Не нуждаясь в любви

«Все права супруга-омеги, обязанные перейти супругу-альфе в единоличное распоряжение по праву обязательного супружеского опекунства при заключении брачного договора, остаются принадлежащими супругу-омеге. С момента заключения данного брачного договора супруг-омега становится собственным законным представителем и вправе выступать в защищу собственных прав и законных интересов самостоятельно.» Брачный договор Пункт 1.2, Общие положения

~~~       — Да уж, в покер тебе явно не играть, Тор.       Он смеется. Щурит глаза развесёло и, конечно же, колко, а еще кривит губы в этой колючей усмешке — Тора не ранит. Он глаза закатывает, раз в двадцатый, пожалуй, за последний час, и собирает все оставшиеся в собственной руке карты. Локи свои уже сбросил, уже выиграл его — раз в двадцатый опять же за все время их бесконечной игры. Все дело определенно было в удаче и Тор собирал все свою убежденность в этом по закромам разбежавшихся к границам сознания мыслей. Все дело было в удаче — отнюдь не в том, что Локи был привлекателен, игрив, а еще засел в самом центре его спальни, прямо поверх его застеленной постели.       Сегодня он был в футболке. Светил шеей, вряд ли нарочно отвлекая Тора от его собственных карт, разбрасывал колкости, будто те же драгоценные золотые камушки, мелькающие в бежевом песке на дне прозрачной реки. На чёрном рынке они ничего не стоили, как и весь омега, но Тор подбирал каждый, крутил в пальцах, с отстраненной задумчивостью вспоминая каждый же из прошедших дней. Два дня назад снова ездили на трассу и Локи был чрезвычайно удивлен тому, насколько Тор оказался хорош, встав на собственные лыжи. Он пошутил о его ночных тренировках трижды, Тор смолчал, что в первую их поездку просто притворился, что не умеет кататься, чтобы Локи не расстраивался. Покатались хорошо. В снежки поиграли… Весь оставшийся вечер Локи его, конечно же, игнорировал, потому что не просчитался и упустил все вероятности: Тор умел лепить снежки быстрее него раза в полтора и в конечном итоге омега был в снегу полностью, и снаружи куртки, и внутри.       — Ты просто везунчик, который подглядывает в мои карты, — качнув головой и не собираясь уж точно признаваться в том, как обстоит реальность, Тор задевает быстрым взглядом поднятые в пучок волосы омеги, касается его уха. Локи только фыркает ему в ответ, качает головой и откидывается на руки. Его взгляд ускользает прочь, в сторону окна и их сменившихся достаточно быстро полуденных планов. За окном метёт так, что даже на крыльцо не выйти, пурга завывает, дерёт стеклопакеты собственным ветром и обещанием выжрать их, которое никогда не будет исполнено. Запасной генератор, к которому подключено все проведённое в доме электричество и газ, работает исправно и ломаться даже не собирается, новая поездка на лыжную трассу откладывается на завтра или послезавтра. Неудобств Тор не чувствует: их холодильник все еще заполнен едой, в его ноутбуке работы столько, что на неё и четырёх подобных метелей не хватит, а напротив него Локи.       Он смеется. Щурит развесело глаза и очень умело врет, что он в полном порядке. Тор, конечно же, не верит, но чем больше времени проходит, тем лучше понимает, что молчание все же благо. Локи говорит:       — Мешай давай. И хватит в поддавки играть. У нас даже ставок нет, — и поводит плечом, тем самым плечом, которого Тор еще не касался кожей к коже, которого еще не видывал собственными ладонями. Впрочем, и не увидит, а Локи звучит отстранённо, задумчиво глядит сквозь окно на снежную бурю, раскручивающуюся, кажется, прямо вокруг их тихого, тёплого дома. Тор только хмыкает, подхватывает все карты с собственной постели. Бросает между делом:       — Мы могли бы поставить…       Он, конечно же, провоцирует, а Локи, конечно же, лжёт. Четыре дня назад он разрыдался прямо в его руках и этот раз был уже вторым. Тор не то чтобы вёл счёт, не собирался этим заниматься вовсе, только и глаз закрыть не мог. Он больше был не в состоянии отвернуться прочь так, как отворачивался, пожалуй, всю свою жизнь. До прихода в неё этого омеги с вопросами насилия его связывали разве что Натаниель или ежегодные переводы крупных сумм на счета различных благотворительных центров — это было несказанно удобно. Просто выдать указание бухгалтерскому отделу и почувствовать, как сухая галочка становится напротив очередного пункта где-то внутри его сознания. Ведь он помогает, так? А после забывает об этом, отворачивается и живет дальше, не мысля вовсе о том, что мог бы сделать больше, не мысля о том, что кому-то нужна была, кому-то была необходима его помощь.       Он был в силах, но лишь переводил деньги. Мог ли сделать больше? С легкостью. Открыть дополнительный отдел, осуществить какую-нибудь благотворительную акцию, начать выдавать гранты, начать привлекать к вопросу больше внимания… Это было вне его информационного поля и было, впрочем, отличным оправданием. Да, в прошлом Натаниеля, его чудного, любящего лезть не в своё дело друга-омеги, хранилась жестокость, но после стольких лет глаза на неё и на собственную, иссёкшую вину было закрывать не так уж сложно, потому что Натаниель вспоминать случившегося не любил, отлично справлялся и вообщем не показывал вовсе, что когда-то что-то там с ним случалось. И это было определенно удобно. Чего не вижу, того нет — вот в какой парадигме Тор так или иначе жил всю свою жизнь.       А потом подписал брачный договор.       А потом Локи разрыдался в его руках в самый первый раз. И только после того, как разрыдался во второй, Тор смог почувствовать ярко и отчетливо — собственную беспомощность. Утешать Локи было бессмысленно, требовать от него прекратить рыдать и прекратить бояться — кощунственно. Защитить его от того, что случилось задолго до заключённого ими контракта? Он не был всесилен, не умел возвращаться в прошлое, а еще ему было самую малость плевать. И эта малость уменьшалась, отгрызаемая кусками тем самым чужим беспомощным воем, что утопал в его коже, но не мог ни рассеяться, ни испариться.       Локи лгал, что он в полном порядке. Он был таковым весь тот день после их неудавшейся обоюдной дрочки, он был таковым все еще. Чем больше Тор знакомился с ним, тем лучше понимал, что это — способ его выживания. Поэтому молчал и молчание его было золотом для него самого: мелкие мыслеформы не мешали работе, вопросы почти не мельтешили перед глазами. Ещё его молчание было золотом для Локи — тот вряд ли желал говорить, обсуждать или рассказывать.       И Тор уже не был уверен, что был готов — его рассказ услышать.       Хватило бы ему тогда смелости не отвернуться и не закрыть глаза? Он перестал бы себя уважать, если бы посмел ответить отрицательно. Но отлично знал — Локи не был Натаниелем и собственную боль держал под рукой, при близком знакомстве не позволяя ее не заметить.       — А давай, — обернувшись к нему неожиданно быстро, юрко как-то, Локи подбирается весь, блестит озорством собственных глаз. Мысль о том, чтобы предложить ему играть на раздевание, покидает голову Тора, будто сдутая прочь ветром снежной метели, дерущей деревья за окном. Потому что Локи уже глядит, уже скалит собственный рот — он собирается оставить его без единой нитки, вот что Тор понимает мгновенно. И, конечно же, ошибается. Локи говорит: — Один процент акций твоей компании. Как тебе такая ставка?       Локи собирается оставить ему все его вещи, вместе с этим желая оставить его без единого баня в кармане. Замечательно.       — Высоко берёшь… — лишь усмехнувшись, Тор качает головой, опускает собственны взгляд к картам, что перемешиваются его уверенной, не дрожащей рукой. Мысль скачет и мечется, уже готовится выставить собственную цену, любую возможную и дорогостоящую, но вновь и вновь натыкается на самое бездарное и пустое. Будь его отец гостем его сознания, он точно забрал бы свои слова о том, что Тор хороший бизнесмен, назад. А может и нет, верно? Ведь его отец был тем, кто посватался с Фриггом. Уж он-то точно знал, что иногда, что именно в такие моменты, названная цена, какой бы бездарной ни выглядела, может быть высока. Усмехнувшись себе под нос, Тор поднимает к Локи глаза. Тор говорит: — Если ты проиграешь, ты поцелуешь меня.       У Локи вздрагивают веки, а следом вздрагивает он весь. Плечи, грудная клетка и руки, те самые руки, что несут Тору слишком редко свои сумасшедшие, медленные прикосновения, вздрагивают. Омега уже смеется. Жмурит глаза, хохочет ему прямо в лицо. Тор должен бы чувствовать себя глупо, но верит в то, что ему повезёт. Ещё верит в то, что поддаваться больше не станет. И вся жажда отвлечься на чужую шею развеивается перед возможностью чего-то большего, чего-то менее иллюзионного и более плотного.       А Локи смеется. Чуть на спину не заваливается, дергает головой из-за чего пучок его волос, встрявший на макушке, покачивается. Тор бы его распустил, но тогда потерял бы точно вид на это светлое, нежное полотно чужой шеи — это поистине было выбором без выбора для него.       — Я догадывался, что ты сумасшедший, но чтобы так… — еле отсмеявшись, Локи тянется вперёд, упирается ладонью в постель между ними и тут же вскидывает собственный взгляд. В нем мелькает азарт, но не человеческий, хищнический какой-то, пока Тор лишь думает и молчит — чем больше набирается моментов, в которых Локи плачет в его руках, тем свободнее он выглядит. Двигается раскованнее, говорит все с той же интонацией, неприступной, кусачей, но уже иначе. И здесь ведь есть, точно есть эта дурная корреляция, но Тор молчит и о ней, и о том, что по всем канонам чужих страхов Локи не стоило бы оказываться к нему так близко. Но он уже оказался, уже подался вперёд, упираясь твёрдой ладонью в постель. Его глаза блестели азартом, который пробирался Тору под кожу, сразу начиная зудеть желанием прикоснуться.       Сразу начиная зудеть громким, объёмным вопросом.       Кем он, блять, был, это сломленный, запуганный омега, что смел вести себя так?!       Он был тем, кто рыдал на их фальшивой свадьбе, спрятавшись от гостей.       Он был тем, кто разозлился после прихода Джейна намного больше, чем испугался.       Он был тем, кто выступил вперёд, чтобы защитить бету, которого вряд ли был сильнее.       Он был тем, кто сказал:       — Я разнесу тебя в пух и прах, дорогой.       И Тор подумал лишь о том, что ему, пожалуй, стоит пересмотреть список собственных сексуальных предпочтений. Потому что Локи был возбуждающим, а еще вызывал неподъемное даже для Тора уважение. Альфа ведь заметил это ещё в их первую неофициальную встречу в его квартире. Локи двигался тогда так, будто был в праве, а еще отлично умещался размер в размер в его гостиной. Он был высоким, но каменным, и все равно продолжал, продолжал, продолжал умещаться в пространстве громадных окон и высоченного потолка так, будто был на своём собственном месте.       Так, будто место это, альфье поднебесье, как он мог бы его назвать и, вероятно, называл уже, было ему по размеру.       — Я бы очень хотел на это посмотреть, но, боюсь, не увижу ничего, кроме козырей в своих рукавах. Дорогой, — чуть высокомерно вскинув бровь, на провокацию Тор не ведётся. И ведь сам провоцирует тоже, теперь уже постоянно. Локи, конечно же, замечает, оставляя все меньше тех мест, где убегал раньше, притворяясь что лишь горделиво уходит и оставляет его проигравшим. Локи, конечно же, замечает. Сейчас лишь фыркает пренебрежительно, отстраняется назад. Его пальцы поднимаются вместе с руками к его лицу, заводят мелкие чёрные прядки ему за уши, чтобы не мешались. А после проходятся по шее — Тор опускает глаза к картам, чтобы раздать их, чтобы с ними разобраться.       Возбуждение, славно охлаждённое чужими горячими слезами, больше не мешается. Он дрочит, конечно же, — как же еще, — он чувствует чужой феромон, так и не произнося просьбы о том, чтобы Локи наносил на кожу синтетический кофе, но в общем и целом чувствует себя замечательно. Запретный плод, как и ожидалось, оказывается гнилым изнутри и вкусным сверху, жаль большая проблема — стоить ему лишь попытаться вгрызться в сладость поглубже, как на язык тут же брызжет гниль. Тор использует эту проблему, записывает ее на собственный счёт и оставляет голову холодной.       Настолько, насколько это вообще возможно с чужим феромоном под носом.       Раздав карты, Тор отодвигает основную стопку чуть в сторону, берет все свои. И тут же тянет губы в широкой, самоуверенной усмешке — два джокера и один большой козырь обещают ему крайне приятную концовку их игры, а еще необычной зрелище вытягивающегося от удивления лица омеги. Тому ведь придётся его целовать самостоятельно. Подползать ближе, тянуться к нему. Жестоко? Быть может, но, впрочем, Локи мог с легкостью отказаться. И если сделать этого ему не позволили его гордость или самомнение… Что ж, это определенно не было проблемой Тора.       — Собираешься растерять все свои козыри за четыре хода так же, как в прошлые разы, дорогой? — не заметить его ухмылки Локи, конечно же, не может. И это, очевидно, обличает тот факт, что он пялится, но Тор вновь отмалчивается. Ему хватает и того, как все эти мысли перекатываются в его сознании. Для слов он уже которую неделю кряду выбирает лишь самые лучшие из них, самые колкие, самые возмутительные и вкусные. Подняв глаза к омеге, он только голову на бок склоняет. И говорит:       — Собираюсь целоваться с тобой ночь напролёт, дорогой. Ходи первым, — кивнув в пространство на постели меж ними, Тор не дожидается ни смеха, ни возмущения. Не сильно-то ждёт, впрочем. А Локи уже кривится, издаёт этот многозначительный тошнотной звук и язык высовывает — вот что он думает обо всех планах Тора.       Но все равно ходит.       И, конечно же, чувствует сразу — Тор нападает, больше не выжидая и не размениваясь. Его взгляд все еще касается чужой шеи, задевает ее вновь и вновь, чтобы после опуститься к его собственным картам. Он победит и ничуть в этом не сомневается. Первого джокера сбрасывает с легкостью, когда Локи пытается в середине игры подбить его самоуверенность козырным тузом, брошенным сверху на почти десяток других побитых карт. Локи надеется, что туза Тор съест, подавится и с грустными глазами будет глядеть на свою забитую под завязку руку всю оставшуюся игру.       Тор туза бьет. И ухмыляется так широко, что Локи давится сам. Губы поджимает напряженно, прищуривается. Ему хватает то ли такта, то ли собственного к себе уважения, чтобы не предложить понизить ставки, но думает он явно именно об этом. Тор по глазам видит. А после ходит сам, подбрасывая омеге самые поганые карты из тех, что только что набрал из колоды. Удовольствие, азартное, игривое, плещется где-то внутри, желая расплескаться каждым собственным движением — Тор не позволяет ему. И все еще нападает, уже не скрываясь, не прячась. Собственным нападением он заявляет то, о чем молчал все предыдущие дни, а скорее те полторы недели, что они уже были здесь, среди снегов.       Он заявляет — притворялся во имя чужого спокойствия.       Локи видит. Видел ли раньше, Тор не знает и не спрашивает. Только лишь набирает руку, отбивается, сбрасывает карты, а еще хранит джокера. Тот смеется ему в лицо с лакированной поверхности, но смеется всего лишь с ним вместе — над всем желанием Локи утвердиться и выйти, по привычке верно, победителем.       С Тором у него это получится вряд ли.       — Как замечательно, что мы не договорились о временных лимитах, ты так не думаешь, дорогой? — видя, как колода для набора пустеет окончательно, Тор обращается к своему не сильно-то сопернику, только и вряд ли союзнику под звук завывающей пурги. Локи ему в ответ прищуривается, губы поджимает. Происходящее ему нравиться перестаёт, но явно не настолько, чтобы назвать стоп-слово. Тор даже не уверен, что Локи знает, что может назвать его, но думает о том, что очень не хотел бы его услышать.       Он хотел бы увидеть — как далеко этого омегу может завести его характер и как много раскалённой отваги в том характере прячется. Он очень хотел бы…       Потянувшись за новой картой, чтобы отбить его последнее нападение, Локи замирает и так и не вытаскивает ее. Пространство его, Тора, спальни, озаряет звук входящего телефонного вызова, заставляя омегу вздрогнуть. Они оборачиваются в сторону его тумбочки оба. Локи предусмотрительно опускает собственную руку так, чтобы Тор точно не увидел ни мастей, ни количество козырей. Ничего подобного сам Тор не делает вовсе.       Потому что он уже выиграл, он уже победил и совершенно не замечает: это чуть пьянящее ощущение чрезвычайно напоминает собственными деталями брачную ночь. Не ему, правда, не кому-либо вовсе. Тор переводит собственный взгляд к тумбочке, что находится ближе к Локи, где-то у него за плечом, и просто не вспоминает.       К тому же реальность уже тянется к нему собственной, наглой и беспринципной ладонью. Звонит, вероятно, Фандрал. Либо он, либо папа, но папа знает, что Тор не сильно любит созваниваться, уезжая в горы. Тор вообще не сильно любит соприкасаться с кем-либо, когда оказывается здесь. Рабочая почта — ладно, с этим можно смириться, но уж точно не с чужими звонками, приносящими ему нежеланные новости и ненужные наставления.       Рабочая почта и Локи — новое прибытие вносит свои коррективы, совершенно не собираясь оправдывать ожиданий. Тор даже подготовиться успевает: ничего не ждёт, лишь всматривается, всматривается, всматривается… Локи не мешается под руками вовсе. Книжки какие-то читает, точно вознамерившись перечитать весь стеллаж, что-то готовит временами и день ото дня повторяет между делом, что кухня здесь самая настоящая, очень хорошая. Конечно же, не идеальная, но хорошая ведь. Тор не ждёт от него чего-либо и совершенно ничего не получает. Ни суеты, ни смуты, ни постоянного мельтешения перед глазами. Оставаясь верным себе, Локи не требует от него ни внимания, ни даже утешений. Последние Тор ему отдает все равно, выстраивая непреодолимый рубеж собственной человечности вокруг них.       Вместо омеги смуту к подножию гор приносит звонок телефона. Это точно Фандрал, потому что звонить больше некому вовсе. Ещё потому что его настойчивость временами может быть до удивительного неубиваемой. Казалось бы, звонил только вчера… Звонил вновь на телефон Локи. Это было около полудня. Локи взял трубку, поднял глаза к Тору, пытающемуся по какому-то первому попавшемуся в интернете рецепту испечь шарлотку. Да-да, это точно было вчера и они точно оба были в кухне: Тор делал тесто, Локи резал яблоки, предложив помочь.       В момент, когда позвонил Фандрал, Тор подумал о том, что, быть может, ему стоит забрать у Локи нож. Эта мысль была, конечно же, глупой и бесполезной. Локи не был одним из тех, агрессивных и истеричных, омег, чтобы устраивать какую-то легкую поножовщину, а еще был чрезвычайно умён. Породист, к тому же.       Сняв трубку, он поставил вызов на громкую связь — секундами позже Тор пожалел, что у него самого в руке не было ножа, а Фандрала не было где-нибудь поблизости. Тот в выражениях не стеснялся вовсе, пытаясь очернить Локи жестокой, прогнившей бранью, но лишь обрастая ею самостоятельно. Фандрал угрожал ему расправой, угрожал ему жестокостью и требовал выдать местонахождение Тора. А Локи молчал. Не глядя на изрыгающий проклятия телефон, что омега держал в собственной руке, Тор смотрел лишь ему в глаза.       Там не было боли. Только твердость остывшей лавовой волны, что уже обняла Фандрала собой, уже выжигала его внутренности, оставляя на коже волдыри собственным каменеющим огнём. В глазах Локи боли не было, не было там почти ничего и это было много страшнее даже возможных слез, потому что Локи выглядел так, будто уже привык. Уже приспособился. Уже мимикрировал под жестокость этой среды. И Тор не желал вспоминать, но все равно вспомнил, как в их брачную ночь Локи вздрогнул от его яростных слов — он вздрогнул лишь стоило Тору заговорить о Regeneratio. Но не сотрясся жалящей болью от всех его слов о его внешности, о том, что ни единый альфа, ни единое существо никогда не будет о Локи заботиться.       Локи знал это много лучше Тора и ровно так же, как Тор знал о собственном лицемерии.       Жаль, разница была велика: лицемерие Тора защищало его, пока отсутствие вокруг Локи заботы лишь обнажало его наготу и уязвимость. Что бы мог сделать с ними обычный омега? Это было где-то за чертой выживаемости, но не для Локи. Тот даже не вздрагивал, не собирался плакать и все так продолжал смотреть Тору в глаза, пока Фандрал не потребовал от него ответа, не накинулся на него вновь, только теперь уже за его трусливое молчание. Трусом Тор Локи назвать не смог бы, даже если бы очень постарался.       А после Локи сказал:       — С членом во рту не разговаривают, Фандрал, — и Тору все же определенно стоило пересмотреть список собственных сексуальных предпочтений, а еще то, как в нем могла проявлять себя симпатия. Потому что в тот миг он почувствовал именно ее, сплетенную из уважения, соткавшую из гордости. Губы Локи растянулись в презрительной, надменной улыбке, не собираясь рушиться, не собираясь осыпаться дрожью собственного скулежа. Фандрал успел сказать лишь:       — Ах ты, суч… — но договорить ему никто так и не дал. Локи сбросил вызов, твёрдой рукой отложил заблокированный телефон на стол. И он ждал, конечно же, ждал реакции Тора, так и продолжая глядеть на него. Он точно ждал, только Тор не собирался позволять ему дожидаться — как и обещал. Качнув головой с мелкой, ленивой улыбкой, альфа снял перед ним собственную импровизированную шляпу — он был покорён, но не собирался произносить этого вслух. Локи, может быть, понял, но лишь фыркнул смешливо.       И просто вернулся к собственным яблокам, продолжая вырезать серединки и нарезать их дольками. В его руках не появилось напряжения или дрожи. Быть может, потому что Фандрал был далеко, быть может, по любой другой сотне причин. Тор же не мог отвернуться еще десяток секунд, все продолжая, и продолжая, и продолжая думать о том, кем, блять, был этот чертов омега.       Этот вопрос вряд ли был одним из тех, что нашёл бы для себя ответ, скорее выражая все его восхищение и уважение, рослое, высокое и расширяющееся внутри. И вот Фандрал звонил вновь… Кинув в сторону собственной тумбочки, Тор произнес преувеличенно расслабленно:       — Подашь мне телефон? Тебе ближе, а я обещаю не подглядывать в твои карты, — злость уже начинала подергивать внутри, собираясь кинуться на Фандрала всей собой, чтобы разорвать на куски и развеять его по ветру. Не за Локи и вряд ли за Бальдра, но лишь за то преданное нутро самого Тора, который всегда верил в его, Фандрала, порядочность. За мелочно испоганенный звонками на телефон Локи отпуск, пожалуй, тоже.       — Еще бы я верил твоим обещаниям, — смешливо фыркнув, Локи собирает весь веер собственной руки, укладывает карты рубашками вверх на постель, а после тянется себе за плечо. Это движение позволяет его футболке лишь немного задраться, обнажить светлую кожу тёплого бока — Тор знает, как чувствуется его кожа. Тор знает и все еще помнит, но вместо любых слов собирает собственные карты и прячет их под бедро. Локи уже садится ровно, мимолетом бросает взгляд на экран, говоря до того, как Тор успевает заглянуть в экран сам: — Это Нил. Ты забыл заплатить квартплату, дорогой, или деньги кончились после оплаты нашего чудного свадебного путешествия?       — Ха-ха, — от легкого удивления не успев придумать стоящий колкий ответ, Тор протягивает руку вперёд и подхватывает телефон на ладонь. Это случается быстро, легко, но не заметить не получается — избегая любого, и самого мелочного, что тот же бань, тактильного контакта, Локи держит телефон так, чтобы не позволить их пальцам соприкоснуться. А Тор молчит и молчание его — золото. А Тор позволяет. Взяв телефон из чужой руки, он прокручивает его в пальцах, тут же принимает все продолжающийся, звенящий на всю его спальню вызов. И говорит: — Нил. Что-то случилось?       Его большой палец без сомнений и единой задержки ставит вызов на громкую связь, обещая ему ошибку, что проходит в комнату открывая дверь без единого лишнего звука. Эта ошибка пересекает его порог обещанием расправы и чувствующейся в воздухе угрозой — Тор еще не видит. Тор не предполагает и не мыслит. Нил звонит и, пускай не звонит никогда на его личный номер, потому что дел у них быть не может, Тор ставит на громкую связь. Он ведь так и не придумал стоящего ответа, верно? За него этим ответом станет звонок Нила и каждое его слово, которое Локи услышит.       Каждое его слово и каждый звук подтекста, который не оставит места ни для намёков, ни для лжи.       — Мистер Одинсон. Прошу прощения, что прерываю ваш одиночный отпуск, — Нил звучит лаконично и сдержано. Привычная интонация не выдает его напряжения, возрастная альфья тактичность сама собой выстраивает перед глазами Тора весь его образ. Тор смотрит лишь на Локи — тот все еще лжёт, все еще усмехается и жмурит глаза в насмешке. Только Нил уже говорит, а Тор подтормаживает на секунды и все равно успевает понять.       Нил говорит про его отъезд так, будто не помнит вовсе, что Тор говорил ему, в день их с Локи вылета. Он спустился тогда на первый этаж, оплатил счета, как бы Локи ни пытался смеяться над ним и количеством денег на его банковских картах, а после предупредил — улетает вместе со своим супругом-омегой в Альпы недели на две. Если не вернётся, значит они решили остаться. Нет, продукты заказывать не надо. Да, мусор они выбросят сами. Перед приездом отзвонится сам, чтобы Нил обеспечил в апартаментах уборку.       Да, улетают вдвоём и вместе.       Но Нил уже говорит — про него одного, будто забыл. Тор знает его давно, слишком давно, чтобы иметь возможность обмануться: Нил ничего не забывает. У него есть ежедневник, а еще есть бесконечная привязанность к своей работе. У него есть честь, а еще в нем есть забота, и Тор никогда не забудет, как требовательно Нил спрашивал у него, в порядке ли Локи, после того, как к ним заявился Джейн.       Но Нил уже говорит.       И уже пытается собственным словом спрятать и уберечь то, о чем печься так сильно вряд ли уж должен.       Пытается спрятать и оберечь местонахождение Локи.       — Все в порядке, Нил. Какие-то проблемы в апартаментах? — Тор притворяется идиотом, выпускает легкий, доброжелательный смешок и для приличия кривя губы в улыбке. Выходит лживо. Достаточно лживо и достаточно очевидно, чтобы Локи напрягся тут же, за единую секунду времени. Пока Тор притворяет идиотом, как завещал ему Джейн, Локи прищуривается, садится ровнее. Если не слышит его лжи, то точно ее чувствует.       — В ваших апартаментах все в порядке, мистер Одинсон. Боюсь, это вопрос личного характера, — Нил коротко откашливается и очевидно тянет время. Напряжение все еще не пробивается в его интонацию, лаконичность под руку со сдержанностью обозначается в пределах нормы. Тор смотрит только на Локи, уже не обманываясь: по его душу. Тор смотрит только на Локи и думает о том, что работы в отношении отрасли строительства еще не успели бы принести ему проблем, — и, впрочем, не должны были, его авторитет был слишком широк, чтобы кто-то смел решиться с ним связываться, — а еще пытается вспомнить каждого из собственных врагов поименно. Те, что представляют угрозу, что тот же Билли или Шмидт, мертвы слишком давно, другие — им не хватит крепости собственного костяка, чтобы рыпнуться в его сторону. Потому что за его спиной семья и ему есть кого защищать, а подле него Огун и значит ему есть с кем сражаться плечом к плечу. Был еще Фандрал, но к нынешнему моменту его существование уже успело стать риторическим вопросом. Рассчитывать на него Тор не мог — это было бесконечной глупостью. А Локи уже был напряжен. Поджал губы жестко, медленно, беззвучно вдохнул. Глядя прямо ему в глаза и не имея больше права выключить громкую связь, Тор услышал: — Ко мне сейчас подошли двое молодых людей. Они очень настоятельно интересуются, где сейчас находится мистер Лафейсон, но мне, к сожалению, нечего им ответить. Я не видел вашего супруга уже около десяти дней.       Локи прикрывает глаза и медленным, тяжелым движением сглатывает. Его феромон, поселившийся в комнате Тора дни назад, вздрагивает и будто бы уплотняется, комкается, пытаясь уменьшиться, спрятаться среди молекул воздуха. Тор видит, как он дергает головой — будто пытается качнуть, отказать, предупредить угрозу, но тут же себя останавливает.       И все еще молчит.       Уже через миг, мелкое, жалкое мгновение, его молчание становиться благом для них обоих, потому что где-то за переделами разговора со стороны Нила звучит раздражённое:       — Чертов старикашка, — и чужой голос режет слух собственной знакомостью. Рваная, изломанная интонация, звучит скрежетом, твёрдой точкой у самого края последнего произнесённого слова. Слова эти она теснит друг к другу, но не проглатывает, чеканит каждый звук, будто вышагивая на плацу. Голос Тор узнает и хотел бы, но не имеет возможности отвести глаз. Он смотрит лишь на Локи, чувствуя, как изнутри легкие насыщаются воздухом, раздуваются, вмещая в себя как можно больше.       Локи распахивает глаза секунда в секунду, как поодаль звучит голос уже не Бюлейста, самого Тюра:       — Могу я поговорить с Тором сам? Это вопросы нашей семьи.       Локи распахивает глаза и его руки вздрагивают сами, будто все это время жили отдельно от тела, будто так было всегда, но Тор замечает лишь сейчас. Суетливыми, быстрыми движениями под звук согласия Нила, передающего трубку, Локи вытаскивает из кармана домашних штанов собственный телефон и тут же опускает к нему глаза. Его пальцы, извечно размеренные, спокойные и прохладные, мечутся по экрану, разбрызгивая вокруг себя лавовые искры. Те прожигают его, Тора, постельное белье, поджигают подушки в изголовье постели и ковер, лежащий на полу, и весь дом вспыхивает разом. Весь его дом, мирный и благодатный дом, стоящий в черте леса у подножия горы, вспыхивает, пока внутри его головы с щелчком стыкуются друг с другом детали каждого чужого слова, каждого чужого решения, каждого чужого взгляда…       Каждого страха?       Тюр уже говорит прямо в трубку:       — Где он? — и не здоровается, но звучит угрозой. Тор думает о том, что за окружной Бухареста стоит дом его семьи — волнения не чувствует. Там есть Хэймдалль, а еще есть Альферд. Они защитят Фригга, они смогут выстоять и отбиться, если отбиваться придётся, потому что уже знают — Тор связался с опасными людьми. Это знание попало к ним в руки еще на обеде семьей и никуда уйти уже не могло точно. Как, впрочем, и никто из них не смог бы получить ответа на вопрос, что же они делают там, за окружной, к югу от четвёртого сектора. Тор сошёл бы с ума слишком быстро, если бы тревожился об этом постоянно, если бы днями и ночами обдумывал происходящее.       Он располагал активами: собственный феромон, статус и власть, Огун, до какого-то времени Фандрал. И каждый из этих активов позволял ему поддерживать собственный спокойный сон, а еще не беспокоиться — Локи был в безопасности. Джейн был мёртв, Шмидт — и подавно, а никому больше Локи встать поперёк горла пока не успел.       Значит был в безопасности.       И все равно говорил:       — На каждую рыбу, найдется рыба покрупнее.       Тор не был идиотом и не собирался им быть. Но вновь и вновь упускал важную, стоящую деталь: никто не знал, что они делали там, за окружной, к югу от четвёртого сектора. Никто не знал этого, гриф секретности никого не беспокоил, давным-давно заставив позабыть важную закономерность — если канарейка замолкает, уровень метана уже достиг не выживаемости и значит из шахты нужно выбираться к чертям и живо.       Их канарейка замолкла еще годы назад, но всем было плевать. Тору — нет, но он все же отвык и размяк. Теперь он был бизнесменом, не позабыв, но будто отложив само имя Билли в самый дальний угол собственной памяти. А Локи говорил, и лгал, и разбрасывал вокруг себя сотни тысяч важнейших слов. Тор был бы идиотом, если бы упустил их.       Но все еще недооценивал угрозу.       — В какой момент мы успели подружиться настолько, что лезешь ко мне в постель? — не опуская глаза к спешным, торопящимся пальцам омеги, Тор тянет время и не даёт конкретики. А еще смотрит — Локи напряженно, с ожесточившимися в миг чертами лица печатает что-то очень важное. Вслух ничего не говорит и не произносит ровно так же, как не сказал никому, что улетает. У него был второй план? Он продумал пути отхода и отступления? Тору хотелось бы верить, что нет, но они были знакомы уже три месяца.       Они были знакомы уже три блядских месяца и он все еще считал себя настолько богатым, что продолжал недооценивать серьёзность происходящего.       — Если я спрашиваю, где он, ты отвечаешь, Тор. В этом городе есть ещё, как минимум, четверо, к кому я могу прийти с подобным вопросом, и я уверен, что тебе бы этого очень не хотелось, — Тюр рявкает на него без резкости и с должной властью, к которой Тор не чувствует уважения. Презрение дергает его губы, пока интонация Тюра дергает Локи. Тот вскидывает к нему внимательные, напряженные глаза — волнуется и больше не лжёт. Но волнуется лишь сейчас, волнуется за тех людей, которых Тор еще может потерять и которых терять не желает вовсе. Тор только коротко качает головой, давая понять, что с этим он в состоянии разобраться сам.       Потому что у Фригга есть Альферд и Хэймдалль, а Натаниеля защитит Фандрал, в экстренной ситуации о Натаниеле позаботится Огун. Джофранкл прикроет Сэнда и не даст его тронуть. Скорая, быстрая мысль высчитывает его собственные слабые места еще в процессе чужих слов и каждое из них оказывается под защитой. Омеги и беты, верно? Они все, являющиеся альфами, существуют ради того, чтобы беречь их.       От тех, кто работает за окружной, к югу от четвёртого сектора. Или от подобных Фандралу… С ним разобраться все же придётся, вот какая мысль колит Тора резво и чётко в тот миг, когда Локи вскидывается весь, распрямляется, тянет телефон экраном в его сторону. Да, с Фандралом придётся поговорить — по крайней мере выяснить как так получилось, что Тор пропустил тот миг, в котором его друг начал падать так низко. Как так вышло и может ли он ещё вмешаться так же, как сам Фандрал годы назад вмешивался не единый раз, пытаясь вытащить его из болота по имени Джейн. Фандрал всегда был верен ему и, как бы Тор ни злился на него все еще, он не мог этого отрицать.       Но и отвлечься достаточно, чтобы обдумать пришедшую в голову мысль прямо сейчас, не мог тоже.       Перед его глазами уже вновь был взгляд Локи. Твёрдый, каменный взгляд остывшей лавовой волны, которую было ни расколоть, ни сдвинуть. И Тор не желал пугаться, но испугался — тот омега, что шутливо смеялся ему прямо в лицо минуты назад, тот омега, что расслабленно обыгрывал его в карты, больше, кажется, не существовал вовсе. Он был крепок и суров, выдавая весь собственный, умело скрываемый ужас лишь дрожащим в ладони телефоном. На экране того было только три краткие, скачущие от появляющихся временами заглавных букв, строчки.       СИднеЙ       КОнференция       Тема: РеабИлитация ЖЕртв доМашнего насилия       Тор прочёл их за мгновение, тяжело, будто сдавшись на милость Тюра, вздохнул. Выдавать всю полученную от Локи информацию слишком быстро он не собирался. Тут нужна была тонкая, почти филигранная работа, а ему все еще нужно было держать происходящее под контролем — не Бухарест и не Тюра с Бюлейстом. Те были глупы, если правда думали, что смогут навредить его близким, не встретив ни сопротивления, ни ответного удара.       Сам Тор глуп не был. И понимал прекрасно, что его приоритетом прямо сейчас был сидящий прямо напротив него омега — таково было подписанное им обязательство.       — Он улетел… На какую-то конференцию, по делам своего центра или типа того, я не сильно узнавал, — следом за тяжелым вздохом Тор позволяет себе слово и притворяется согласным с чужим превосходством. Он звучит задумчиво, глупо выдавая всю информацию тем, кто ее так жаждет. Локи же глядит лишь на него и в первые за все время с самого первого мгновения их встречи Тор видит где-то в глубине его глаз мольбу. И она бьет его много сильнее даже любых слов о том, что он — такое же жестокое чудовище, как другие альфы. Потому что Локи не умоляет и не просит. Локи не нуждается ни в любви, ни в заботе и отлично справляется со всем, что есть в нем и вокруг него, сам. Рослый, нескладный омега, который не умещается в правила этого мира — вот он кто. И никогда, никогда, никогда он не просит себе ни послаблений, ни поблажек. Но в моменте, все еще держа в руке телефон, развёрнутый в Тору экраном, он глядит прямо ему в глаза. И умоляет без слов не выдавать его. Или не предавать? Тор не разбирается и не мыслит о том, что они, как в классической романтической комедии, уже друг за друга горой и верность выливается за берега широкой реки их отношений. Отношений у них нет. Только бизнес, расчет и обязательства. Тор говорит: — Мы поругались до этого… Поэтому я не расспрашивал, — и лжёт вновь, выдерживая интонацию собственного слова достаточно раздраженной в сторону неуживчивого омеги, а еще выдавая Тюру важную информацию: у них не все хорошо. Есть разногласия, есть основания для того, чтобы принять чужую, уже высказанную ему угрозой ложь за правду. В объяснения и подробности Тор не опускается, не пытается убедить, не пытается войти в доверие. Он держится привычно спокойно, лишь мелким словом давая врагу понять наличие у себя слабости. Он говорит: — Но он сказал, что улетает. Куда-то в Австралию, в Сидней, кажется.       Локи прикрывает глаза и кивает, выдыхая. Он забирает собственный телефон назад, блокирует экран, а после отбрасывает его на постель. И уже тянется рукой к лицу в движении человека, избежавшего смерть лишь секунду назад.       Тюр на том конце линии передаёт его, Тора, слова Бюлейсту и почти сразу приглушенно звучит:       — Сбежал значит. Ничего. Вернётся, — «или мы заставим его вернуться» не звучит ни в едином произносимом слове, но слышится в чужой интонации. Тюр вдыхает глубже, с шумом воздуха, влетающего в его легкие. Бюлейсту не отвечает, вместо этого говоря самому Тору:       — Вы уже заключили брачный договор?       Рука Локи так и не дотягивает до его лица. Он замирает, коротко дергает подбородком, будто прислушивается, будто уже чувствует реальное положение дел — Тор совершает ошибку. Тор совершает ошибку, ставя звонок на громкую связь, и не позволяет себе отступиться, не позволяет себе нажать кнопку перевода звонка в обычный режим. Его губы поджимаются жестко, сурово. Большой палец все же вздрагивает, будто не понимая, что уже слишком поздно отматывать назад и прятать от омеги то, что прятать нужно было, что спрятать от него Тор был обязан.       Это ведь было одним из первых, чему его вообще научил отец: альфа обязан обеспечивать своему омеге безопасность. Альфа обязан выстраивать мир вокруг себя таким образом, чтобы его омега мог спокойно спать и не бояться ежесекундно за собственную жизнь. Тор выучился на отлично. Существование в качестве альфы накладывало определенные обязательства, и быть альфой ему нравилось, ему подходила эта роль более чем. Быть тем, кто всегда разберётся, быть тем, кто не придёт плакаться к своему омеге о тяжести собственного удела… Тюр с Бюлейстом приходят к нему и говорят — он пострадает, если не будет сотрудничать. Тор принимает к сведению, но до Локи информацию не доносит, потому что отлично знает — он в силах разобраться сам.       Он в силах разобраться и не тревожить лишний раз омегу, который не его, той опасностью, что шуршит где-то близко, совсем рядом.       Успевший на секунды расслабиться Локи напряженно подбирается, ставит голову ровно и впивается взглядом в лицо Тора с такой силой, что будь это прикосновение физическим, Тор точно ощутил бы боль от его хватки. В реальности же Тор даже не вздрагивает. Зубы стискивает раздраженно — ему нельзя было допустить чего-то подобного. У Локи было достаточно забот и так, а у них была договорённость: Тор защищает его, защищает его, защищает его… Тор говорит:       — Договор составляется. Но он ещё не заключён, — и, конечно же, лжет, не собираясь выдавать Тюру информации о том, что все права Локи, находившиеся у его семьи долгие годы, принадлежат теперь именно Локи и никому больше. Во всем их договоре этот пункт был почти столь же значим, как самый первый, и не даром, впрочем, шёл вторым по счету — Тор не обратил на него внимания вовсе, когда перечитывал последний, отредактированный вариант перед самым подписанием. Тор видел его, но не имел и малейшей претензии, прекрасно зная, как был устроен их мир: до восемнадцатилетия омеги полностью находились под опекой собственной семьи, после — получали больше свободы, но права на эту самую свободу получали только при условии дополнительного ходатайства. Если такового не происходило, если семья выставляла отказ и стоящие аргументы, часть прав омеги оставалась принадлежащей его семье. Право на перемещения вне границ территории проживания, право на получение работы, право на покупку жилья… Если омега находил себе альфу и семья была согласна с новым заключаемым брачным договором, права омеги переходили его супругу.       Если семья была несогласна, начиналось судебное разбирательство.       Сейчас с этим уже было много проще. В повальном большинстве случаев омеги выигрывали судебный процесс, сватались со своими альфами и выходили из семьи, забирая с собой приданным все свои права и свободы, чтобы передать их супругу.       Тору до прав Локи не было никакого дела. Они были ему не нужны и он не собирался ограничивать омегу в чем-либо, вроде переездов, поездок, смены работы или распоряжения собственным имуществом. Однако, теперь понимал намного лучше, почему они так и не заверили собственный договор в нужных для его законной действительности государственных структурах. Проблема была не только в том, что такой договор — в котором чёрном по белому было написано, что они, как супруги, друг друга не любят и новую семейную ячейку для поднятия уровня рождаемости создавать не собираются, — у них никто бы не принял. Страна нуждалась в парах, которые любят друг друга, которые будут рожать детей — для поддержания социальных стереотипов на должном уровне и для продолжения великого дела по перенаселению планеты.       И определенно не нуждалась в них двоих — договорившихся ради исполнения собственных, бесчувственных, но важных целей. Целью Тора были пять лет спокойной работы. Целью Локи — безопасность. И из-за неё в том числе не зашло и единой речи о том, чтобы договор заверить на уровне государственной власти. Потому что его семья не собиралась выдавать ему тех прав, что внимательно и настойчиво хранила в собственном тайнике. Стоило бы спросить о том, как Локи обеспечивал себя работой, заработком и тем гипотетически существующим жильем, в данных обстоятельствах, но Тору было слишком плевать на это, чтобы задавать какие-то вопросы. Это было делом Локи.       Его собственным делом было обеспечение ему спокойного сна. Безопасного, мирного и без единой тревоги о том, что угроза уже окружает их, что Тюр с Бюлейстом уже приходили к нему, что Шмидт уже был убит не Тором — ими двумя или их подчиненными.       Именно это дело, идеально выполняемое им, прямо сейчас сыпалось жжённым пеплом на его собственную постель.       — Не забудь включить в него тот пункт, о котором мы говорили. Ты свою плату уже получил, и если не хочешь, чтобы мы забрали ее у тебя вместе со всем остальным, не делай глупостей, — Тюр подбирается звуком собственного голоса и проглатывает ту наживку, которую Тор забросил ему ложью о собственной глупости и слабости. Это должно бы радовать, точно должно бы, ведь Тюр уже высится над ним, замирает рядом непреодолимой, неубиваемой угрозой, теряя перед глазами реальные факты и веря в обман, но Тор не чувствует радости вовсе. Только удерживается, чтобы зубами не заскрипеть от злости. Прямо напротив него, на расстоянии вытянутой руки, Локи медленно качает головой и не верит. В его глазах, больших, изумрудных, Тору видится ожидаемое, но все равно неожиданное предательство. И удержаться у омеги не получается: он отстраняется корпусом, отползает немного прочь. Тюр говорит: — Тебе может казаться, что мертвые не могут принести проблем, раз они мертвы, но это не так, Тор. Мы знаем про Билли. И про Шмидта тоже.       Тор чувствует, как у него вздрагивает верхнее веко и озлобленно скалится. Глаза все же отводит, прикрывает их, пытаясь переварить этот острый тычок злобы, что жалит его изнутри. Тюр звучит победителем, не зная, что проиграл, но, впрочем, Тор себя выигравшим не чувствует тоже. Потому что Локи слышит, Локи отлично умеет складывать простые числа и уже все сложил. Теперь он будет волноваться, начнёт плохо спать и будет бояться за собственную сохранность сильнее, чем прежде. За ту самую безопасность, которую Тор, как альфа, обязан был обеспечивать ему неведением и собственным присутствием.       — Хорошо, я понял, — он завязывает грязно-белую тряпку на кривой палке и поднимает белый флаг, другой рукой незаметно пряча за спиной пистолет. Тюр пистолета не видит, хмыкает ему в ответ, принимая его поражение, его слово и всю его слабость пред собственной силой. До того, как разговор будет окончен, Тор говорит: — Есть еще кое-что, — и его взгляд сам собой возвращается к Локи. Тот смотрит без боли, но с ненавистью, с жестокой, еле сдерживаемой яростью. Она пахнет лавой, вулканическими испарениями и совершенно не горчит на кончике языке какао-бобами. Когда Тор чувствовал их последний раз, он уже не помнит вовсе. И вновь подмечает странность — его тело предаёт его, реагируя мелкими всплесками возбуждения на чужой аромат. Локи возбудить его не пытается, он очевидно зол, а еще очевидно не желает иметь с ним дел. И все равно Тор чувствует, как мелкие мурашки покусывают затылок. Локи сжимает руки в кулаки, распрямляет спину и со всей гордостью, что в нем есть, готовится принять выстрел прямо в лицо.       Тор не собирается стрелять.       Но, впрочем, и не удивляется, что после стольких месяцев Локи все еще ждёт от него именно этого.       — Мы решили, что он прилетит ко мне через несколько дней. Мы пробудем в Альпах до нового года, а после вернёмся в город, — он, конечно же, лжёт. Локи уже здесь и в Австралии не был вовсе. Локи уже здесь и они останутся здесь еще на какое-то время точно, потому что у Тора нет большого желания возвращаться в Бухарест, а еще потому что ни одному из них это не нужно. Но Тюру нужна видимость его верности и слабости — Тор выдает ему это, делая вид, что постепенно переходит на сторону тех, кто якобы силён. Тор выдает ему информацию, самую дорогостоящую валюту их времени, а еще выдает знание: он не собирается вмешиваться в дела чужой семьи и вся его любовь много меньше объемного страха пред высказанной ему угрозой.       Любви, конечно же, нет, как нет и страха, но видимость их присутствия определяет чужое поражение за дни и месяцы до того, как оно случится в реальности. Тюр хмыкает ему в ответ, принимает к сведению. Тюр говорит:       — Умение выбирать сторону важный навык, Тор. Не забывай об этом.       Звонок сбрасывается почти сразу. Без прощания, без дополнительных угроз, но оставляя после себя четкое, слишком плотное ощущение: его уже окружили и вот-вот схватят за горло, если он начнёт рыпаться в сторону побега. Тор этого, конечно же, не чувствует, пока Бюлейст с Тюром в собственное превосходство верят, собственному превосходству позволяют себя ослепить. Это сыграет с ними в плохую игру как-нибудь позже, когда выяснится, что Локи все знал, что Тор сторону никогда не выбирал.       Его подпись, поставленная под обеими копиями их с омегой договорённости, выбрала ему сторону сама.       Не опуская глаз к собственному телефону, Тор блокирует его и откладывает на постель. Он мимолетно ждёт, что Локи начнёт плакать, но все же знает этого омегу еще не настолько хорошо. Или вновь упускает что-то? Ему нужно будет поговорить с Огуном и вновь задать тот важный, решающий многое вопрос: что они делают там, за окружной, к югу от четвёртого сектора. В прошлый раз Огун ему не ответил. Либо не знал, либо решил отмолчаться во имя неизвестно чего. Однако, вопрос задать вновь очевидно стоило — ему не помешал бы дополнительный рычаг давления на этих двоих и Лаувейя, который явно заправлял каждым их действием и решением.       Ещё стоило бы задать Локи вопрос о том, для чего тот был нужен своей семье, следящей за его перемещениями с такой настойчивостью. Веры в то, что они боялись за собственную честь, боялись, что Локи, сумасшедший и душевно больной, очернит их статус и величие, в Торе все еще не было. Ни в это, ни в чужое сумасшествие. Ещё — в то, что Локи ответит честно и прямо.       И об этом ему ещё определенно стоило подумать, но явно не сейчас — омега, сидящий напротив, был зол и почему-то совершенно не был напуган так, как должен был. Впиваясь пальцами в собственные, сжатые в кулаки, ладони, он прошептал:       — Говори. Говори, мать твою, пока я не придушил тебя собственными руками, — весь его шёпот уже был болен и поражен его яростью. Он звучал бы пугающе, если бы Тор не мог позволить себе четкого и твёрдого ответа за свои слова, а еще звучал с очевидной угрозой. У Локи было оружие — то самое, что он попрятал в его квартире ради собственного спокойствия. У Локи было оружие, а их, летящих личным самолетом, не сильно-то досматривали в аэропорту. Или может досматривали, а Тор просто проглядел тот момент, когда у Локи попросили документ о праве ношения огнестрельного?       Так или иначе, но у Локи было оружие. И ничто не составляло для него труда взять то с собой к подножию горы.       Медленно, тяжело вздохнув, Тор поводит плечами, качает головой. Все его не сильно-то сложные старания по обеспечению себе секса разламываются с хрустом сладющего, отвратительного печенья с предсказанием. В предсказании том у Локи может быть пистолет, а Тору нужно бы очень бояться. Но страха нет, нет какого-то ужаса, нет чувства вины. Изнутри все еще жалится злоба на Тюра, на этих ублюдков, возомнивших, что смогут его перебить и подпортить ему жизнь.       Этого у них не получится. Даже если сейчас они с Локи поругаются до сорванных ором глоток, этого у них все равно не выйдет. Потому что договор уже заключён, потому что у Тора уже есть обязательства, а еще потому что передумывать он не собирается. Тюр назидательно предлагает ему выбрать сторону, забывая важное правило: с членом во рту не разговаривают.       — Они приходили ко мне. Через несколько дней после нашей свадьбы, — опустив руки к себе на бёдра и не пытаясь успокоить Локи открытым, безопасным жестом, Тор возвращает собственный взгляд к его лицу. Вся та пурга и снежная буря, что выгрызает мир за окном, мечется у Локи в глазах его собственным, личным огнём. Омега кривится жестоко, губы поджимает так, что те белеют ровной, безжалостной чертой. Тор говорит: — Заявились в офис, напугали Сэнда. Тюр говорил про брачный договор, расспрашивал.       — Что ты сказал? — собственное слово Локи выплевывает прямо поперёк монолога Тора и не стесняется. Он желает знать то, что знает и так: по словам Тюра было еще минуту назад было очевидно, что Тор ответил на этот вопрос неделями ранее. Но Локи задаёт собственный вопрос все равно. Быстро, хлестко и с очевидной пощёчиной — щека не взвывает болью. Тор выстаивает, напряженно пару раз сжимает руку в кулак. Осознание заполняет его медленно, неторопливо и совсем не боясь куда-то там, блять, опоздать. Это промедление злит его, пока Локи злит его предательство — вот что Тор вычитывает прямо в его глазах, вот что видит напротив собственных.       Поэтому Локи спрашивает. Поэтому, уже услышав слова Тюра об полученной Тором оплате, отодвигается от него, не сдержавшись. Его недоверие выходит на новый уровень, собственной глобальностью мозоля Тору глаза, пока запах точно издевается и смеется — Локи злится и не пытается его возбудить.       Тор видит его злость. Тор чувствует, как мурашки возбуждения кусают его загривок.       — Сказал, что мы ничего еще не заключили, только обсуждаем, — потребность задать собственные вопросы, тихо перешептывающиеся внутри, отставляется его твёрдой, не дрожащей рукой в сторону. Локи смотрит, глядит на него, выжигая собственным, горящим взглядом его лицо, его голову и все его тело до кучи пепла. Локи дает понять слишком отчетливо — сейчас для Тора время отвечать, но уж точно не спрашивать. Его время спрашивать настанет позже, если еще вообще настанет. И Тор говорит: — Он сказал, что я должен позаботиться о том, чтобы твои права остались в семье, после того, как мы заключим договор. Сказал, что у тебя есть наследственное психическое заболевание, из-за которого ты неадекватен и можешь навредить мне, — у Локи вздрагивает верхнее веко, вздрагивают его плечи и губы. По ним, белеющим от напряжения, пробегает дрожь, в после они растягиваются в жестоком, переполненном ненавистью веселом оскале. Удивленным он не выглядит и в лучших традициях психически больных, о которых Тор не сильно-то много знает, не пытается убедить его в обратном. Локи лишь дергает головой, озлобленным смешком ранит пространство — тот не должен бы звучать настолько громко, но перебивает собственным звуком даже завывание пурги, беснующейся снаружи. Тор говорит: — Я сказал ему, что у меня не поднимается рука насильно госпитализировать тебя, если это вдруг потребуется. Я сказал ему то, что он хотел услышать. И он ответил, что это — именно та причина, по которой после заключения брачного договора твои права должны остаться у них. Потому что они будут в силах позаботиться об этом, когда придёт время.       Локи разражается озлобленным, оставляющим волдыри ожогов на поверхности окружающего их пространства смехом, но глаз от него не отводит. Вся его легкость, весь тот хитрый прищур и каждая улыбка, которые Тор был так рад видеть последние часы, умирают где-то в узоре рубашек игральных карт. Тор знал, что все это ложь, но в моменте чувствует мимолётную тоску по тому времени, в котором еще не совершил ошибки и еще не проиграл, в котором Локи был по крайней мере расслабленнее и беззаботнее.       Сейчас этого не было вовсе. Он уже обратился сжигающей все на своём пути лавовой волной и она собиралась вот-вот направиться в сторону Тора. Испуган тот не был и пугаться не собирался. Он сделал все правильно, он никого не предавал, он не нарушал их договорённости — он уберёг. А Локи все еще не выглядел расстроенным или испуганным, каким выглядеть должен бы омега, узнав всю ту подноготную защиты, обеспечиваемой ему альфой. Тор бы спросил, почему, но права спрашивать не имел. Уже останавливая собственный смех, Локи проговорил:       — Ну, конечно. Именно этого стоило ждать от них, но ты… Ты! — вскинув руку, он указывает на Тора, стискивая все пальцы кроме единого в кулаке с такой силой, что его костяшки белеют. Он не бьет, все еще не кричит, шепча шорохом перекатывающейся, ползущей по поверхности земли лавовой волны — Тор чувствует удар все равно. Чужой феромон влепляется в него, мелким, плотным комком, который и в половину не так силён, как сам Локи зол. Тор чувствует, как его тело реагирует возбуждением и только прищуривается настороженно. Странности бы не было, если бы он злился в ответ на это мелочное нападение или пытался успокоить омегу, если бы все его нутро поднялось собственными ощущениями семиметровой волной во имя защиты Локи — этого не происходит. Вместо любых адекватных и нормальных реакций Тор возбуждался. Пожалуй, к себе самому у него были определенные вопросы тоже. — Сколько они заплатили тебе, ты!..       Все чужое тело наливается матом и бранью, жестокостью лавовой интонации выжигает Тору селезенку, обращая ее в уголёк, а после обращаясь к остальным его органам в поисках гнили. Тор не вздрагивает. Вслушивается в чужой разъярённый шёпот, видит, как Локи плюётся в него словами, будто огненные искры вокруг разбрасывает. Локи так и не оскорбляет. Доведённый до крайности, до раскалённого алого цвета собственного феромона, он не говорит и единого слова из тех, что мог бы сказать ему тот же Джейн. Уж он-то не стал бы сдерживаться вовсе — Тор не собирался признаваться, что боялся этого.       Но боялся точно. Опасался, нервно оглядывался собственными мыслями, появляющимися в его сознании то и дело… Он ведь был альфой! Он не должен был бояться ничего вовсе, но был именно таким. И чрезвычайно не желал никогда в собственной жизни возвращаться назад: туда, где всего, что он делает, никогда не будет достаточно, туда, где он туп, бесполезен и «никому не сдался», кроме Джейна-благотворителя.       Локи не высказывает в его сторону ни единого подобного слова. От любых других удерживается тоже, не напоминая о том, что Тор под собственным лицом прячет лицо чудовища, и не пытаясь накинуться на него. Выглядит он именно так, напряженный, подобравшийся и готовый сорваться вот-вот. Его феромон выступает вперёд, дрожит в уплотнившемся воздухе спальни за мгновения до нападения. Умеет ли Локи обращаться с ним так же, как умеет сам Тор? Этого вопроса альфа не задавал тоже, и его молчание, что было золотом, сейчас самую малость становится ему поперёк горла. Но ответить все равно приходится — потому что ему нечего прятать, а еще потому что Локи не выглядит тем, кто сможет ждать ответа слишком долго.       — Когда я приехал к Шмидту в особняк в сентябре, он уже был мёртв. Вся охрана была зачищена, Иоганн сидел в собственной кресле. Его убили до того, как я приехал. На столе лежала подписанная им дарственная на весь пакет акций моей компании, что был у него на руках, — Тор поджимает губы, вдыхает чуть-чуть, не слишком глубоко. Запах чужой злости, что должен вызывать у него желание защититься или, хотя бы, злить, не вызывает ни того, ни другого, и лишний раз Тор себя самого не провоцирует. Он выдерживает небольшую паузу, глядит на то, как Локи дергается удивленно. Его глаза вздрагивают, устремляются бегом по лицу альфы и, конечно же, ищут на нем больше, еще больше. Не желая утруждать омегу, Тор говорит: — Я его не убивал. Его убил кто-то другой, скорее всего это было отравление. Дарственная была оставлена на столе предупреждения ради. Если бы я не приехал, чтобы позаботиться об этом, она могла бы стать уликой против меня. Но так как я приехал и забрал ее… Она, видимо, стала платой за мою послушность.       Локи замирает собственным взглядом на его глазах, кривит губы презрительно и больше не смеется. Тор выдает ему информацию, как можно более сухо и не волнительно, чтобы не тыкать лишний раз палкой в чужие тревоги. Насколько это помогает, судить у него не получается, потому что Локи все еще злится, все еще стискивает челюсти, чуть ли зубами не скрипя.       — Ты!.. — отдёрнув руку, Локи прижимает ее рывком к собственному телу, но отнюдь не в попытке защититься или спастись. Он делает это так, будто все еще еле держится, чтобы Тору не врезать — Тор не понимает. Прищуривается. Говорит наугад, так и не дождавшись ни единого оскорбления:       — Я не собираюсь вести с ними дел. Я просто хотел… — «чтобы ты был в безопасности и не беспокоился о том, что является моим обязательством», вот что ему стоит ответить и вот что он ответить хочет. Так и не договаривает. Локи вскидывает ладонь, тормозит его слова, заставляя заткнуться собственным вздрагивающим в воздухе ароматом. Тор замолкает и слушается. Только смотреть внимательно, пристально, так и не прекращает. Прежде чем ответить ему, Локи делает глубокий, медленный вдох, прикрывает глаза. Его попытка себя утихомирить не оправдывается вовсе. Голос звучит все так же озлобленно, когда он говорит:       — Мне насрать, чего ты хотел и какого хера не поставил меня в известность сразу же, еще в ночь смерти этого ублюдка Шмидта. Но ты!.. — его лицо, которое и так вряд ли когда-то можно было назвать красивым, искажается в уродливой, жестокой ненависти. Локи выдыхает с присвистом сквозь стиснутые зубы, руку сжимает в кулак. И все еще не орет на него, только шипит ядовитой змеей, чей яд вначале собирается принести века мучений, чтобы лишь после убить. Тор поджимает губы, понимая, что ему не дадут объясниться, а еще понимая, что Локи отличается от омег много разительнее, чем ему казалось раньше. Потому что он не плачет и не пугается. Он приходит в ярость так, будто бы считает правильным, когда альфа уведомляет омегу о всем происходящем, не оборачиваясь на уровень угрозы и степень опасности. Дернув рукой, Локи подхватывает собственные карты и швыряет их поверх тех, что должен был отбить какие-то десять минут назад. Он должен был проиграть, Тор должен был получить в награду поцелуй, а может и немного больше. Новое прикосновение? Мыслям об этом не остаётся места. Локи швыряет карты рубашками вниз вместе со всем своим презрением, а после выплевывает последнее: — Ты проиграл. Все деньги можешь перечислить на счёт Regeneratio.       Дёрнувшись в сторону, омега спрыгивает с его постели, забирает с собой телефон и выходит из спальни с гордо поднятой головой. Его шаг, тяжелый, злой, отдаётся в тёплых досках пола, а после грохочет и дверь спальни — над ней Локи не сжаливается вовсе, захлопывая ее со всей силой собственной ненависти. ~~~       — Давай тогда сделаем так… Как все документы будут готовы, собери весь пакет и отправь кого-нибудь прямым рейсом ко мне — так будет быстрее. Или сам можешь прилететь, если хочешь. Я все еще раз посмотрю, перечитаю и подпишу, а ты можешь на ночь остаться в отеле. За счёт компании, — потерев парой пальцев собственную переносицу, Тор опускает ладонь на поверхность кухонной столешницы и переводит собственный взгляд к окну. За тем окном пурга уже не дерёт так сильно деревья и заснеженное пространство перед крыльцом, лишь снег в какой-то удушающей молчаливой скорби падает с неба, пытаясь присыпать и спрятать последствия собственных разрушений. У снега это получается, впрочем, отлично. У Тора — совсем, блять, нет.       — Хорошо, но мне нужно поговорить с Джофранклом. У нас вроде бы есть какие-то планы на следующие выходные, — Сэнд отзывается из телефонной трубки, отравленной голосом Тюра часы назад, и Тор только давит мелкий, быстрый вздох. Его взгляд не мечется, лишь скользит по поверхности снега, прикасается к бокам засыпанного им автомобиля. Перед новым выездом его придётся чистить и это не сложно, конечно же, не сложно, в отличие от мысли о следующем выезде. Когда он будет? Будет ли вообще? Сэнд говорит о Джофранкле с мелкой, заметной привязанностью, но не вываливается за рамки делового этикета. Об их отношениях Тор знает и так и это ничуть его не смущает. Даже в те редкие моменты, когда он, выходя из собственного кабинета, замечает уже уходящего прочь от секретарского стола Джофранкла… В такие моменты Сэнд всегда улыбается еще с минуту, осторожно и мягко — Тор отмалчивается. Вся работа, которую омега должен исполнять согласно трудовому договору, исполняется вовремя и с присущей Сэнду скрупулезностью, а все остальное Тора не интересует. Но сейчас Сэнд говорит мягко, будто убаюкано, и каждое его слово встаёт Тору поперёк горла тем фактом, что Локи ушел на террасу часы назад и возвращаться оттуда явно не собирался.       Он точно курил. Он точно злился.       И Тор бы хотел сказать, что все еще не понимает, но уже не мог.       — Перевод на счёт Regeneratio, о котором вы говорили, мистер Одинсон… В этом году, в апреле, у нас уже была пожертвована достаточно крупная сумма в другой благотворительный фонд. Нужно ли привлечь внимание общественности или эта выплата идёт в качестве какой-то акции? — Сэнд шуршит страницами собственного ежедневника, задумчиво пощёлкивает ручкой и уточняет один из последних вопросов, ради которых был вообще организован этот звонок. Не то чтобы, правда, кто-то его прям организовывал. Пытаясь занять себя работой, чтобы просто не думать о злющем омеге, оккупировавшем застекленную террасу, Тор просто не хотел нудно печатать ответ на длинное, подробное электронное письмо Сэнда. И звонить, находясь в горах, было определенно не в его правилах, но, впрочем, косячить тоже не было одним из его принципов.       А Тор именно что косячил. Не так часто, к собственному уважению, но по-крупному.       — Я просто проиграл в карты, Сэнд. Подготовь, пожалуйста, бумаги о продаже одного процента имеющихся у меня на руках активов. После эти деньги переведём на счёт Regeneratio, — качнув головой, Тор вздыхает, прикрывает глаза вновь. Он позвонил сам лишь по единой причине: как бы сильно он ни пытался работать, делать этого не получалось вовсе. Каждая новая мысль тыкалась, будто слепой носорог, в сам факт существования Локи и прекращать совершенно не собиралась. В определенной степени Тор надеялся, что Сэнду со всеми его рабочими вопросами удастся его отвлечь — не удалось. В конечном итоге, пусть его секретарь-омега и не знал этого, весь их разговор вновь привёл его к Локи. Задумчиво, будто утомленно качнув головой, Тор повторил вновь: — Я просто проиграл в карты.       — Хорошо, я вас понял. В общем и целом это все, мистер Одинсон. Как решу, кого направлю к вам с документами, я отпишусь, — Сэнд еще раз шелестит страницами, щёлкает ручкой в последний раз и вздыхает. Вздох его звучит так, будто бы он вот-вот задаст вопрос, но этого так и не происходит. Сэнд отлично знает, где именно пролегает граница.       Распрощавшись с ним, Тор сбрасывает вызов, откладывает телефон на столешницу и низко-низко опускает голову. Он прикрывает глаза, жмурит их в лёгком раздражении — даже им не получается перебить осадок от собственной ошибки. Его, этот осадок, эту вулканическую взвесь, ему не удаётся перебить ничем вовсе больше.       Потому что Тюр звонит, Тюр выдает их договорённость, не зная об этом совершенно. И потому что Локи злится — Тор не понимает. А после Локи говорит весь проигрыш перечислить на счёт Regeneratio и Тора бьет ударом такой силы, что он только рот раскрыть успевает, но так и не успевает сказать. Локи уже, впрочем, его и не слушает: уходит прочь, забирает с собой шерстяной плед с дивана на первом этаже и запирается на террасе. Там нет замка на двери, но он делает именно это. Он запирается в собственном молчании и собственной злобе, выдавая лишь запах табака и собственного обозленного феромона в щелку между дверью и полом.       Тор не принюхивается. К двери не подходит и помешать чужой злости не пытается. Он садится за работу, он ужинает, он созваниваться с Сэндом ради того, чтобы отвлечься, и ради того, чтобы дать Локи хоть немного выбеситься. Поговорить им все равно придётся, а Тору придётся объяснить… Его воспитывали по-другому. Его просто воспитывали по-другому и всё его воспитание, всё его мировоззрение отлично уживалось в его мире ровно до момента, в котором он встретил Локи.       И это не было проблемой.       Но ему определенно стоило объяснить это Локи.       Качнув головой, будто пытаясь остановить себя самого, Тор распрямляется, пальцами зачёсывает волосы назад, а после отступает прочь от столешницы. Он возвращается на второй этаж, с которого спустился ради ужина и попутного звонка Сэнду, проходит в собственную спальню. Тёплая толстовка, лежащая в ящике комода, будто ныряет под руку сама собой, и он надевает ее. Капюшон не накидывает, подтягивает рукава к локтям — будто собирается драться, но не собирается ведь. Точно не собирается.       На первый этаж спускается медленнее. Мысли формироваться в слова отказываются и он не знает вовсе, как вообще собирается объяснять. Вроде бы просто, так воспитывали, так действует, так решает проблемы, но их с Локи умение понимать друг друга слишком далеко от идеала, чтобы можно было с легкостью поверить, что все пройдёт хорошо. Будут ругаться? В горах кричать нельзя и не только из-за лавин.       В горах кричать просто нельзя.       Преодолев последнюю ступеньку, Тор сворачивает в сторону от лестницы и проходит в неприметный, темный коридор. Тот ведет его мимо кладовой к деревянной двери террасы. В проем меж дверью и полом ему видится тусклый свет, а еще слышится запах — Локи, вероятно, скурил уже целую пачку и не Тору было рассказывать ему о том, как плохо это для здоровья. Подойдя к двери, он замирает перед ней, сжимает руку в кулак. Мысль о том, чтобы постучать изживает себя сама за какие-то секунды, и он просто касается дверной ручки, просто нажимает ее. Ледяная металлическая поверхность смеется над его тёплой толстовкой, а еще над всеми его незаготовленными словами.       Тор не желает, чтобы в нем сомневались — поэтому переступает порог. Тор не желает, чтобы в нем видели угрозу — поэтому прикрывает за собой дверь, оказываясь внутри.       На звук его прихода Локи не оборачивается. Закутанный в плед, он сидит прямо перед застеклённой поверхностью стены и смотрит в темнеющий лес. Тусклый свет единственной из включённых над входом ламп почему-то напоминает Тору о собственном кабинете и о том моменте, когда Локи смеялся над ним за всю его любовь к его камину и его тихому месту. Локи тогда назвал его старпером. А Тора не ранило, кольнуло разве что.       Но не ранило — не так, как в миг, в котором часы назад омега глядел на него преданным, озлобленным взглядом.       Неспешно оглядевшись, Тор находит оставленное у правой стены второе плетённое кресло и подходит, чтобы забрать его с собой. Он ставит его по левую руку Локи, рядом с небольшим стеклянным столиком. После усаживается. Холод на не отапливаемой террасе стоит жуткий, кусачий, но Тор все равно усаживается. Рукава толстовки только спускает к запястьям. Бросает быстрый взгляд на заполненную чужими бычками пепельницу, стоящую на стеклянной поверхности столика.       Локи молчит и продрогшим не выглядит. К нему не оборачивается, не прогоняет и не орет. Тор вспоминает, как он пришёл к нему сам, что в ночи, испугавшись кошмара, что днём позже, после клуба и их поцелуя, в кабинет. Локи очевидно старался и Тор уже не мог обесценить этих его стараний, даже если бы сильно хотел. Ещё не мог позабыть — низкий, еле слышный, больной скулёж, касающийся его кожи и поражающий ее неизвестной болезнью.       — Пока я рос, мой отец учил меня многим важным, базовым для любого альфы вещам, — мысли в слова, достаточно обстоятельные, всеобъемлющие, так и не формируются. Он укладывает руки на подлокотники, устремляется собственный взгляд куда-то за пределы террасы, туда, где высится тёмными зловещий лес. И все равно начинает говорить, потому что иных выборов просто не существует. Тор много лучше других знает, как много дерьма могут принести недомолвки или отпущенные на самотёк ситуации. — Одной из таких вещей была забота об омеге. Ты видел это на свадьбе, я показывал тебе… Альферд всегда держит Фригга в поле собственного зрения, всегда знает, где он находится. Это его способ обеспечить моему папе безопасность, потому что отец прекрасно знает, что у него слабый феромон, а еще знает, что некоторые альфы могут быть бестактны и жестоки.       Локи не реагирует. Не вздрагивает, не хмыкает даже и никаких комментариев не вставляет. Он смотрит в лес тоже, безмолвно и окаменевши, будто одна из своих собственных лавовых волн. Тор мимолетно думает о том, что отелю стоило бы провести отопление на террасы, не зависимо от того, что те вообще-то используются гостями в более тёплые сезоны. Потому что не используются, но скорее используются всегда. И никому не понравится мерзнуть среди вечера конца осени, переходящего в ночь, если вдруг захочется засесть здесь, чтобы… Чтобы что? Тор не знает. И имеет твёрдую уверенность, что Локи мог отлично, качественно на него наорать, не получив в ответ ни единого крика, ни единого замаха руки.       Но у Локи этой уверенности нет и вряд ли когда-нибудь появится. Он бросил словом, что придушит Тора, и эта его угроза была в сотню раз меньшей, чем любая из тех, что мог бы высказать Тюр. Он не оскорбил, не кинулся на него… Тору бы это не понравилось, но много больше ему не нравилось то, что они, похоже, уже даже поругаться не могли нормально. Было ли это хорошо или плохо, он не знал.       А Локи молчал. Но по крайней мере слышал его слова.       — Но этот способ защиты — не единственный, — вдохнув поглубже, Тор поджимает подмерзающие губы, проводит по ним кончиком языка. И вспоминает о том, что было перед его глазами всю его жизнь: Альферд запирается в кабинете с политиками, с Огуном, с другими альфами, в чьих руках находится вся власть если не мира, то Бухареста точно. Альферд запирается в кабинете, но никогда не зовёт туда Фригга. Тор говорит: — Сколько я помню своего отца, он всегда ограждал папу от той информации, от которой считал нужным его оградить. Проблемы в бизнесе, случайные конфликты с другими альфами. Любая возможная угроза, любое его собственное волнение — все это всегда оставалось за закрытой дверью его кабинета.       Чернеющий лес успокаивает собственным присутствием. Он высится непреодолимой стеной прямо перед его глазами, заставляя мыслить о том, почему Тор ни разу не приходил сюда раньше после захода солнца. Здесь было тихо тоже. Тихо, но холодно, и холод этот, слишком сильно пахнущий одиночеством, не смог бы равняться с теплом его камина, даже если бы очень сильно постарался. Мерз ли Локи и насколько сильно, Тор не знал. Повернув к нему голову, он прошёлся взглядом по его лицу, по остекленевшим, глядящим лишь вперёд глазам. О чем он думал, догадаться не было и единой возможности.       Планировал расторгнуть договор?       Планировал вернуться в Бухарест раньше и в одиночку?       Возможно, Тору не стоило говорить Сэнду, что он задержится, не обсудив этого с Локи, но мыслить об этом было уже поздно. Сэнд уже был предупреждён, Сэнд уже должен был искать того, кто приедет и передаст ему все новые документы по вот-вот начнущемуся строительству на территории, выигранной в тендере, на подпись. Дать заднюю еще было можно, но давать вовсе не хотелось. Ему не хотелось возвращаться в Бухарест пока что вовсе.       И отнюдь не из-за угроз старших братьев Локи.       — Мой отец всегда прилагал много усилий для того, чтобы оградить папу от любой информации, которая могла бы того напугать или взволновать. И меня он научил тому же. Если твой омега не может спать спокойно, пока ты разбираешься с делами, значит ты не должен иметь дел, вот как он говорил, подразумевая, что физическая и эмоциональная безопасность омеги всегда стоит наивысшим приоритетом. С делами в моей семье всегда разбирались альфы. С проблемами на территории, с чужими угрозами… — отвернувшись назад, Тор покачивает головой, вдыхает поглубже. Холод все равно чувствуется, и сквозь табачный, накуренный Локи смог, и сквозь его омежий феромон, плотно теснящийся в воздухе. Злится ли омега все еще, Тор не видит и не считывает. Но говорит, говорит, говорит — объясняет, не собираясь ни объясняться, ни оправдываться. Лишь говорит: — Я не собирался тебе рассказывать о том, что они приходили, и о том, кто на самом деле убил Шмидта. Я знал, что смогу разобраться с этим сам, потому что теперь это мое обязательство, на которое я сам согласился. Все, что касается твоей безопасности, это моя юрисдикция. И я распоряжаюсь ей так, как привык — единолично.       Слова заканчиваются и повисают в плотном воздухе, не в силах ни сбежать, ни развеяться. От Локи ответа Тор не ждёт, но, впрочем, на присутствие этого ответа рассчитывает. А Локи молчит. Не движется, не говорит. Моргает разве что, только не плачет. Тор не успевает подумать о том, в какой момент, увидев его слёзы дважды, решил, что Локи будет плакать теперь по каждому попавшемуся ему под руку поводу.       Тор просто не успевает. Лес будто бы вздрагивает перед его глазами каким-то единым кустом, но всем собой, а после выплевывает из собственного чрева белого, будто снег, волка. Тот выкатывается из тьмы, оставляя за собой следы крови на снегу, несется вперед. Увидеть пред собой чужой дом и их двоих, засевших за стеклянной стеной, он явно не ожидает. Встревоженный, раненный, он встаёт столбом, принюхивается, оглядывается быстро. Вновь смотрит на них.       Это омега. Тор видит по короткой холке, замечает особенности в строении корпуса. У альф-волков тот всегда крупнее, в лапах и челюстях больше силы. Омеги же, как и в реальной жизни, чуть ниже, чуть слабее, и над этой его мыслью Локи точно скептично, презрительно посмеялся бы — не смеется, потому что мыслей его не читает. А еще не вздрагивает. Его стеклянный взгляд только лишь обретает собственную внимательность, глаза прищуриваются.       Испуганным Локи не выглядит, пока волк, белый, с бурой от крови шерстью в нескольких местах, пятится и взволновано поводит ушами. Волк боится и бежит от кого-то, пока Тор мысленно негодует: любая охота на территории этого леса запрещена не годы даже, десятилетия. И ему явно стоит отзвониться после на стойку регистрации, сказать тому омеге, что флиртовал с ним, или кому другому, кто возьмёт трубку, об этом инциденте. Сейчас сделать этого нет и единой возможности: его телефон остался в кухне, свой собственный Локи ему не даст уж точно.       Поэтому Тор только негодует — недолго. Убежать куда-то в сторону удивленный им и всему дому волк так и не успевает. Лес вздрагивает вновь, из-за стекла слышится звериный рык и следом меж стволов выносится чёрная, крупная тень. Его пальцы сами собой впиваются в плетённые подлокотники, корпус подаётся вперед.       Чёрный, крупный волк кидается на другого с такой яростью, какую можно встретить разве что в животном мире. Это альфа. И он не тратит и единой секунды на то, чтобы удивиться или оглядеться. У него есть цель, а Тор не знает, насколько высока частота нападения альф-волков на омег в дикой среде. Тор вообще ничего не знает. Лишь бросает собственную мысль словом:       — Блять. Он убьёт его.       Белый волк успевает отскочить в сторону и пригибается в земле, замирая напротив собственного противника. Он скалит пасть, отводит уши назад — угрожает, но что он может сделать против массивного альфы? Стиснув подлокотник сильнее на какие-то мгновения, Тор уже порывается подняться, чтобы все-таки дойти до телефона, но так и не поднимает. Потому что Локи говорит:       — И это будет заслужено, — и его голос звучит со льдом тех снегов, что лежат на вершинах гор. Тор каменеет в секунду, оборачивается к омеге рывком. Волки уже кружат, уже собираются биться прямо на их глазах, не мысля о том, что смерть в прямо эфире — самая страшная вещь из всех, что можно себе представить. А Локи говорит и в его голосе Тору слышится жестокость, которой он никогда раньше не видывал ни от кого. От омеги, который курировал десятки центров по реабилитации других омег в пределах Бухареста и за ним, от омеги, который был тем, кто встал перед Бальдром, закрывая его от Фандрала, от чертового омеги, чьё имя никогда не произносили громко и вслух в высшем обществе, лишь перешёптываясь им друг другу на ухо… Тор бы желал сказать, что они не боялись его, но они именно что боялись — Локи входил в комнату, без страха и гордо держась, и вместе с собственным шагом приносил лавовую волну, что выжигала других, обнажая им нутро.       Обнажая всю ту гниль, что в чужом нутре была, разрастаясь и поражая один орган за другим.       Он был похож на Фригга в этом отчасти, потому что когда Фригг входил в комнату все поднимали головы тоже, все видели его, все желали выказать ему собственное уважение — тоже боялись. За плечом Фригга всегда был Альферд и нужно было быть последним глупцом, чтобы недооценить ту угрозу, которой его, Тора, отец являлся. И Локи был похож на Фригга, точно был похож и все же отличался. Когда он входил в комнату, за его плечом были баннеры с самой провокационной, почти жестокой рекламой из существующих, а еще была обличающая лавовая волна.       Пока Фригга боялись из-за силы его супруга, Локи боялись, потому что точно знали — ему не нужен никто, чтобы заставить других смотреть в лицо жестокой реальности и не сметь отвернуться. Насилие над омегами, альфья безнаказанность, вопросы омежьих прав, сам факт существования центров, в которых альфам не было ходу… Альфам, которые считали весь мир собственным.       В Regeneratio их не было и быть не могло. Потому что там был бесполый инструмент по имени Рамлоу со всем своим войском точно таких же бесполых, обезличенных воинов — они защищали омежий покой и обеспечивали безопасность. Они работали на Локи, что являлся самым главным, самым первым и самым беспринципным, пожалуй, человеком, когда дело касалось омежьей безопасности.       Как ощущалось это, услышать от него подобные слова? Тора затошнило. Все, что он смог, так это только приоткрыть рот, но ни единого слова так и не произнес. Лицо Локи было холодной, безликой маской, а глазах не было жестокости — она все ушла в его слова. Не имея возможности больше ни подняться, ни двинуть рукой или ногой, Тор оборачивается назад к стеклу.       Крупный, чёрной шерсти волк пригибается к земли, завершая тот круг, что уже успел обойти. Он хотел, вероятно, окружить волка-омегу, но был один — даже этого было слишком много для омеги, что был его в полтора раза меньше. А Локи был высок и Тор никогда не предположил бы даже, что найдёт в нем настолько вопиющую жестокость и лицемерие. Как он упустил это? Как он, блять, мог упустить именно это?!       Он не заметил вовсе. Ни той ненависти к омегам, что явно жила в Локи, раз тот позволял себе подобные слова, ни того бесконечного презрения. Сейчас замечать уже было поздно. Все, что ему оставалось, это смотреть. И чувствовать, чувствовать, как изнутри бьется тошнота — такого лицемерия ему самому не добиться и через век, что он точно не проживет. А чёрный волк уже подаётся назад, уже напрягает задние лапы… Это случается быстро, но покадрово и секунды замедляют свой бег, будто желая дать насладиться. Наслаждаться Тор не собирается. Не смог бы, даже если бы попытался. Он только впивается пальцами в подлокотники, чувствует, как все выхолаживает изнутри.       Омега проиграет. Омеги проигрывают всегда, потому что они слабее, они меньше и они не были созданы для защиты даже себя самих. Их удел — продолжение рода, забота о потомстве. Но не битвы, не драки… Чёрный волк кидается на белого — тот ранен, уже подбит, будто двухпалубный корабль в морском бое. Одного удара хватит, чтобы его потопить и уничтожить. Одного удара хватит, чтобы перегрызть ему глотку. Чёрный волк отталкивается задним лапами от снега, взбивает его и прыгает вперёд. Он скалит пасть, разевает ее и рычит, пока Тор заклинает себя не отворачиваться. Но заклинать не разрывать брачного договора уже не может, потому что… Он не согласен находиться рядом с настолько вопиющей жестокостью. И он желает отказаться — от собственных воспоминаний, от слов, сказанных Локи и услышанных им самим, а еще от обязательств.       Но чёрный волк уже кидается — белый выскальзывает из-под него за мгновения до собственной смерти. Это его, конечно же, не спасает. Они сцепляются все равно, и, кажется, даже стекло стены вздрагивает крупно от их смешивающегося, разъяренного рычания. Ком из окровавленной белой шерсти и чёрной, лоснящейся, катается по снегу, замахивается чья-то лапа, раззевается чья-то пасть… Снег обагряется кровью быстро и резко. Слышится надорванный, больной скулёж — он ранит Тора, напоминая о том, как сам Локи скулил, рыдая в его руках.       И смерть случается прямо посреди чёрного леса у подножия горы и после окончания пурги. Смерть просто случается, а после белый волк медленно, с натугой выползает из-под тяжелой, мертвой туши чёрного. Он хромает на одну переднюю лапу, прижимает хвост ближе к телу и взволновано оглядывается, но отнюдь не на поверженного противника. Он оглядывается на них, скалится проформы ради и напоследок, чтобы не пытались даже рыпаться в его сторону, а после просто уходит прочь.       Он побеждает.       Локи произносит все также бесчувственно:       — Дикая природа удивительна. Кто бы мог подумать, что омега может стать достойным противником альфе.       И Тор исходит мурашками — они ошарашено, в каком-то иррациональном ужасе несутся вниз от его загривка. Страха он не чувствует, но изнутри все переворачивается. Тошнота успокаивается за мгновение, пальцы, напротив, лишь крепче впиваются в подлокотник. Он поворачивает к Локи голову медленно, внимательно глядит ему в лицо. И мыслит лишь о едином — Локи знал. Говоря о том, что смерть будет заслужена, он знал и не сомневался, он верил, он тоже был, черт побери, омегой, и он точно знал: альфа умрет.       Локи так и не вздрагивает. Его голова поворачивается медленно, твёрдым, выверенным движением, а после Тора настигает его яркий, но пустой взгляд. Сентиментальным быть не хочется, но мысли уже мельтешат, уже носятся в его голове, наталкиваясь друг на друга и устраивая самую массовую дорожную аварию из когда-либо случавшихся. И сентиментальным быть не хочется — Локи глядит на него твердо и крепко, не надменно, но будто возвышено. И в его ярких глазах, будто светящихся кислотной зеленью среди всего приглушенного света террасы, Тору видится его собственное отражение. Тору видится, как он убивает Билли голыми руками и не оставляет ему и единой возможности на выживание. Тору видится, как он почти дарит, безвозмездно и настойчиво, ту же учесть Видару. У Локи в глазах именно это, не кровожадное, но твердое, крепкое, слишком крепкое, чтобы это можно было даже попытаться сломить — Тор пытаться не станет. Лишь чувствует, как вздрагивает левое колено в быстром, суетном желании опуститься и перед этим омегой на оба. Выказать уважение? Выказать восхищение и гордость? У Тора не хватит слов, даже при всем его богатом словарном запасе. Не хватит ни цветов, ни бесполезных подарков, которые он делает мелочно временами, но не потому что симпатизирует — его нутро бьется и дышит в тандеме с заботой об омегах.       А Локи любит цветы. Ухаживает за ними, подрезает, меняет воду. Локи любит собственные кружки, сам выбирает себе кольцо, на удивление Тора, даже не опустошая его счета из банальной вредности. Ещё Локи говорит: «кто бы мог подумать»; но именно он и думает, точно думает, пока Тор мыслит о том, что никогда ему не сыскать подобного омеги. Тут не помогут ни усилия, ни старания, ни сотни тысяч одноразовых свиданий.       Самородок из остывшей лавы попадается ему в руки, притворяясь гнилым плодом — его начинка отравлена, но ближе к кожуре вкус удивителен. Тор глупит и верит в плод, верит в сладкую мякоть и верит в гниль. Не вгрызается до самых косточек лишь по случайности и лишь по ней не выламывает собственные альфьи клыки. Потому что там внутри, в самой ядовитой гнили, его ждёт лишь твёрдость лавового самородка. В ней нет ни любви, ни милосердия к тем, чьё нутро сгнило уже давным-давно. В ней нет мягкости, что должна, что обязана быть присуща омегам. Потому что они хранят домашний очаг, заботятся о потомстве и не в силах за себя постоять…       Тору хочется встать на колени, но подняться с кресла нет и единой возможности. А Локи так и смотрит ему в глаза. Нелепый, высокий и совершенно не обладающий красотой, будто дурной, гиперболизированный и высмеянный собственными авторами персонаж он хранит при себе оружие, властвует над тем же Рамлоу, которому легче позволить сгрызть собственную руку, чем взять его на поводок, а еще умеет отлично лгать о том, что он в полном порядке. Но комичным и абсурдным в глазах Тора выглядеть так и не начинает.       Лишь по одной-единственной причине — той самой, которую Тор знал всегда. Это знание ему передал отец, никогда не смущавшийся битвы или драки, когда дело касалось конфликтов с другими альфами. Это знаний было всей его жизнью и, пускай со смерти Билли прошли года, Тор все еще мог с легкостью вернуться в строй. Потому что он был альфой и он умел вести дела!       Потому что он был альфой и именно потому что омеги никогда не были теми, кто мог бы ровняться ему подобным по многим, по сотням тысяч причин, начиная банальной физиологией и заканчивая именно этим — омеги были мягки и нуждались в защите.       Но именно Локи был тем, кто сказал то, чем Тор жил всю свою жизнь. Ещё Локи был омегой. И, глядя ему в глаза, Тор думал только о том, как напрягается его собственное левое колено, желая сдвинуть его с места, желая опустить его на пол и… Просто взять его за руку и вернуть из чужого, не предназначенного для Локи мира. Жестокого, беспринципного и насильственного мира, в котором у него не должно было быть места.       Но уже было. Потому что Локи был тем, кто сказал, и Тор был слишком внимателен, чтобы не услышать: альфа, решивший, что имеет какое-то право причинять другому вред, умрет в любом случае.       И его смерть всегда будет заслужена. ~~~