело альфы пышет жаром, будто настоящий, ничуть не электрический камин. Где-то там, за порогом его спальни, Локи ждет целый мир из работы, из оставленной на кухонном столе книги… Ему ещё нужно перебрать цветы, подрезать их и поменять им воду. Те самые цветы, которые Тор подарил ему. Возмутительно красивые и совершенно не мелочные.       — Не утруждайся. Я ее никогда не любил, — чуть приподняв кончики пальцев, Локи постукивает ими по животу Тора, вздыхает. Тишина, конечно же, не может длиться долго и никогда не будет: вот уже он вспоминает Бальдра, вздыхает. Солгать о том, что ему не хотелось бы задержаться вот здесь, в этом положении тела, в этой целостности и в этом спокойствии, Локи не то что не может — себе лгать просто не хочется.       Вот здесь ему хорошо. Не потому что Тор, а потому что всё, всё, что у него было вокруг, всё, что было в этом мире, сложилось именно так — мерный стук чужого сердца под ухом пытался убедить его в равенстве и его попытки были совсем не безуспешны. Веры ему, конечно, не было, потому что вера дорого стоило и за неё, разрушенную, всегда приходилось дорого платить, но миг этот Локи собирался запомнить лишь ради того, чтобы знать: вот так бывает тоже.       Именно вот так — бывает. Именно это — существует.       — Мне ее Бальдр подарил когда-то давно… Он увидел мою коллекцию, очень воодушевился и решил приложить к ней собственную руку, — качнув ладонью, Локи чуть жмурится, чувствуя, как Тор касается большим пальцем его щеки. Гладит — приятно и задумчиво. Гладит и слушает, надо же. Вот такое существует тоже. Теперь Локи об этом будет знать, а верить не будет никогда. Качнув ладонью, зачем-то почёсывает Тору живот, будто собаку задобрить пытается. Тор не реагирует вовсе. — Я из неё не пил даже ни разу. Выбросить хотел пару раз, но так и не решился. Бальдр всегда думал, что я ненавижу альф, и решил, что это хорошая идея… Но подарок говно, конечно.       Ему в ответ раздается краткое, смешливое хрюканье, Тор вздрагивает почесываемым животом. Глаз открыть, чтобы увидеть удара, Локи даже не порывается — прикосновение чужих пальцев пропадает лишь на миг, чтобы после тронуть его лоб осторожными костяшками. Тор интересуется негромко:       — А ты альф, значит, не ненавидишь? А как же распределение в категории по возрасту? А как же твой бестиарий? — он звучит засранисто и со смехом. Претенциозный, явно пытающийся поддразнить его альфа поглаживает его лоб, кончиками пальцев проходится по бровям. Он мог бы выдавить ему глаза собственными пальцами и Локи ловит эту мысль в собственном сознании, но лишь глаза закатывает. Даже не ей в ответ — именно Тору.       — Иногда структурирование существующей информации вносит большую ясность в происходящее. Да к тому же их ненавидеть… Зазорно как-то, — чуть пожав плечом, Локи только губы поджимает, чтобы не улыбнуться на уголок. Он не замечает вовсе, как говорит «их» вместо такого важного «вас», а еще упускает тот миг, в котором его большой палец начинает выглаживать кожу живота Тора. Будто в ответ на милосердное прикосновение или в благодарность, только ведь Локи не видит, не замечает этого тоже. Тор ему в ответ только хмыкает. И говорит, неожиданно напоминая о том прошлом, что потонуло в слезах Локи и неожиданно большом ощущении целостности:       — Что Фандрал тебе наговорил, что ты так разозлился? — вопрос звучит спокойно и обстоятельно. Где-то на задворках интонации мелькает затаенная жесткость и Локи, при всей его чувственной слепоте, удается разглядеть — она отнюдь не по его душу. Она хранит в себе все то, что помечено именем Фандрала и его делами, она хранит все это и отлично разделяет пространство надвое, не пытаясь всучить Локи не родную ему вину или оправдания. Локи только вздыхает. Тишина иссякает, не имея возможности длиться вечно. Реальный мир уже ждёт — и его, и его новых дел. Уходить не хочется, но уходить приходится всегда, и потому он прощально замирает собственной ладонью поверх тёплой кожи Тора. Уже говорит:       — Сказал, что я уродливый кусок дерьма и что он устроит мне кучу проблем, если я не скажу ему, где ты находишься. Сказал, что моя омежья трусость тебя испортила, — тело само тянется прочь, лишая его остановившегося прикосновения кончиков пальцев альфы к его лбу, а еще лишая альфы прикосновения его ладони. Локи усаживается на постели, прикрывает глаза, трёт лицо ладонями. Он не чувствует себя раненным, как не чувствовал и в прошлый раз, оказавшись под словесными нападками альфы. Тогда это был Тор и он очень желал уничтожить его, не зная вовсе, что есть вещи, который могут уничтожать много лучше, чем какие-то оскорбления или злые слова. Сейчас это был Фандрал. Что он мог сделать ему? Фандралу точно не стоило с ним связываться, потому что Локи был в состоянии себя защитить. У него были деньги, какая-то жалкая власть, тот же Огун и Тюр с Бюлейстом в конечном итоге, но все это было, конечно, глупостью и ложью.       А правдой было другое — Фандралу нужно было убить его, чтобы действительно уничтожить.       — Ублюдок… — Тор бросает в ответ раздражённое, злое и вздыхает с шумом собственного гнева. Локи должен бы ждать от него обвинений в собственную сторону и оправданий в сторону Фандрала — ждёт. Но уже не так яростно, как ждал раньше. Уже не сильно-то веря, что правда дождется. Его спины касается чужая ладонь. Она должна бы стиснуть футболку в кулаке, рвануть его назад и повалить на спину, чтобы дать альфьему эго насытиться собственной властью, но она лишь поглаживает, отдавая тактильное знание — Тор не желал бы, чтобы Локи оказался под нападками Фандрала. В это знание, абсурдное и лживое, Локи не верит. И тут же слышит: — В следующий раз, когда он будет звонить, можешь дать трубку мне. Или сам можешь его нахуй послать. Как захочешь, — Тор поглаживает его по спине, но не садится следом. И назад притянуть не пытается. А еще говорит и Локи, уже отнимая ладони от лица, все-таки оборачивается к нему. Смотрит прямо ему в лицо. И на нахмуренные в раздражении брови, и на жестко, упрямо поджатые губы. Ему не стоило бы задавать вопроса, чтобы не провоцировать, чтобы не показывать единым этим вопросом всех своих мыслей, но Локи задаёт его все равно. В ответ не поверит, ничего нового не почувствует и вряд ли что-то новое услышит. Все равно спрашивает:       — Почему? — без объяснений и лишних дополнений, но с очевидной патетикой. Почему ты такой? Почему ты выбираешь то, что выбираешь, вместо него, своего друга-альфы? Почему ты продолжаешь, и продолжаешь, и продолжаешь выбирать это? Почему продолжаешь выбирать… Мысль непонимания сворачивается до мелкого, металлического шарика и Локи вышвыривает его в самый дальний угол сознаний, чтобы не видеть никогда больше. Тор только вдыхает поглубже, еле заметно качает головой, прикрывает глаза. Он будет злиться или скажет, что Локи идиот. Он ударит, ударит, ударит и рассмеется ему в лицо от его глупости. Остановившись лишь на миг собственной рукой, Тор гладит его лопатку костяшками пальцев и говорит, уже открывая глаза:       — Потому что чужая внутренняя гниль заразна. А я не настолько богат, чтобы позволять этой гнили находиться рядом со мной и заражать меня, — вот что он говорит, с достоинством поднимая подбородок чуть выше. Локи глядит ему в глаза, рассматривает эту голубизну зрачков, что переливается в них. Горделивый и лицемерный, но крепкий, мощный, нерушимый — Тор перераспределяет собственные приоритеты по ситуации и не тяготится сентиментально к тому, что ему не подходит. Друг или бывший возлюбленный? Тор поднимает подбородок выше, потому что прекрасно знает: он один и он же единственный, кто смеет определять себя кем-либо. Альфой или человеком? Каким именно человеком? Уж точно не человеком чести, вот о чем Локи мыслит, а сам уже усмехается, претенциозно и кусаче. Когда-нибудь он сможет прийти к подобному тоже. Где-нибудь там, где Лаувей уже будет мёртв, Локи завершит, и закончит, и оборвёт каждое из тех знакомств, что тяготит его.       Потому что когда Лаувей будет мёртв, он больше будет не в силах — ни терпеть Бальдра, ни лгать Сигюну о собственном доверии. И он перераспределит приоритеты тоже. Он выберет, наконец, себя с той же настойчивостью, с которой всегда выбирал других или выбирал быть убитым.       Тор вздрагивает ему в ответ уголком губ в нахальной, самоуверенной и чуть грозной усмешке, и в этом мгновении они сходятся в той единой точке, что делает их обоих чрезвычайно похожими. Мгновение, как и любое другое, долго не длится. Тор усмехается шире, уже блестит глазами, уже говорит:       — Так и… Ты взял с собой грелку?       Локи смеется. Отворачивается, почти хохоча от чужой лёгкости, от этой самоуверенной глупости. О его смех Тор не ранится вовсе и даже не останавливает его, когда Локи тянется вперёд, чтобы сползти с его постели. Его прикосновение пропадает, он с шорохом садится поверх не застеленного, скомканного одеяла. Локи все смеется, качает головой. Никакой грелки он, конечно же, не брал да и рассказывать Тору, что с ним спать было теплее, не собирался. Впереди, за той умершей тишиной и безопасностью, его уже ждал день, книга, возможно, новый звонок Фандрала и сотни песчинок страха… Поднявшись с чужой постели, Локи просто пошёл. По ходу поправил футболку, прочесал волосы пальцами. Дверь, так и оставшаяся открытой, ждала его все это время и вот, наконец, дождалась.       Тор сказал:       — Знаешь, я ведь не шучу… Если тебе будет страшно спать одному, ты можешь прийти ко мне, — «и я тебя защищу» вот чего он не произносит вслух, но интонация торопится впереди слов и смыслов. Интонация задевает плечо Локи со спины, заставляя его замереть за шаг от порога. Интонация и подтекст требуют от него обернуться, чтобы увидеть что-то такое у Тора в глазах… Локи не оборачивается и ничего не ищет. Только лишь замирает. И мысль возвращается вновь, дразня его разум прошлым, у которого не может быть вероятностей и которое давно уже умерло. Мысль возвращается, пока он говорит:       — Я буду иметь это в виду, Тор.       Но мысль возвращается и уже становится ему поперёк то ли пути, то ли горла. Мысль требует от него ответить так, будто бы Локи знает ответ. Эта глупая, бездарная мысль…       Если бы они были знакомы тогда, если бы тогда, четырнадцать лет назад, Тор был там, он защитил бы его?       Искать ответа на этот вопрос Локи не станет точно, потому что это бессмысленно. Он лишь делает шаг, опускает ладонь на ручку двери чужой спальни и выходит за порог, закрывая дверь за собой. ~~~       Он лишь делает шаг, опускает ладонь на ручку двери собственной спальни и выходит за порог. Шаг этот дается с трудом дрожащих, утомленных долгими рыданиями ног. Где-то за спиной его собственная спальня тонет во мраке боли и жестокости, которой в ней раньше никогда не было — теперь в этой жестокости погрязло теперь уже все поместье Лафейсонов. И не было разницы, и нечего было разделять. Правда, что была видна всегда, обнажилась, наконец.       Что было с ней делать ему?       Дрожащей, молчаливой рукой закрыв за собой дверь, Локи почти вываливается в освещённый настенными лампами коридор и тут же оглядывается. Загнанно, но растерянно, заторможенно. Коридор молчит и лжёт, что не станет кидаться на него. Лжёт, что за собственным углом не таит никакого чудовища или зверя. Теперь Локи знает — главный зверь носит человеческое лицо. Главное чудовище — всегда живет ближе других.       Он выходит в коридор, но сворачивает направо. Где-то в другой стороне коридора спальни братьев, покои Бальдра, и Локи тащит собственное изможденное, избитое тело прочь в другую сторону, чтобы скрыться на винтовой лестнице прислуги и спуститься по ней. Лицо болит, в волосах, всклокоченных, вырванных мелким клоками по воле чужих жестоких рук, кроется вся его боль, но и она во много меньше той, что заполняет его изнутри. Опухшее от слез лицо не выражает эмоции. Тех у него больше нет и никогда не появится, но никогда то не будет длиться слишком уж долго.       Он выходит в свой последний путь. Он бредёт.       В ушах все еще звенит от ударов, а еще орет чужой, больной голос. Он молит прекратить и зовёт на помощь, неслышимый, брошенный на произвол — спасения так и не находит. А Локи бредёт. Босые ноги перебирают лживо мягкий ковёр коридора, откуда-то со спины слышится смех. Он принадлежит Бюлейсту и Локи спотыкается об него, запинается ногой о ногу. И валится, валится, валится прямо на пол, тут же больными, дрожащими руками отталкиваясь прочь, тут же дергая ковер собственными торопливыми коленями.       Его сознание больше не разделяет тоже — слышимый смех не сканируется и не определяется, как звучащий откуда-то из-за закрытой двери. А Бюлейст смеется. Громко, развесёло и жестоко. Омеге кажется, будто смеется он прямо над его ухом, и потому он срывается вперёд, потому отталкивается ладонями от ковролина, попутно чуть не пропахивая тот лицом. Лицо болит. Отбитые пощечинами щеки, треснувшая от удара кулаком Тюра губа… Локи жмурит слезящиеся вновь глаза и срывается вперёд, быстро и далеко. Только бы убежать, только бы добежать и спастись, наконец, от всего этого дома, от всего этого жестокого мира, а лучше бы от всего.       От всего и навсегда.       В поверхность неприметной двери для прислуги он врезается всем собственным дрожащим от ужаса телом. Рука дергает ручку, пока ухо все так и слышит чужой жестокий смех прямо за плечом. Этот смех несёт ему бессмертные мучения, и Локи дергает ручку двери, почти захлебываясь в начинающихся рыданиях. Та не открывается, просто не открывается, заставляя его задыхаться и умирать уже, прямо здесь. Под дрожащие колени бьет собственный страх, от которого спасения ждать уже негде.       Ему везёт?       Вся его удача умирает в спальне его папы под разъяренные окрики Тюра. Тюр требует не закрывать глаз и смотреть. Бюлейст хватает его за волосы, не давая опустить головы. Голова болит. От слез ноют виски и лоб. На месте выдранных чужой жестокой рукой волос ощущается пустота — скорбная и тяжелая. Мысль о том, что волосы он уже отстриг не помогает. Волос больше нет. Они валяются где-то в раковине его ванны, вместе с тем осколком разбитого им зеркала. Убитое ужасом сознание все еще не имеет возможности вспомнить о местонахождении ножниц, а еще ни о чем не жалеет.       Мертвецу волосы не нужны.       Мертвецу нужен только покой.       Ему не везёт, но новое движение дрожащей в истерике руки, наконец, нажимает ручку достаточно, чтобы дверь открылась. За какой-то миг до того, как Локи вот-вот обрушится на колени, это происходит, только он все равно рушится, проваливаясь в проем открывшейся двери. Колени бьются о метал лестницы для прислуги, что лишена ковролина и любой мягкости. Совсем как Бюлейст, не так ли? Бюлейст все еще смеется где-то за его спиной, а Локи больше не мыслит о том, что самое страшное — быть украденным врагами отца. Что ему теперь все те подземелья, холодные и сырые, что ему пугающая неизвестность и ожидание расправы над его маленьким, слабым телом…       Бюлейст все смеется и гонит, гонит его собственным смехом прочь. Локи поднимается. Стискивает губы, не выдавая себя и единым рыданием. Он поднимается, он закрывает дверь дрожащей, заледеневшей рукой, но ледяного крика боли изжить из собственного сознаний не может. Он никогда не подозревал, что человек может так кричать. Теперь он знает, что может.       Чёрная винтовая лестница тонет во мраке его шагов и желает повалить его, желает поставить ему подножку. Локи держится за перила больной, утомленной переживаниями рукой, но это все равно не спасает: он спотыкается четырежды, запинает ногой о ногу и сбивает пальцы о метал ледяных ступенек. В какой-то момент на ослабевших коленях чуть не валится вниз, в самый низ и кубарём — и сам не знает, как ему удаётся сместить центре тяжести назад. Задница встречается с жесткой ступенью, гулко отдаваясь эхом удара по всей лестнице и оставляя ему новый синяк.       Заслуженный?       Бюлейст сказал, что он не заслуживает смерти за то, что сделал. Бюлейст сказал, что он заслуживает именно этого — а после указал вперёд и заставил его смотреть.       Локи снова плачет. Он не знает, что он сделал, а еще очень хочет, чтобы это просто закончилось. Уже на первом этаже босые ступни начинают чувствовать зимний холод, но ни этот жестокий холод, ни что-либо уже не в силах остановить омегу. Он обнимает себя поперёк тела дрожащей рукой и выходит на задний двор дома. Снега нет. В этом году его все еще нет, только и Локи уже совершенно не помнит — какой сейчас месяц и какой год. Он больше не помнит ничего и ничего не знает. Взгляд сам находит могилу папы: чёрный, гранитный камень, виднеющийся у края пролеска где-то впереди.       Папа защитит его?       Ничто и никогда уже не сможет защитить его от того, что случилось сегодня, но папа его поймёт, папа заберёт его к себе и будет баюкать в своих руках весь будущий век. Локи давится новым рыданием, спускается по каменным, ледяным на ощупь ступеням, а после идёт. Он вновь идёт, все еще идёт, но расстояния слышат его, помогают ему и уменьшаются в его собственных глазах до ничтожных десятков шагов. Нагие стопы колет от листьев, замёрзшей травы, а еще от веток, осыпавшихся с деревьев. Локи пересчитывает их сотни тысяч собственных шагами, но не думает о том, что деревья должны были полностью облысеть, растеряв столько веток.       Он уже ни о чем не думает, а еще не оборачивается. Оставшийся где-то в стенах дома смех Бюлейста его так и не оставляет. Он все еще гонит его, толкает жестоко в спину и орет, что Локи заслужил век мучений и всю боль мира — за то, что сделал. Что именно он сделал, Локи не знает. Он крепче обнимает себя за бок рукой, той же самой, которой пытался нажать ручку, той же, которой держал перила, чтобы те не упали. Другая рука висит плетью вдоль тела, то ли вывихнутое, то ли растянутое плечо болит и ноет. Ему не придётся заботиться о нем. Ему не придётся заботиться ни о чем больше.       Сейчас он просто сядет и умрет и все это, наконец, закончится.       Все просто завершится…       Папа молчит. Глядит на него собственной могильной плитой и не говорит о том, насколько уродлива теперь его прическа. Столь любимые самим Локи волосы уже больше не способны даже на то, чтобы держаться за его ушами — теперь они короткие и никто больше сможет схватить его за них. Чтобы заставить смотреть или чтобы надругаться? Не имеет разницы.       Холод жалит его босые ступни и тонкие пижамные штаны, завещая ему краткий век, а еще завещая безболезненный уход. Локи рушится у могильной плиты папы, рыдая подтаскивает собственное тело к ней на одной руке. Он опирается на могильный камень спиной, не вытягивает собственные больные ноги, но позволяет им просто развалиться. Холод жалит его ладони, холод жалит его щеки и бедра, забираясь под тонкую ткань пижамных штанов, этот жестокий, жестокий холод…       В поместье, что оказывается перед его глазами, горит тёплый, мягкий свет. Где-то там Баль собирается укладываться спать, но Баль не будет скорбеть. Баль вообще редко когда скорбит или плачет. Он чаще улыбается, жмурит развесёло глаза, и Локи прикрывает собственные, истекающие горячими слезами. Локи чувствует, как холод начинает обгладывать его тело. Надгробная плита папы холодная тоже, но во тьме пролеска на ней не видно и единого слова. Свет, льющийся из окон поместья до неё не дотягивается тоже. А значит его не увидят, значит его не найдут и не разыщут. Значит его не заставят вернуться.       Значит его никогда, никогда, никогда больше не тронут.       Значит его не убьют — просто упустят его смерть меж пальцев, будто песок.       Сознание взрывается и лопается, а крик, ужасающий и больной крик того омеги так и стоит в его ушах, пытаясь пожелать ему злого века и бесконечных страданий. Локи только лишь качает ему в ответ головой, Локи жмётся спиной теснее к надгробной плите, обнимает себя за бок и за руку, больную, то ли растянутую, то ли вывихнутую, крепче. Он открывает глаза во имя мелочной мести — он желает быть найденным именно так, с широко открытыми, смотрящими глазами.       Как требовал Тюр.       Как орал Бюлейст.       Они скорбеть не будут тоже. Они ненавидят его и никогда не полюбят. Почему? Локи не знает. Он глядит на поместье, лживо тёплое изнутри собственным светом. Первый зевок рвётся меж губ в тот миг, когда гаснет последнее окно. Поместье уходит на покой, обещая отпустить и его тоже, обещая не мешать ему и больше никогда его не тревожить. А Локи зевает, заполняя себя изнутри изморозью зимы. И жестокий холод, наконец, выдает ему собственную милость — он обращается для него тем теплом, которого омега не чувствовал уже слишком давно. Он обращается для него заботливыми руками папы, которых он не чувствовал никогда вовсе.       — Локи?       Его голос звучит совсем не так, как стоило бы, а может просто не так, как Локи привык. Окоченевшие веки прикрываются с трудом, чтобы после открыться вновь и увидеть — вот же он, прямо на крыльце с электрическим фонарем в руке. Фонарь тот похож на все другие, масляные, почему-то и точно так же скрипит, покачиваясь на мелком ветру. Ветра Локи не чувствует. Ни ветра, ни собственных рук. Тюр зовёт его, окликает — он звучит слишком взволнованным для чудовища и жестокого зверя.       А Локи больше просто не верит — ни ему, ни в него. Тюр сбегает по крыльцу. Тюр измеряет твёрдыми шагами весь тот путь, что Локи с таким трудом прошёл. Он подойдёт и ударит, но схватить Локи за волосы больше не сможет. Теперь они все торчат из его головы клочками, короткими, бесполезными, а значит ничего у Тюра не получится. Но он сможет ударить — Локи не выдержит этого. Чувствует, знает, что не выдержит, и только шепчет:       — Не подходи…       — Вернись сейчас же в дом! Ты с ума сошёл?! На улице февраль! — Тюр кричит ему и измеряет собственным шагом весь его путь. В его руке покачивается фонарь — бесполезная реплика настоящего, масляного. Он ещё не знает, что Локи никуда и никогда не вернётся. Он ещё только идёт… А Локи шепчет, дрожа нижней, замёрзшей челюстью:       — Не приближайся…       Тюр все равно идёт, морщится в злобе и презрении. Он не позволит ему умереть, но никогда уже не даст жизни. Он желает ему страданий, что хуже смерти. Локи только прикрывает глаза и все же тянется вперёд. Он не сдастся. Он не уйдёт. Он желает просто умереть и неужели же он так много желает?!       — Ты замёрзнешь насмерть, идиот! Я сказал вернись в дом! Живо! — Тюр приказывает, требует, кричит, а Локи только дрожит поджавшейся ниткой губ. И злость просыпается в нем в холоде февраля, самого жестокого и ненавистного месяца на весь пересчёт календарного года. Злость просыпается, толчками, рывками бьет его изнутри. Она тоже бьет, только Локи уже не удивляется. У него болит лицо, рука повисла бесполезной плетью. Тюр требует, чтобы он вернулся в дом? Его дом на другой стороне и так будет всегда. Его дом там, где папины бережные руки и заботливый голос, которого Локи никогда не слышал. Его дом там, его дом… — Я сказал…!       Тюр пытается вновь, оставляя меж ними шагов пять, но Локи уже поднялся. Вместе с ним изнутри поднимается и вся его злость, что желает ответить чужой жестокости, что желает собрать весь воздух дрожащих от холода лёгких и заорать — он все еще заслуживает умереть! Он все еще жив и он заслуживает, он имеет право решать, жить ему или умирать! И это право никто не посмеет забрать у него никогда, никогда, никогда. Еле выпрямившись на задубевших, окаменевших от льда зимы ногах, Локи распрямляется. Он не сможет защититься, как не мог никогда, но злость просыпается в нем, требуя отдать ему последнее и единственное, в чем он нуждается. Впившись мерзлыми пальцами в собственный бок, омега поднимается, поднимает головы и глядит на Тюра так, как тот всегда хотел — с широко открытыми, полными замерзающих поверх кожи щёк слезами. Локи глядит, а после срывается на крик:       — Не смей приближаться ко мне!       Все, что в нем когда-либо было, вырывается вперёд и несется, несется со всей своей мощью, которой в самом Локи больше и нет. Его сила, вся жизнь, что умерла в нем сегодня, оставив в живых лишь его оболочку из костей и плоти, вырывается прочь и врезается в Тюра. Она вгрызается в его внутренности, заполняет их собой — Тюр спотыкается на новом шаге и вздрагивает. Он закашливается, дергает головой, но отступить не пытается. Локи не помнит, сколько ему лет, почти ничего уже не помнит. Головная боль усиливается от холода, колени дрожат, будто вот-вот уронят его прямо поверх папиной могилы.       — Не вынуждай меня… — Тюр хрипит пережатым спазмом горлом и старается не дышать. Его злые, жестокие глаза в свете фонаря горят уничтожающей свирепостью. Ещё он угрожает. Он думает, что Локи боится его феромона или ещё хоть чего-то боится, но не знает вовсе — весь страх умер в нем в тот миг, когда Бюлейст выпустил его волосы и сказал вновь и под конец:       — Это будет твоей участью. Можешь начинать готовиться.       Тюр дергает головой и угрожает, требуя, чтобы Локи не провоцировал его использовать феромон. Тюр дергает головой и рычит спазмированным горлом, но Локи уже плевать, он не желает оставаться здесь, не желает жить, не желает больше существовать и боль чувствовать не желает тоже. Потому что он боится, но не феромона Тюра. Потому что он боится теперь всего и страх этот врастает в него всем собой, растворяясь в его крови. Теперь страха будто и нет, ведь сам омега, весь и полностью, есть страх. Он есть ужас. Он есть боль и умирающий крик мольбы, что просит о помощи, которой не дождется.       Тот омега умирает прямо на его глазах — снова, и снова, и снова. И Локи забывает все, что когда-либо знал, не в силах изжить из собственной памяти последнюю дрожь чужих ресниц: секунда и взгляд стекленеет. Это смерть и она приходит, она приносится по воле жестокой, альфьей руки, но не ради мести, не ради спасения сотен и тысяч других.       Эта смерть приходит лишь ради чужой забавы под грохот смеха Бюлейста.       И Тюр угрожает ему, угрожает, угрожает, угрожает, а Локи кричит:       — Ты разрушил меня! Ты разрушил все, что у меня было! Я не вернусь туда и, если ты посмеешь подойти, я убью тебя! — его шею изнутри стискивает холод и шорох сорванного горла. Каждый звук выходит с болью, с карканьем недобитого ворона, что несёт ничуть не благую весть — Локи не шутит больше. Он желает умереть и разве же это так много?! Он просто желает…       — Локи. Послушай меня… — Тюр смягчается. Смягчается и, конечно же, лжёт. Его нога делает лишь единый шаг, потому что она храбра, сильна и не мыслит о той угрозе, что ждёт ее впереди. Локи скалит рот, вдыхает глубже, чувствуя, как треснувшая от удара Бюлейста губа исходит болью. И дергается туловищем вперёд — он выпускает все, что в нем еще только осталось лишь ради того, чтобы забрать себе, принадлежащее ему по праву.       Потому что право решать, когда ему жить, а когда умирать, у него никто не отнимет.       Тюр — тоже нет, даже если очень постарается.       Он так и не договаривает. Локи жмурит глаза, впивается пальцами в собственный бок, а после вздрагивает в жестоком, больном рыдании. Его феромон выплескивается вперёд, толчками смертельных выстрелов. Тюр кашляет вновь, сильнее и крепче. Его грудная клетка вздрагивает, переполняется ядом — Локи убьёт его, убьёт, убьёт, убьёт, и заберёт себе собственную смерть. Под ботинками пошатывающегося Тюра шуршит то ли трава, то ли листва, то ли те самые жесткие ветки, что исцарапали Локи все его ступни. Под его ботинками, что делают новые шаги, шуршит все это разом, но дойти у Тюра не получается. Он закашливается до блевоты, роняет со звоном разбившегося стекла фонарь, а после хрипит. Он умирает и Локи раскрывает больные, слезящиеся глаза, чувствуя, как ноги подводят его окончательно.       Тюр держится за горло и пытается глотнуть хоть немного воздуха. Тюр глядит прямо на него — жестокий мучитель и истязатель его сердца, его души и его тела. Тюр умирает, задыхаясь прямо на его глазах.       И Локи вздрагивает, чувствуя остро и резко — он уподабливается в собственной злости тем, кто разрушил его самого. Он равняется с ними, идёт плечом к плечу… Боль, почти настоящая, слишком ощутимая и физическая, ранит его собственные легкие, бьет изнутри, а еще бьет под коленями. Вздрогнув крупным движением, Локи запирает всю свою злобу рывком, будто сбрасывает сотни бумаг и предметов со стола, но потерявший сознание Тюр уже не чувствует. Он дышит? Он ведь еще дышит?! Подогнувшиеся слишком резко ноги не дают Локи ни увидеть, как вздымается грудная клетка его еще живого брата, ни сгруппироваться, ни защитить головы. Та рушится вместе со всем его телом, что усыпает мерзлую землю прямо перед замершим, потерявшим сознание Тюром, и бьется виском о что-то болезненно твердое.       Последним, что омега видит, становится чернеющий пролесок и надгробие папы. Последним, что чувствует — он никогда, никогда, никогда не уподобится им, даже если ему придётся жить в мучениях весь будущий злой век.       Потому что нет чести в том, чтобы обратиться убийцей, как бы много скорби и боли ни было в том, чтобы убитым стать. ~~~