Не нуждаясь в любви

«Настоящий договор вступает в силу со дня добровольного его подписания обеими сторонами.» Брачный договор Пункт 7.1, Вступление в силу, изменение и прекращение брачного договора

~~~       Они не отпустят его.       Как завещал ему папа, как нашептывал во всех своих письмах — они не отпустят его и в покое никогда уже не оставят. Папа его, правда, лишь предполагал, мыслил догадками, и Локи никогда не желал бы, чтобы они воплотились в жизнь, но желать чего-либо было уже поздно. Не дни даже, месяцы, Лаувей побирался все ближе и ближе к нему, а он… Ему бы хотелось спросить с себя со всей яростью, но та уже погасла, уже изжила себя за прошедшие часы, оставив ему лишь изможденную усталость, холод и сотни сомнений. Спросить, правда, хотелось все еще, только любые вопросы были бессмысленны.       Он не был слеп и не пропустил мимо собственных глаз ни единого намёка.       Он просто доверился Тору.       Так и не найдя на чужом лице собственным, заледенелым, усталым взглядом ничего, Локи отворачивает голову назад к стеклу и одеревеневшими руками кутается крепче в плед. Ему бы злиться на Тора тоже, но злиться уже было банально нечем. Все, что было в нем, уже вылилось, уже выгорело. Изнутри осталась лишь усталость и бесчувственная, расчетливая жесткость.       А в Торе не осталась, но была всегда эта честь, веры которой в Локи не было вовсе. На какие-то секунды, на какие-то мгновения он правда подумал ведь, что Тор, столь крепко хватавшийся за все свои ценности, предал его, не моргнув и глазом. Когда Тюр сказал про плату… Локи никогда не били так сильно, как в этом миг ударили чужие слова. Они ударили его изнутри, разорвали легкое, ничуть не милосердно оставив второе для больного, умирающего дыхания. Ещё собираясь заключать договор, Локи выбирал пристально и внимательно, он выбирал расчётливо. Ему нужен был альфа, имеющий деньги и власть. И, конечно же, власть, достаточную, чтобы подкупить его было максимально сложно. Ещё ему нужен был тот альфа, который не испугался бы угрозы — все это отлично сочеталось в Торе, пускай он и был не слишком хорош в перебрасывании колкостями на светских вечерах, и Локи был согласен платить за этот выбор всем, что у него было.       Локи никогда не сомневался: жестокость, обращённая во внешний мир, за закрытыми дверьми не иссякает. И Тор, по всем канонам, обязан был любить отнюдь не только ту власть, что хранилась по углам на принадлежащих ему этажах Bucharest Tower Centre. Он обязан был любить не только ту жесткость, с которой заставлял других становиться его партнерами, с которой заставлял их принимать его условия, вместо того, что диктовать собственные. Он обязан был желать.!       Когда Тюр сказал про плату, Локи на мгновения показалось, что он убьёт Тора раз и навсегда. Не за предательство даже, но именно за то, с каким сдержанным, твёрдым спокойствием Тор смотрел прямо ему в глаза. Не отвернулся, не струсил, даже разговор не переключил в обычный режим. Он хотел поиздеваться? Хотел, наконец, показать своё жестокое лицо чудовища? Локи не заметил, когда это случилось: временами, на какие-то редкие секунды прекращал ждать этого. Он так и не пришёл к Тору спать, пускай ничего и не обещал, — не пообещал бы подобного никогда, — но временами ловил себя на этом странном, будто коматозном, настолько новым оно ощущалось, забытьи.       Он просто прекращал ждать — на мгновения, к собственной радости. На какие-то секунды, которые заканчивались достаточно быстро, чтобы не успеть подвергнуть его смертельной угрозе. На какие-то секунды, что после вновь возвращали его в реальность собственным исходом.       И она, эта реальность, была жестока. Но она была знакома — в этом было ее благо.       Злиться на себя за недосмотр и беспечность было бессмысленно. Объясняя ему реальное положение дел, Тор держался в привычной манере — твердо и крепко. Тор держался и говорил, говорил, говорил, а Локи желал бы не верить его словам, но против него играло слишком много важных факторов. Чужое бесстрашие и большая, объемная ложь, которую Тор скормил Тюру, не спросив у самого Локи ни разрешения, ни позволения, как минимум. Вот так он действовал — он шёл и вёл за собой, не сомневаясь, не уточняя и не боясь, что совершит ошибку. В его решениях, в его словах и в каждом его действии была истинно альфья убежденность в собственной правоте, и Локи ненавидел эти качества всю свою жизнь, никогда не встречав ситуации, где они существовали бы ради его защиты.       Разве что… Рамлоу? В этом они с Тором были похожи отчасти. Не оборачиваясь на то, что Брок работал на Локи, не оборачиваясь на то, что за свою грязную работу он получал деньги, он всегда действовал именно убежденностью в собственной правоте. Скручивал жестоких альф на выездах, вступал с ними в драку — он никогда не думал о том, что его могут привлечь к ответственности за нанесение вреда, а еще не думал о том, что у Regeneratio могут быть проблемы из-за его действий. Локи, пожалуй, мог бы сказать, что дорожил этим в нем: у Брока перед глазами всегда была лишь одна единственная цель и ради ее достижения он не боялся пожертвовать ни собственной свободой, ни работой, ни своими людьми.       Этой целью была защита омег.       И в работе Брока не было ничего, что могло бы Локи смутить. Все судебные разбирательства, редкие и в сотне процентов выигрываемые ими, были мелочной, бессмысленной платой за ту омежью жизнь, что они спасали снова, и снова, и снова. Все ранения… Ему никогда уже было не забыть того дня, в котором Джек Роллинз, альфа и заместитель Брока, позвонил ему, чтобы сказать важное: был выезд, разъярённый альфа оказался опаснее, чем они могли ожидать, у Брока ножевое, он уже в больнице, в реанимации. Но омега жив и в порядке. Омега доставлен в главный корпус Regeneratio, с ним уже работает психолог.       Омега будет в порядке.       Брок? У Брока ножевое, и стоит Локи получить сообщение об этом, как он срывается с собственного места, где-то там, в далеком прошлом. Сидящий напротив него прямо посреди его номера в Epoque Hotel Огун даже бровью не ведёт, когда Локи подрывается с места и уходит одеваться. Огун ничего не спрашивает. Огун собирает принесённые документы, а после везёт его через половину Бухареста, отхватывая четыре штрафа за превышение скорости и выезд на встречную полосу. В больнице Локи остается на сутки: переживает и операцию, и весь коматозный сон Рамлоу, чтобы в момент чужого пробуждения услышать первое и хриплое от пересохшего горла:       — Зайка в порядке?       Броку тридцать пять. У него есть ценности и моральный компас, которых у альф быть просто не может. У него нет ни кольца, ни омеги, родители живут где-то за чертой Бухареста. У отца личная ветеринарная клиника, папа не работает. Брок — бесполый инструмент то ли возмездия, то ли справедливости, и он прекрасно об этом знает. Ещё — встревает поперёк всей классификации альф, что у Локи есть, и не собирается оправдывать ни его ожиданий, ни его давно уже умерших в отношении Брока страхов. Брок выполняет свою работу со скрупулезностью, которой можно позавидовать. Его ведёт идея, а Локи после стольких лет совместной работы старается просто не думать о том, насколько сильно ему доверяет.       Брок знает, где его дом, а еще почему-то всегда знает, если Локи вдруг забыл поесть. В часы собственной работы он следит за ним постоянно, и эта слежка, что должна бы восприниматься ужасающей и навязчивой, таковой не ощущается уже который год. Из всех существующих в этом мире альф, Локи не может даже сказать, что доверяет Броку так же сильно, как Тони или Огуну.       Он доверяет Броку раз в десять больше, доверяя, впрочем, каждому из тех разов, когда альфа в прошлом рассказывал ему, как его пытались купить. В его словах в такие моменты всегда была насмешка, презрительная и саркастичная, и завершались они очередным бесполезным, ничуть не болезненным тычком в сторону Локи — мол, тому стоило бы поднять Броку его и так крайне большую зарплату, а еще выдать личный кабинет, раз уже он тут нарасхват.       И в этом, пожалуй, они с Тором были отчасти похожи. У Тора в ужасе не вздрогнула ни единая мышца на его лице, пока он говорил с Тюром. А каждое слово, произносимое им, каждое лживое слово держалось границы, чтобы уже через миг ее пересечь — теперь Тюр с Бюлейстом знали, где Локи якобы будет через несколько дней, когда завершится его несуществующий перелёт из Сиднея в Альпы. Теперь они знал, что он будет у Тора под боком, что Тор будет вновь единолично контролировать его перемещения… Тор не контролирует ничего вовсе. Все еще пропускает мимо себя тот факт, что Локи уходит среди дня гулять в лес, все еще вновь и вновь теряет его где-то в доме. Локи не делает этого нарочно, но через раз все равно выбирает новое место для чтения очередной книги, взятой из стенного стеллажа на первом этаже. Проходят часы и Тор, закончив с собственными делами, идёт его искать.       Но никогда не волнуется, а найдя, сильно не удивляется. И не контролирует вовсе, потому что просто в этом не нуждается.       Тюру — лжёт. Кривит губы в злости, отводит глаза, но не лжёт самому Локи, выдавая минутой позже всю информацию достаточно полно и достаточно сухо. Так обычно Рамлоу отчитывается по прошествии очередных суток собственной работы: три выезда, двое омег отказались от переезда в центр, все альфы переданы органам власти, один омега уже заселился в палату, поел, поспал и будет в порядке. И Локи верит ему, верит в него, верит в набранных им людей, а в Тора не верит вовсе.       Только Тор в его вере все еще не нуждается — он приходит на террасу, заставляя Локи ждать ругани, манипуляций или обвинений. Локи ждёт, и ждёт, и ждёт, и чувствует, как холод пробирается все глубже. Ему бы подняться, вернуться в тепло, выпить чаю, а лучше бы лечь спать. Уже поздно и усталость медленно, заторможенно движется где-то внутри, но заставить одеревеневшее тело подняться не может вовсе. Умирать как тогда, четырнадцать лет, Локи не хочется, но холод уже совсем скоро станет тёплым и убаюкает его, заставляя забыть на мгновения обо всем… До того момента Локи, конечно, поднимется, только Тор приходит еще раньше.       Не ругается.       Не манипулирует.       Не обвиняет.       Тор рассказывает ему историю о собственной жизни, Тор оперирует фактами — Локи не сдаётся на его милость и все еще ждёт, но злиться на него вновь так и не начинает. Разница между ними выравнивается, усредняет все гендерные и половые значения, оставляя ему лишь систему убеждений Тора. Она суха и лаконична. Правдива? Локи не желает ей верить, — слишком уж много чести, — но позволяет ей быть.       Задумчиво хмыкнув, Тор качает головой и возвращается назад в своё кресло. Садится в него глубже, руки укладывает на подлокотники. Молчаливый, беспринципный снег медленно-медленно засыпает мертвое тело черного волка, хороня без почестей не альфу — всю жестокость и несправедливость этого мира, что в нем сосредотачивается. Локи лишь смотрит, и мыслит вновь: когда-нибудь ему придётся решится. Вялый, безжизненный чёрный хвост устилает землю собственной шерстью, снег все еще обагряется где-то у головы, расползаясь пятном крови шире. Шеи не видно, но она, вероятно, разорвана в клочья омежьими клыками — теми самыми, мелкими, что не вровень вовсе клыкам альфы.       Локи лишь смотрит. И с сожалением видит, как все его иллюзии, столь важные для его мироощущения, испаряются из его рук. Папа ведь писал ему об этом, папа ему обо всем давно уже рассказал — будто не имев возможности вырваться из какого-то то ли инфантилизма, то ли веры в лучшее, Локи хватался за каждую мелочную возможность.       Чтобы только верить — пройдёт время и Лаувей оставит его в покое.       Пройдёт время, он увидит, что Локи уже в браке, он увидит, что Локи уже живет собственной жизнью и уже не позволит ее у него забрать — Лаувей оставит в покое и его, и идею о том, чтобы над ним властвовать. Просто найдёт себе новое занятие? Злиться на собственную глупость у него просто не остаётся сил. А иллюзии всё испаряются одна за другой, одна за другой… Ему не позволят работать, ему не позволят остаться в этом, пускай и фиктивном, но браке. Его удел — клыки Видара, вонзающиеся в загривок, и вечное, посмертное заточение. Вот оно, его будущее, вот она, краткость его жизни. За чертой этой метки, насильственной и жестокой, жизни уже не будет и вряд ли даже останется выживание. Там его ждёт лишь пустота и бесконечный круговорот из нежеланного, принудительного секса, а еще радость Лаувейя, что все-таки добился своего, все-таки прихлопнул весь мир в его лице собственной ладонью. Что они сделают с ним, чтобы он был послушен? Локи не желает даже думать об этом, потому что каждая подобная мысль вызывает бессилие и беспомощность.       А значит, ему надо решаться, ему надо звонить Огуну, ему надо называть имя и надо отвечать на вопрос. Кем он желает быть: убитым или убийцей?       Никогда, никогда, никогда Локи не желал становиться вторым.       — Моему папе было двадцать, когда он познакомился с Лаувейем, — рот приоткрывается сам и звучат первые слова его собственной истории. Тор не спрашивает и, впрочем, не спрашивал, но Локи начинает говорить все равно, чтобы вывести четкую, понятную логическую цепочку, чтобы дать объемное знание — его ценность для его семьи стоит любых трат и жертв.       А его кровь — дорога.       Тор вздрагивает, будто не ожидал вовсе услышать от него хоть что-нибудь. Тор вздрагивает, поворачивает к нему голову. Локи ему в ответ не смотрит, лишь вдыхает — среди табачного смрада и холода ему чудится запах альфы. Металлический, крепкий и почему-то тёплый, будто нагревшийся от чьего-то к себе прикосновения, он дразнит нюх Локи. Он напоминает о десятках ситуаций, о десятках мест и о десятках слов… Меньше месяца назад Тор назвал его уродом, а десяток минут назад сказал, что его, Локи, безопасность — альфья юрисдикция, которой он распоряжается единолично. Не потому что так желает его эго, не потому что он считает это единственным правильным, но потому что его так научили. Где-то там, в стенах особняка Одинсонов маленький светловолосый Тор ходит по коридорам, играет в свои игрушки и учит языки, попутно наблюдая за тем, с каким уважением и с какой крепостью его отец бережёт его папу. Он, этот маленький, светловолосый альфа, который в мыслях самого Локи почему-то выглядит бережным проказником, все-все запоминает.       А после становится взрослым. И лжёт ему прямо в глаза о смерти Шмидта собственными недомолвками, но решая вопрос жизни Джейна выбирает бездействовать — его сердце, чей стук Локи знает и все еще помнит, бьется во имя несгибаемых, металлических ценностей. Его сердце бросает Локи ключи от машины и оттаскивает Фандрала в сторону, а еще избивает Видара. Оно не вздрагивает, крепкое, нерушимое… Даже когда срывается на него среди ночи, пугая собственным криком и злостью, все равно не вздрагивает. А после приходит с извинениями.       Локи лишь смотрит. Он пересчитывает все прошедшие месяцы, выкладывает их перед собственными глазами в единую, кривую линию чужого сердцебиения — он не видит ни лазеек, ни собственных рациональных домыслов. Альфы несут омегам смерть, пока Тор несёт ему цветы, а еще выдает собственную карту, не беспокоясь вовсе, что Локи вычистит все его счета до идеального блеска. Сейчас вздрагивает, оборачивается к нему, но молчит. Он удивлён, он ждёт продолжения… Локи желает сказать ему многое, только уже вовсе не матное да и вряд ли обвинительное.       Локи никак не может перестать думать о том, что Тюру с Бюлейстом ничего не стоило уже схватить его, если бы Тор правда работал с ними и был проплачен. Локи никак не может перестать думать о том, как Тор лжёт — они поругались, разъехались в разные стороны света и у них не все в порядке. Локи сумасшедший, Тор явно рассчитывал не на такого омегу и уже не сильно-то был уверен, что любит его. Много больше Тор любит свою честь, всю свою незапятнанную репутацию… Тюр поверил. И если бы Локи мог, если бы был в силах, он засмеялся бы точно с подобной нелепости — умный, расчётливый Тюр поверил в низость и мерзость альф с такой легкостью, будто у них, у него и самого Локи, был один на двоих разум. Какой абсурд.       — Мой папа тогда уже работал в Regeneratio. Он был одним из старших медицинских работников… — чуть двинув плечом, осторожно и будто боясь, что заледеневшая плоть просто треснет да осыпется льдом, Локи обнимает себя за бока крепче, перебирает пальцами одной руки поверх ткани футболки, а другой комкает плед в кулаке. Тор все еще смотрит прямо на него и не отворачивается. — Это был благотворительный вечер. Как и всегда бывает, там собралась куча народу. Политики, врачи, журналисты, благотворители… Альфа, который тогда заправлял Regeneratio, отправил туда папу, чтобы тот позаботился о банкете и гостях. Это не было его обязанностью, он был старшим медбратом, но ему не оставили выбора. Приглашение было добровольно-обязательным.       Тор не отвечает. Только губы поджимает где-то на периферии зрения Локи, но ничего не спрашивает. Локи мыслит о том, что это хорошо. Мыслит о том, что лучше бы Тору, сказавшему уже многое и Тюру, и ему самому, пока что молчать и не отсвечивать. Потому что Локи уже вызлился и вроде не смог бы разозлиться вновь, но. Сказать этого с точностью не мог уж точно.       Вся его злость… Она вряд ли была в его компетенции так же, как его безопасность — в компетенции Тора.       — Они познакомились там. Лаувей был обходительным, вежливым и очень привлекательным в глазах папы. И был военным, впрочем… — качнув головой, Локи выдавливает ядовитую усмешку куда-то в сторону темного леса. Лес этот, высящийся прямо перед ними обоими, не заботит ничто вовсе: ни холод, ни прошедшая метель, ни труп волка, лежащий у его ног. Его должны убрать, наверное. Работники отеля или какие-нибудь лесничие. И, возможно, им стоит позвонить, сообщить о том, что случилось — Локи не станет заниматься этим уж точно. Не станет обеспечивать достойного погребения тому, кто кинулся на слабого со всей живущей в нем яростью и жестокостью. — Единственным, чем Лаувей был связян с благотворительности, всегда была благотворительная жестокость. За всю свою жизнь он не сделал ни одного взноса, ни одной выплаты и на том благотворительном вечере ничего не изменилось. Конечно, он уплатил хорошую сумму директору… Или просто пригрозил ему. Я этого не знаю, но точно знаю, что его не должно было быть там, как и моего папы. Их встреча была спланированной акцией нападения, которая затянулась еще на пару лет, прежде чем достигла собственной цели.       Тор вздыхает и отворачивается. Тор вздыхает, тянется ладонью к лицу и трёт переносицу — Локи не верит. И смотреть на него не стремится. Только пальцами ног, задубевшими, каменными, поводит внутри тёплых носков. Они были единственным, что он захватил из собственной спальни, перед тем как прийти сюда. И идея была определенно хороша, но столько часов спустя даже они уже не грели его. Ничто не грело вовсе.       — Лаувей начал ухаживать за моим папой почти сразу. Дарил цветы, делал дорогие подарки… Когда мой папа узнал, что он работает к югу от четвёртого сектора, он пытался разорвать эти отношения. Мой папа был доверчив и всегда относился к альфам с уважением и симпатией, но никогда не желал иметь дел с сильнейшими, с самыми жестокими мира сего, — усмешка пропадает с его губ, в то время как сознание случайно приносит воспоминание: они с Тором сидят в NOR, это их вторая неофициальная встреча и Тор спрашивает его, есть ли у него скорбная повесть. Что тогда, что сейчас Локи не словом даже, мысленно хочется отказать, отказаться и хоть на секунду, на мгновение отвернуться от той жестокости, что сломила и уничтожила его мирного, добросердечного родителя. Ему хочется перечеркнуть всю собственную скорбь, хочется позабыть и изжить из собственной памяти все письма, всё не своё, чужое, прошлое. Возможности сделать этого, к сожалению, у него никогда уже не появится. Потому что он здесь, он был рождён Фарбаути и он все еще жив. И будучи живым, он говорит, выдавая Тору тайну, но не собираясь отдавать самое сокровенное: — Лаувей пришёл к нему через пару недель. На коленях клялся, что не имеет ничего общего с теми чудовищами, что несут войны и разрушения. Бил себя в грудь, говоря, что они занимаются мирными разработками там, к югу от четвёртого сектора. Он был убедителен и чрезвычайно настойчив, а мой папа… — вздох, тяжелый и не осудительный, лишь печальный, рвётся меж его губ сам, после заставляя вдохнуть вновь. Холод воздуха уже не жалит гортань и почти не чувствуется. Локи становится холодом сам. И говорит: — Мой папа просто влюбился в него и поверил ему. Поверил в его честность, в его возвышенные идеалы. Они все, как и Лаувей, конечно же, были ложью. Каждое его слово, каждое его действие…       Мыслей не остаётся. Столь важная логическая цепь теряется его взглядом меж темных стволов деревьев и остаётся там на будущий век. Почему-то в моменте его собственное будущее представляется ему этим же темным лесом, которому нет ни конца, ни края. Как долго ещё Тор сможет держать оборону напротив тех, кто подступает все ближе? Как долго ещё сможет лгать, что они не заключили контракта? В какой-то момент ему придётся сказать им, что контракт заключён, что все права Локи, все те права, которые он выгрыз себе, пускай и не на законодательном уровне, все еще принадлежат его семье? У самого Локи проблем с этим уже не было. Фальшивое удостоверение с пометкой полной свободы давно уже было включено фальшивой строчкой в настоящую базу данных — за это ему стоило благодарить только Тони. Тот нашел людей, позаботился, заплатил и все ему обеспечил. Работу, банковский счёт, возможность ездить в командировки без спроса отца… Он купил ему всю эту жизнь в мире альф, созданном для альф.       Второй пункт брачного договора Локи вписал не для Лаувейя — лишь для себя. Чтобы Тор знал границу собственного правого поля, чтобы не смел фантазировать, что в какой-то момент сможет его удержать или притеснить. Делать этого Тор, вроде, и не собирался. Но поступил бы иначе, если бы узнал, как дорого стоит его, Локи, кровь?       Ни проверять этого, ни об этом расспрашивать Локи не собирался уж точно.       Рассказывать Тору хоть что-либо по-настоящему важное — тем более.       — Что было дальше? — Тор задаёт собственный вопрос, забывая о том, что в настоящем моменте задавать вопросы не имеет права. Локи ему не напоминает. И, впрочем, даже не злится. Только и благодарности не чувствует — за то, что Тор сунул ему под нос его же собственную логическую цепочку размышления.       — А после… Обыкновенная классика. Немного ограничить общение с друзьями здесь, немного убедить, что люди вокруг завистливы и доверия им нет, тут. Почти все омеги, которые приезжают к нам в центры так или иначе рассказывают о том, как методично и постепенно их бывшие альфы выставляли границу между ними и внешним миром, запирая в неволе подле себя. Это… Это происходит повсеместно, но ради великой любви, как известно, не жалко и собственную жизнь, потерять, хах, — прогорклый, жестокий смешок вырывается сам собой, в то время как Тор проворачивает к нему голову. Он смотрит долго и очень внимательно. Быть может, хочет что-то сказать. О том, что он не такой, а, напротив, белый, пушистый и совсем беззубый? Локи ему не верит так же, как не верит и в то, что Тор станет рассыпаться перед ним в лживых заверениях. Локи лишь говорит: — Когда, пару лет спустя, дело подошло к свадьбе, папа даже с Тони почти прекратил общение. На свадьбу, правда, все равно его пригласил… А Тони все видел, сам мне уже после рассказывал, что все прекрасно видел, но… Ему не хватило духу сказать счастливому Фарбаути, идущему под венец, прямо в глаза о том, что происходит, и в итоге его же трусость Фарбаути и убила.       Тор отворачивается и не произносит ни единого слова. Сам Локи — тем более. Он Тони ничего подобного никогда не скажет, потому что прекрасно знает и так: Тони знает, что виноват, и все еще виноватым себя чувствует. На день рождения всегда ничуть не случайно высылает ему деньги, но почти никогда не поздравляет день в день. Он притворяется стареющим маразматиком, не забирая у Локи знания — в день его рождения Тони напивается и скорбит по смерти любимого друга, которого не смог уберечь.       — Правда вскрылась уже после свадьбы. Лаувей запретил Фарбаути выходить за пределы поместья, запер его в стенах дома и обрубил окончательно все его связи с внешним миром. Он просто забрал его себе, — прикрыв глаза, Локи вдыхает глубже. Холода не чувствует, достаточного количества кислорода — тоже. Он вдыхает в бесполезной надежде, что когда-нибудь станет легче, только годы идут, и идут, и идут. Страх остаётся. Страх о том, что однажды это случится и с ним тоже. Его запрут в комнате, заберут все предметы, которыми он мог бы себя убить, поставят решётки на окна… Те ведь так и стоят поверх ставней спальни Фарбаути. По крайней мере стояли, когда Локи был в поместье последний раз. Снимать их Лаувей явно не собирался. Они, как, впрочем, и сам Локи, были его трофеем. Бальдр был бы тоже, но Фарбаути удалось спасти его от этой участи. Тюр и Бюлейст — не смогли бы стать трофеем никогда и ни при каких обстоятельствах.       А Локи был и по-глупому верил, что когда-нибудь о нем просто забудут. Что его отпустят до конца, что его оставят в покое… Ему ведь правда так показалось: последние месяцы были очень спокойными. Не в отношении Тора, но в отношении Лаувейя, в отношении нападения Видара, о котором Локи вспоминает почему-то лишь в настоящем моменте времени, они были именно таковым. Были — иллюзией. И теперь она испарялась прямо поверх его ладоней, оставляя внутри лишь злобу и ужас.       Ему нужно было ответить на вопрос. Но умирать не хотелось так же сильно, как становиться убийцей.       — Никто не попытался даже прийти за ним? Его родители? — Тор не понимает. Ни отсутствие границ у власти Лаувейя, ни само положение дел. Чего стоит омежья жизнь в мире альф? Она дешевле пачки сигарет. Она дешевле ложки для обуви, дешевле новой кружки и дешевле даже томика «Джэйн Эйр». Дешевле даже той самой жвачки, что продаются за какие-то пару баней в мелких продуктовых магазинчиках.       А Тор не понимает. Его вырастили милосердный омега и стойкий альфа — они передали ему все своё, заботливое и крепкое. Почему не рассказали о реальном положении дел? Вопрос этот был бессмысленен. А Тор был альфой. И его мир, созданный для него, никогда не мог бы пересечься с миром тех, кто был подобен Локи.       — Пытались… Родители Фарбаути начали бить тревогу первыми, уже через две недели после свадьбы, когда поняли, что не могут связаться с ребёнком. Пытались вызвать полицию, подавали в суд, даже порывались зайти в поместье однажды. Никто их, конечно же, не пустил, а через четыре месяца после свадьбы они пропали без вести. Мой папа так и не узнал об этом, я нашёл эту информацию сам, — качнув головой и оставляя очевидную недомолвку, Локи только глаза жмурит крепче. Так ему, конечно же, не спрятаться и никуда не сбежать, но он жмурится почти боли под веками.       Тор спрашивает:       — Он убил их? — но не называет имени. Не проговаривает его вслух, будто это запрещено или запретно. Все равно ведь спрашивает, а Локи только губы поджимает. Он плакать не станет. Он слишком долго злился и слишком устал. Только в носу все равно мелко колет каким-то сентиментальным зудом. Это точно холод — вовсе не смерть его старших родителей, которых знать ему так и не довелось. Со стороны отца никого не было тоже, их Лаувей убил, быть может, даже раньше, чем Фарбаути и весь мир, что когда-то давно точно существовал в границах Бухареста.       Их Лаувей тоже убил. И по ним совершенно не скорбел.       — Да. Тони тоже пытался вытащить папу оттуда, но, когда ему высказали прямую угрозу, оставил эту идею. Поверить, правда, в то, что Фарбаути был счастлив в браке, так и не смог… — медленно раскрыв глаза, Локи сглатывает, поводит продрогшими плечами. Ему нужно вернуться, ему нельзя здесь умирать и он ведь даже не собирался… Не теперь. На нем были завязаны все те крохи мира, что еще жили в Бухаресте и его окрестностях. На нем были завязаны все реабилитационные центры, а еще у него не было завещания. Тони считал это упущением. Локи — просто собирался выжить и верил, он так сильно верил, что ему не придётся отвечать на тот злосчастный вопрос.       Быть убитым или убийцей стать?       Они никогда уже его не отпустят. Они не дадут ему выйти из этой игры, которую придумали сами. Потому что жаждут новых территорий, потому что жаждут войны и разрухи, принося ее каждым новым собственным шагом. И это страшно до дрожи костей, а, может, он просто сильно замёрз. Локи не думает. Моргает, вновь опускает глаза к припорошенной снегом земле. Чёрную шерсть волка все еще видно, его еще не засыпало полностью. Но засыпет — к утру или полуночи его скроет под собой снег, притворяясь, что все почести отданы и захоронение совершено. Локи не поверит, запомнив на будущий век то, что знал и так: омега может убить альфу.       Во имя защиты и во имя справедливости — омега может решиться и может позволить себе…       — Почему? Зачем он нужен был Лаувейю? — Тор вновь спрашивает, теряя в вечности отсутствие у себя тех прав, которые Локи ему не выдавал. А Локи вздрагивает. Не от холода вовсе, лишь от того, как изнутри бьет резво и сильно — он не расскажет. Он желал бы рассказать хоть кому-то, но не расскажет никогда и ни при каких обстоятельствах. Бальдр будет спокойнее спать, Сигюну больше нет веры да и никогда не было для чего-то подобного. Огун работает на Тони, а Тони не знает… Или знает? Они никогда этого не обсуждали. Ни тех писем, что Тони передал ему, — Локи даже не знал, как он провернул это, как обустроил и как заполучил их себе, — ни той высокой цены, которой Локи стоил. Он тоже был дешевым омегой, но определенно с привилегиями, достаточно жестокими, чтобы цену за него можно было задрать так сильно.       Быть может, Тони и знал. А Рамлоу не должен был узнать никогда. Ни Рамлоу, ни Пеппер, ни все-все-все остальные — те, с кем Локи был знаком или вроде был дружен. Те, кого он встречал, приветствуя, и те, кого провожал, прощаясь. Они не знали, что к югу от четвёртого сектора пахло его феромоном, и не должны были узнать этого ни при каких обстоятельствах.       Они бы точно испугались.       Или возжелали бы продать его сами, чтобы нажиться?       — Сильный генофонд. У моего папы был сильный генофонд, а Лаувейю всегда хотелось забить ряды собственных подчинённых собственными же детьми, — он лжёт, не поворачивая головы и не вздрагивая даже уголком губ. Немного или полностью, но он лжёт, передавая Тору спокойный сон в собственных осторожных ладонях. Пусть он живет дальше и не знает, пусть занимается работой, выстраивая свой маленький, альфий мирок. Пять лет вряд ли пройдут спокойно, ведь Тюр с Бюлейстом уже почти перешагнули их порог, но они точно пройдут — Тор обзаведётся семьей и Локи не желает думать, но думает все равно.       Быть может, омеге, которого он выберет, действительно повезёт. Омеге, который будет любить эти бесконечные цветы. Омеге, который сможет оценить все это милосердие по достоинству. Чем больше дней проходит, тем меньше и меньше Локи верится в чудовище, живущее у Тора внутри. Это опасно, это еще станет его ошибкой, но мысль уже приходит — омеге, который будет семьей Тора, и правда, быть может, повезёт.       Не чувствуя ни зависти, ни даже песчинки боли, Локи смаргивает эту бесполезную, пустую мысль, и говорит:       — С Бальдром, правда, накладка вышла. Со мной бы тоже, но я ещё могу выносить потомство, поэтому я тут в цене, — лжи становится меньше, пока недомолвка разрастается, заполняя собой всю террасу. Она вот-вот разобьёт окно и вырвется наружу, чтобы заполнить собой всю атмосферу. Локи вдыхает, забирая ее часть назад в себя. Помогает это не сильно. Догадливый Тор уже интересуется сухо:       — Видар?       Запретное имя вызывает зуд где-то на затылке и бесконечную благодарность случайности, что спасла его тогда лицом и приходом Бальдра. Локи кивает, забывая остановить совершённое движение и обращаясь бестолковым болванчиком, стоящим на чьей-то приборной панели. Автомобиль этот уже несется с горы вниз, порывом создаваемого ветра выдувая из его ладоней все остатки иллюзий. А меж губ рвётся мелкая, бесполезная правда:       — Он сын Лаувейя. От одного из прошлых браков или вроде того… Тоже сильный генофонд, а такое в наше время, как оказалось, чрезвычайно ценится.       Тор дергается. Оборачивается к нему рывком, впивается в лицо собственным взглядом, даже феромоном касается, взметнувшимся в воздухе резко и жестко. Объяснять ему то, насколько большой проблемой являются межродственные связи Локи не станет так же, как и рассказывать — временами они могут дать хороший результат. Если все просчитано, если проведены все анализы, если ДНК партнеров не противоречит друг другу… Что из этого Тор знает, Локи не известно и спрашивать он не торопится. А альфа уже матерится, уже взывает куда-то к мертвым богам так, будто они что-то видят и ещё могут что-то изменить.       Это, конечно же, не правда.       Локи говорит:       — Я выбрал тебя не для того, чтобы ты разговоры разговаривал, Тор, — и логическая цепочка его мысли, наконец, подступает к собственному завершению. Она тянется, тянется, тянется откуда-то из слов Тора о том, как его учили вести дела, как его учили обеспечивать омегам безопасность — Локи вытягивает ее за один хвост полностью, но не соединяет концы. Он бросает ее в костёр и выдает Тору новую: ту, которая подходит самому Локи на ближайшие пять лет. Ни раньше, ни позже Локи не интересует. Это жизнь Тора, он может жить ее, как пожелает — во все моменты, кроме тех, где безопасность Локи становится под угрозу. А она становится. И Локи говорит: — Вначале я думал так, правда думал, но после… Мы с тобой разные, но у нас есть нечто очень похожее. Той же рукой, которой ты позволил Джейну умереть, я убил Сигюна, живущего в моем сердце, — медленным, твёрдым движением повернув голову на собственной, заледеневшей шее, он обращает собственный взгляд к глазам альфы и мгновенно находит там жесткость, твердость, а еще ярость. Страх, живущий в Локи всю его жизнь, вздрагивает, торопливо и в панике принимается носиться внутри. Локи не вздрагивает. И мыслит о том, что Тор злится все же не на него. На Лаувейя? На Видара? Локи злился бы тоже, но уже просто не может. Чуть дрогнув уголком губ в снисходительной усмешке, говорит, признаваясь во многом, кроме самого важного: — Поэтому… Терапия и все это… Давай будем честны, в мире больше семи миллиардов людей. И дохренища альф. А еще больше — мест, в которых можно скрываться всю свою жизнь, — его мысль виляет, петляет около и вокруг, сужая круг в лучших традициях самых старших братьев. Тор не отворачивается. Тор глядит на него, ожидая итога. — Я остался не потому что мне дорог ты. Мне дорог мой дом и так совпало, что ты согласился быть тем альфой, который может обеспечить мне безопасность в моем доме, — Локи говорит бесчувственно и лаконично, не собираясь ошибаться: они с Тором не друзья и Тор так не считает тоже. Они партнеры по бизнесу. У них есть обязательства. У них есть договор. И нет большой разницы, насколько он весом по части государственных требований и условий — между ними двумя, взрослыми, серьезными и ответственными, есть договорённость. Жаль только, если Локи нарушит ее, Тору просто придётся объясняться с семьей, в то время, как любая ошибка Тора, будет стоить ему самому всего. Жизни, свободы… Они ведь уже не отпустят его, и на что только Локи рассчитывал — не рассчитывал. Верил в лучший мир, фантазировал поверх реальности. Выдержав паузу, произнес: — Но ты нихера не обеспечиваешь ее, пока молчишь о том, что касается меня напрямую. Если они приходят к тебе, я обязан знать об этом. Если они пытаются подкупить тебя, я обязан знать об этом. Если их сердце прекращает биться по твоей вине, я должен быть первым, кто узнает об этом, — в его голосе слышится отзвук стали чужого аромата. Тор только вдыхает глубже, поджимает губы. Злость его взгляда замещается пониманием той реальности, которой они оба так желают избежать, жаль разными способами. Злости Локи не чувствует, но чувствует, как у корня языка горчит металлическим привкусом, что повисает где-то в воздухе. Он может быть обманкой и иллюзией тоже, одной из тех, которыми Локи успел окружить себя за какие-то месяцы. И поверил ведь — отец сказал ему обзавестись семьей до двадцати пяти и Локи успел, Локи запрыгнул в последний вагон, совсем позабыв на перроне своей главный чемодан, в котором было все его недоверие к Лаувейю. Как он мог оставить его? Как он только посмел… Стиснув челюсти, омега прищуривается замерзшими веками, а после ставит последнюю и крайнюю точку всей той мысли, что вёл так долго и так усердно. Он говорит: — Не надо защищать меня от знания. Твое обязательство — защищать меня от физической угрозы. Со своей больной башкой я в состоянии разобраться сам.       В звенящей тишине, плотного, насыщенного различными ароматами воздуха повисает жесткая, громкая точка. Она озаряет пространство между ними волчьим рыком, озаряет его звуком разбитой кружки и шепотом блестящего камня, инкрустированного в помолвочное кольцо Локи. Этот камень — реплика на слезу Тора, которой омеге уж точно никогда не увидеть. Этот камень — пародия на заточение, которое все эти месяцы было для Локи почему-то в разы более настоящим, чем сам факт существования Лаувейя. Как он мог отвернуться от фактов? Этот вопрос и ему подобные уже были бесполезны и бессмысленны, только избавиться от них было слишком уж сложно.       Локи желал верить в мир, которого давным-давно уже не было. Локи желал верить в справедливость, сказочную, невиданную его собственными глазами. Локи желал многого, но все еще хранил папины письма в собственной квартире, в своём настоящем доме — как показало время, это ничего не значило. Его папа, так сильно желавший его уберечь, точно безутешно рыдал бы, если бы еще был жив.       Локи не только отказался бежать.       Он просто отвернулся и… Не задумался даже больше должного ни о приходе Видара, ни о том, что это все очевидно было подстроено! Отговорка тут была, конечно же, и была качественной, ведь будущая его неделя после брачной ночи была крайне насыщенна и Сигюном, и Тором, и вечными приходами Рамлоу с напоминаниями поесть и не сидеть допоздна. Локи просто забыл. Замотался. Думал о другом, другим занимался. Это было абсурдно и смешно до смерти, потому что это, именно его не сосредоточенность, именно его безответственность, чуть не стоили ему всей его жизни. Потому что Тор мог оказаться вовсе не таким честным или мог просто ошибиться — секунда времени и Локи уже нет.       Лишь секунда времени…       Внимательно, пристально глядя ему в глаза, Тор прищуривается, но кивает без единого слова, выставленного в противовес. Надо же, блять! Локи хочется злобливо помыслить о его решениях и скудоумии, но сил просто хватает. Получив согласие, безмолвное и краткое, Локи отворачивает голову назад к стеклу стены. Быть может, ему стоит лечь в горячую ванну и согреться, прежде чем идти спать. По-другому растопить заледеневшие кости получится уж точно вряд ли, а Тор… Он сказал, что Локи может прийти к нему, если будет страшно, но не говорил, что можно прийти, если будет холодно. Ничуть не случайно вспомнив об этом, не взявший вовсе никакой электрической грелки Локи понимает: сам напрашиваться не станет. Потому что они не друзья, так, дальние знакомые или бизнес-партнеры. Вне строчек брачного контракта Тор ему ничего не должен.       С тяжелым вдохом Тор поднимается. Уйдёт или ударит — Локи не загадывает. Зубы сжимает, чтобы не поранить себя во время первого удара в лицо. Ещё вспоминает в каком кармане штанов лежит телефон. Ему должен был перезвонить Брок — Локи звонил ему несколько часов назад, но так и не дозвонился. У альфы сейчас, наверное, был какой-нибудь очередной вызов, очередная миссия по спасению слабых и нуждающихся. Это хорошо. Это правильно, только Тор уже поднимается. Уже прочесывает пальцами собственные волосы цвета соломы, покрытой позолотой. Лучше бы ему уйти, но, наверное, он все же ударит. В ответ на сухость и жесткость слов Локи, в ответ на что-то, что успело во всех этих словах его задеть. Локи стискивает зубы и все еще, даже все километры чужого милосердия спустя, не рассчитывает на нечто хорошее и благодатное.       Тор поднимается на ноги и делает шаг в его сторону. После делает и второй, замирает прямо перед ним. Локи поднимает к нему голову, не собираясь отворачиваться — не теперь уж точно. Не после всего, что было, и отнюдь не перед всем, что еще случится. Тор выглядит сосредоточенным, напряженным, сжимает руку в кулак. Кулаком лучше, чем ладонью, вот о чем думает Локи кратко и измотанно. Кулаком сильнее, а ладонью — унизительнее. Быть может, Тор думает об этом тоже, поэтому сжимает руку в кулак. Быть может, Тор…       Он опускается перед ним на колено, почти сразу осторожно, неторопливо опуская ладони на его ноги. Локи только голову опускает за ним следом, но оказывается не в силах бросить и единой колкости. Тор опускается перед ним на одно колено, осторожно, доброжелательно улыбается и протягивает одну из рук вперёд. Он должен бы спросить разрешения для этих прикосновений, но Локи от удивления забывает даже съязвить по этому поводу. Тор уже касается его ладони, спрятавшейся где-то под складками пледа, а после вытаскивает ее прочь, наружу. Там должно быть еще холоднее, чем есть уже, но у Тора руки все еще тёплые, осторожные. Как они смогли сохранить все своё тепло в этом жестоком, одиноком холоде, Локи не знает. Ещё — не спрашивает. Тор уже говорит сам:       — Я сделаю это. То, что ты скажешь, я сделаю, но не нужно пытаться сделать то, что должен сделать я, — тёплыми-тёплыми пальцами обеих рук он обнимает его заледеневшую ладонь и прячет ее в собственном прикосновении. Локи знает, о чем он говорит, но не верит. И все равно удивляется… Если бы ему сказали, что столько лет испытаний и страданий спустя он увидит, как альфа опускается перед ним на колени, Локи ни за что не согласился бы проходить все это ради такой бесславной, бесполезной мелочи. Кем Тор был, раз мог позволить себе подобное? Кем-то очень крепким, похоже. Нерушимым и твёрдым, с металлическим привкусом собственной крови где-то на самом кончике языка Локи, с металлическим теплом кузнечного молота, бьющего сталь во имя твердости, баланса и смертоносности. Сейчас он был здесь и уже был на коленях. Как бы бесполезно это ни было, и как бы ни удивляло, это было приятно. Как будто бы Тор оценивал его по достоинству, и, пускай никогда Локи не нуждался в его оценке, он смотрел и просто не мог отвести глаз. Держа его ладонь с собственных теплых, смертоносных, но в моменте почему-то крайне милосердных руках, Тор сказал: — У меня есть обязательство перед тобой. Мы заключили договор. Тебе не нужно разбираться с этим самостоятельно. Для этого есть я.       Он не произносит вслух «тебе не нужно выбирать становиться убийцей» и Локи притворяется, что они говорят о разных вещах. Локи притворяется, лжёт сам себе, но глаз от чужого лица оторвать не может. У Тора в голубой, светлой радужке нет ни жестокости, ни той самой раскалённой стали, что режет плоть, разрывает ее на ошметки и кромсает, кромсает, кромсает до смерти. Да, он пахнет именно так, он может быть таким, но прямо здесь и сейчас он держит его ладонь в своих, он говорит и почти что просит его, в попытке убедить, что Локи больше не нужно давать ответ на вопрос, который никогда не звучал вслух. Быть убитым или убийцей стать, но разве же нельзя просто жить, просто работать, просто читать книги и открывать новые реабилитационные центры для тех, кто в этом нуждается… Это невозможно. Вся его жизнь — одна бесконечная, не столетняя даже война, в которой он всеми силами пытается пересечь поле битвы, не причинив никому вреда. Его ранит. Снова, и снова, и снова. Видар почти вгрызается в загривок, Бальдр то и дело интересуется, почему это Локи не желает общаться с Тюром и Бюлейстом, а Сигюн не желает обсуждать и не желает говорить языком фактов — быть омегой крайне херово. Тони помогает, чем может, но чаще будто бы сторонится. Если Локи позвонит, он прилетит с любого конца света, но пока Локи не звонит, он просто живет свою жизнь. День в день Тони никогда не поздравляет его с днём рождения, а Пеппер все еще глаза отводит, но теперь уже молчит о том, что идея Локи с новыми филиалами себя не окупит.       Потому что бетам не нужна ни помощь, ни спасение, но проблема в том, что спасение в этом мире альф, созданном для альф, нужно всем и каждому. Альфам тоже? Локи не собирается думать об этом никогда точно, случайно воспоминая шрамы Бюлейста и то ли отгрызенное, то ли отстреленное ухо Тюра. Следом за этим ему вспоминается скорбь Тони — она сопровождает собой всю его жизнь, призрачной тенью мертвого Фарбаути стоя у альфы за спиной.       Локи не думает. Он смотрит только Тору в глаза, а Тор уже приклонил колено и… Он ничего не требует и не пытается купить его подешевле. Он просит, напоминая о фактах, распоряжаясь ими со всей присущей себе твердостью и властью. На работе он вряд ли ведёт себя так же. Да и в любом другом месте тоже, но здесь опускается, берет его ладонь в собственные, тёплые и аккуратные. У Локи покалывает кончики пальцев, вся кожа исходит дрожью от разницы температур. Ещё — ему хочется прикоснуться. Чтобы просто убедиться в реальности, чтобы просто убедиться, что это не галлюцинация его замерзающего разума.       Тор все еще смотрит ему в глаза. Вот же он — он бы правда мог быть одним из них. Не такой яростный, как сам Локи, совсем не скрытный, как тот же Огун, но храбрый и крепкий. Думать об этом, правда, не имеет и малейшего смысла, но коснуться хочется. Просто тронуть, проверить, не пройдут ли пальцы сквозь эту иллюзию… Чего? Вряд ли безопасности и уж точно не верности. Не любви априори.       Вздрогнув ладонью, Локи тянет ее, заледеневшую, прочь от чужих прикосновений — Тор выпускает. Поджимает губы сложным движением, чуть хмурится. Он ждёт от него отказа, он точно собирается говорить, говорить, говорить, только ладонь его все равно выпускает. Локи мыслит о том, что должен спросить разрешения, но все слова, удивленные и почему-то напуганные, забиваются в самый дальний угол сознания. Его рука уже поднимается. Она движется медленно, сквозь плотный, забитый ароматами воздух и все то мизерное пространство, которого между ними не осталось. Это было страшно тоже. Тор был слишком близко и мог с легкостью ударить его в живот или в пах. Ему не потребовалось бы даже замахиваться. Он мог просто…       Тор замирает, пока сознание Локи заполняется троеточиями. Знает ли этот альфа действительно о чем говорит? Знает ли он, насколько это мучает Локи уже долгие годы, сравнимые с веками и десятилетиями. Четырнадцать лет ведь прошло, а он все еще помнит — Тюр падает на мерзлую землю без сознания и выглядит необычайно мертвым. Он больше не сможет причинить ему вреда и это благо, но его больше не будет и это скорбь. Это вина и отказ от себя самого, обращающегося жестоким, яростным зверем. Мысля об этом в той ночи, оставшейся четырнадцать лет назад в каком-то жестоком феврале, Локи успевает забрать себе весь свой феромон и всю свою злобу прежде чем падает в обморок сам.       Тюр выживает ради того, чтобы продолжать вершить зло.       Локи — остаётся в живых ради того, чтобы продолжать, и продолжать, и продолжать стремиться к тому миру, что не был заложен в нем вовсе, даже на генетическом уровне.       А Тор опускается перед ним на колени и говорит: я убью за тебя, тебе больше не нужно выбирать. И Локи тянется к нему собственной рукой, чтобы просто убедиться в плотности, в весомости его слов, его движений и решений. Щека у Тора тёплая тоже. Живая, ничуть не призрачная, и омега касается ее самыми кончиками пальцев, проводит костяшкой по скуле. У Тора вздрагивают веки, совсем немного и, вероятно, от холода его, Локи, пальцев.       Но руки омега так и не убирает. И вся замерзшая, заледеневшая голова заполняется мыслями. Он так сильно хотел выкупить себе иллюзию безопасности, а теперь учится заниматься сексом. Ради альфы? Ради иллюзии безопасности, которая уже будто бы вовсе не выглядит иллюзией. Тор предлагает выбрать за него одной рукой, пока другой сует в его карманы все своё милосердие. То не влезает и вываливается прочь. А Тор сует все равно, соглашается на стоп-слово, соглашается не заниматься сексом черт знает сколько… И жалким даже не выглядит. Не пытается держаться за брачный контракт, будто утопающий — он справится, если они расторгнут его.       И они оба знают об этом так же, как сам Тор узнаёт лишь сейчас — если они расторгнут его, Локи умрет.       Что Тор делает этим знанием? Он не говорит и единого слово насмешки, а еще не пытается выставить его слабоумным или, быть может, сумасшедшим. Если лжецом, то точно патологическим — Тор не делает этого. Вместо недоверия, вместо того, чтобы отвернуться и отказаться от собственного слова, Тор принимает его вновь, в который уже раз, а еще опускается перед ним на колени и берет его ладонь в свои, будто бы просит милости, будто бы просит дать ему титул и выдать ему всю его честь.       Будто клянётся в верности?       Локи не верит, но видит, как Тор вздыхает. Его ладони, пустые и одинокие будто бы теперь, опускаются ему на бёдра. Пальцы не вдавливаются в мышцы, зато тепло пробирается сразу же — и сквозь ткань пледа, и сквозь ткань штанов. Локи мог бы ударить его, вот о чем он думает. Легко, быстрым и сильным движением он мог бы ударить его по лицу и после умер бы точно от ответного удара, но сейчас мыслям об этом в голове совсем не было места. Была лишь единая и важная — он мог бы ударить, но Тор совершенно не выглядел тем, кто ждал удара. Он был альфой. Он был тем, кто всегда бил сам.       И не сомневался: омеге было не дано победить альфу.       — Кто такой Билли? — вопрос формируется торопливо и пересекает преграду у корня языка много быстрее, чем Локи даже успевает обдумать его необходимость. В реальности все понятно более чем: либо убийство, либо нанесение тяжких телесных. Чем-то меньшим Тюр не стал бы даже пытаться Тора шантажировать, а чего-то большего невозможно было сыскать вовсе. Значит была смерть или была драка — Локи не сильно-то было интересно. Доверия к Тору и так почти не было, сомнения в том, что он ударил бы его или убил, были еще слишком малы и слабы.       Ничего не изменилось. Локи поплакал у него в руках и выкрал себе громадный кусок целостности — именно благодаря ему не сидел сейчас среди темного леса и не собирался умереть в холоде и одиночестве. Он чувствовал себя хорошо, насколько это было возможно, устал разве что… Что чувствовал Тор, догадаться было почти невозможно. Его лицо вздрогнуло, губы, расслабленные и благодушные, поджались в момент. В глазах появилась та самая сталь, которой Локи не ждал, но которую ожидал увидеть когда-нибудь вновь.       Если Тор мог позволить себе быть милосердным и спокойным подле него, это отнюдь не значило, что он собирался быть таковым там, снаружи этого дома, спрятавшегося у подножия горы, и среди мира альф, созданном для альф.       — Это случилось давно… — отвечать Тор не желает явно. Не отстраняется правда, не отступает и не поднимается на ноги. Он смотрит лишь ему в глаза, теперь уже не выглядя призраком себя самого вовсе. А Локи не убирает руки. Прикосновение его пальцев просто замирает, останавливается. Тор говорит: — Билли был одним из охранников Альферда. В какой-то момент поступила информация, что он получил хорошую оплату от врагов отца и готовит покушение.       Невидимая, плотная нить протягивается от его внимательного взгляда к глазам самого Локи. Тор выдает информацию сухо, чётко и кратко, а еще не даёт подробностей. Кровопролитие не вызывает в нем ни гордости, ни самонадеянности. Свершенное — не будоражит чувства вины. И в нем, в том, что Тор сделал, Локи не сомневается вовсе, но все равно спрашивает прохладно и лаконично:       — Ты убил его?       Его интонация не звучит обвинительно совершенно, пока сам Локи не чувствует удивления. В мире альф, созданном для альф, существует лишь единый закон и он всегда жесток, какие бы личины ни принимал. Тор рычал, что не причинит ему вреда, но уже был убийцей — Локи должен был бы начать бояться его в разы сильнее. Но начинать вовсе не собирался. И не был, черт побери, удивлен ведь! Тор все же альфой. Стивен говорил, что он другой, Огун сказал, что он безопасен, в то время как Локи никогда, никогда, никогда не собирался отдавать ему благодарности за милосердие.       Потому что совершенно не знал, как за такое вообще можно отблагодарить. Ещё — потому что не был настолько богат, чтобы верить в искренность.       Качнув головой, Тор мелко, почти беззвучно хмыкает, а после эту самую голову поворачивает в сторону. Его губы касаются ладони Локи в сухом, бесчувственном поцелуе и вместе с ним отдают твёрдый, негромкий ответ:       — Да.       Локи не вздрагивает. Лишь глядит в чужие глаза, не чувствуя щекотки в замёрзшей ладони, а еще до сих пор не чувствуя, как страх поднимается в нем удушливой волной. Он ведь спросил даже не ради того, чтобы убедиться в отсутствии границ чужих возможностей. Он спросил просто… Чего ради? Этого Локи все же не знал. Тор вёл себя, как всегда. Осторожно поцеловал его в ладонь, после обнял запястье собственными пальцами и поднялся на ноги. Он потянул Локи за собой осторожно, будто беспокоясь, что тот, весь состоящий теперь изо льда, захрустит собственным телом и развалится на тысячи льдинок.       Он потянул его за собой, собираясь забрать прочь — в тепло и какой-то призрачный, совсем как весь этот разговор, уют. Он сказал:       — Ляжешь сегодня со мной, — и не приложил даже единого усилия, чтобы сымитировать вопросительную интонацию. Уже поднявшись на ноги, Локи только беззвучно хмыкнул. Почти сразу бросил ответное, в своей привычке:       — Я ведь могу назвать стоп-слово, Тор, — и это прозвучало ничуть не вопросительно тоже. Все вопросы, что у них ещё были друг к другу, уже явно иссякли на нынешний вечер, утопающий в приходящей ночи. Они собирались вернуться завтра, точно ведь собирались вернуться, но пока что их не было. Тор, готовый в любой момент уступить, констатировал факты, пока замёрзший до костей Локи провоцировал, точно зная, что проситься сам никогда бы не стал. Все было как-будто бы совершенно обычно и, быть может, даже правильно.       Тор сказал:       — Я все еще не слышу его, а у тебя ледяные руки и губы синие. Я наберу тебе ванну, — продолжая вести его за собой, Тор выключает свет на террасе и выходит в коридор. Локи не оборачивается, думая о том, что, пожалуй, мертвому волчьему трупу свет и правда не нужен.       Локи не оборачивается. И, впрочем, стоп-слово так и не называет. ~~~       — Что ты будешь делать, когда все это закончится?       Сквозь окно, лишённое штор, пробивается сумеречный, желтый свет зимней ночи. Снаружи все еще беззвучно падает снег, только ветер уже не дерёт ни дом, ни весь тот окружающий их лес, в котором Локи спрятался ничуть не намерено. От груди Тора тянет приятным, жарким теплом. Оно пробирается под его толстовку и под футболку тоже, забирается ему в штаны. Белья не трогает. И все равно поглощает все его тело, заполняет его собой, а еще — запахом металла. Почему Тор не пахнет свежим, еще тёплым внутри хлебом, Локи не знает.       И не думает, впрочем. Он лишь пытается уснуть, притворяясь, что у него отлично получается. Он лишь пытается не тревожить засыпающего альфу, выполняя, впрочем, привычный для собственной жизни набор действий — не провоцировать, не кричать, не сопротивляться… Тор не спит тоже. Дышит спокойно и поверхностно, стучит собственным сердцем где-то рядом с его головой. Этой своей головой, бедовой и безответственной, Локи утыкается ему в грудь, не думая вовсе о том, что совершенно не собирался так поступать.       Ни спать с Тором, ни вообще с Тором быть.       — Не знаю… Просто жить, — отсутствие у Тора крепкого и спокойного сна удивляет, но Локи лишь вздыхает и жмет плечом, не показывая этого. Спрашивать, почему Тор еще не уснул, он не станет. Коситься на время — тем более. У него самого определенно точно была причина, больше похожая на отговорку: он все еще ждал звонка от Брока. Тот перезванивать не собирался, будто бы, вовсе. Сколько уже прошло? Часов пять, быть может. Локи успел окоченеть, успел солгать о собственной предыстории, а еще успел увидеть, как один из правящих всем миром, опускается пред ним на колени, будто отдавая собственную верность и уважение. Будто бы даже прося чего-то большого, слишком объемного, в ответ. — Иногда, когда я думаю об этом, мне кажется, что ничего как будто бы и не изменится. Я все также буду ездить в командировки, все также буду работать, но…       Ладонь Тора, лежащая на его боку не вздрагивает, только бок этот, уже согревшийся в долгой, горячей ванне, набранной для него альфой, все еще помнит, как это случилось… Локи вылез из воды, оделся во все тёплое, что у него только было, кроме разве что лыжной куртки — ради того, чтобы сохранить тепло. Ради того, чтобы бережно убаюкать собственную усталость и подготовить себя ко сну. Спать, конечно же, не хотелось вовсе. Ему вновь было страшно, но вовсе не из-за Тора.       Тот не сделал ничего нового, чтобы его напугать. Когда Локи переступил порог его спальни, заочно отказавшись закрывать дверь, Тор просто откинул одеяло в сторону. Он был в футболке и штанах, он отложил ноутбук на прикроватную тумбочку, но не стал раздеваться. Сам Локи в одежде спать не любил, только если в белье, и эта ночь была очередной из тех, где его предпочтения были отброшены им в сторону.       Тор сказал, что сегодня он спит здесь.       Локи лгал себе, что просто не желает провоцировать его отказом.       Какой-то собственной частью он хотел увидеть, что такого важного случится, если он согласится. Страх уйдёт? Тор надругается? Или будет просто тепло и спокойно? Ничего так и не случилось. Тор просто убрал ноутбук, откинул край одеяла и, конечно же, не предложил ему сходить за своим. Ему хотелось власти уж точно. Хотелось чувствовать себя сильным защитником — в этом было много радости для его напыщенного эго. О том, что в такой ядовитой, омерзительной защите он не нуждается, Локи так и не сказал. Забрался в постель, лёг на достаточно безопасном расстоянии. Погасив свет, Тор притянул его ближе — единым, крепким движением ладони обнял за бок и просто подтащил к себе. Совсем как в тот раз, среди ночи. Тогда Локи разрыдался. Сейчас — просто устал.       Устал злиться, а еще устал бояться, и если первое чувство себя изжило, то второе было, пожалуй, эволюционным, выученным им на генетическом уровне. Тор почти не пугал. Не полез с лишними прикосновениями, не попытался оправдаться даже тем, что, если они будут лежать далеко, то кому-то может в ночи не хватить края одеяла. Тор вообще ничего не сказал. Просто подтащил его к себе, поерзал, устраиваясь на боку удобнее, а после затих.       На долгие десятки минут он затих, позволяя Локи, так и держащему в ладони телефон, так и ожидающему звонка Брока, остаться наедине со своим сердцебиением и своим запахом. Половина из тех усталых опасений, что были у Локи, исчезла в первые пятнадцать минут, остальные ожидания просто не оправдались. То ощущение безопасности и целостности, которое Тор выдал ему в единоличное пользование какие-то долгие дни назад, возвращаться не собиралось.       Потому что безопасности не было — именно это являлось ответом на тот вопрос, что Тор, притворяющийся спящим, задал ему в ночи.       А после Локи сказал:       — Но я знаю, что это ложь. Изменится всё.       Тор только хмыкает, но ничего больше не добавляет. Правда ли он знает, как долго Локи мучается собственным главным вопросом, или, может, действует наугад? Правда ли он… Он ведь не может быть одним из них. Потому что это немыслимо, это невозможно, но, впрочем, ровно в той же степени, в которой невозможна и вся эта ситуация.       Не глобально даже, именно этим куском: он лежит в постели с альфой, чувствует его ладонь на своём боку и его сердце не пытается умереть от натуги собственного сбитого ритма. Нет-нет, его сердце бьется спокойно и обычно. А от Тора пахнет металлом. Он действует наугад или знает что-то, только Локи не спросит и рассказывать не будет уж точно — это слишком личное, слишком важное и на это слишком легко надавить.       Заставить его убить кого-нибудь? Тор мог бы с легкостью воспользоваться этим, чтобы сковать его и оставить в своём личном пользовании. Тор мог бы с легкостью разрушить ту его часть, что была всегда в основе всего. Работа в Regeneratio или в Epoque Hotel, страховочное жильё, страховочный счёт, страховочный Огун и сотни тысяч других мелких, но важных, страховочных вещей — все они были у него именно потому что он до сих пор выбирал быть убитым. Мучимым, истязаемым, уничтоженным во имя великой и важной ценности.       Чтобы остаться до конца тем, кто нёс мир, и никогда, никогда, никогда не обратиться тем, кем он должен был быть на самом деле — жестоким, разъяренным разрушителем. Все, что было в нем, звучало именно этим тембром, даже искать настойчиво не нужно было. Один лишь запах…       — Ты знаешь, кем работает Огун? — Тор все еще не спит. Знаменует сумеречное пространство тепла, спрятавшееся среди колючего холода, собственным негромким голосом. Он не шепчет, не прячется и не боится уж точно — это гендерная привилегия. Только голос его все равно звучит металлом, тёплым, твёрдым. Ладонь, лежащая у Локи на боку сдвигается, вызывая мгновенное копошение ужаса, засевшего где-то у омеги в грудине. Вопрос расслышать удаётся, но первые секунды, выданные ему радушно для осмысления ответа, Локи тратит на то, чтобы замереть и подготовиться. Сжать зубы, сглотнуть заранее и… Тор просто поглаживает его большим пальцем по боку сквозь ткань толстовки и футболки, что под ней спряталась. Просто поглаживает, ведёт прикосновением вверх-вниз, неспешно и размеренно.       Локи ждёт, случайно воспоминая о том, что Тор ему уже успел завещать — не дождется.       — Что? — обдумать ответа на вопрос Локи не успевает. Выдает глупое, бесполезное и зачем-то поднимает голову выше. Мысль только-только оставляет его бок, прощается с ним, ускользает прочь — по пути все равно оглядывается взволновано. А Локи поднимает голову вверх. Слишком близко и слишком опасно. В сумеречной тьме он находит лицо Тора собственным взглядом, находит его глаза. Эмоции не различает, только ответное чужое молчание укладывается куда-то на грудь металлической тяжестью. Это совсем не больно и почти не причиняет неудобств. Тор молчит, смотрит в ответ. Ещё поглаживает его бок большим пальцем. Он спрашивал об Огуне, верно? Огун был альфой, был его заместителем в Epoque Hotel, а еще был киллером. Бывшим военным был тоже. И он был точно с Тором знаком, как, впрочем, и Тор с ним. Огун сказал, что Тор безопасен. Тор спрашивал, где Огун работает, и… — Оу. Ты про это… — мысль возвращается к омеге в голову, принося благую весть о том, что он все еще может думать, он все еще жив, они с Тором просто разговаривают. И его сердце, уже успевшее испуганно вздрогнуть, может начать успокаиваться. Ему можно разжать зубы, можно вдохнуть глубже. Тор только кивает, не обнажая реальность собственным словом и не называя вещей своими именами. Потому что Огун — убийца. Побольше, чем Тор, поменьше, чем Лаувей. Потому что Огун берет деньги, а с него не взял и единого баня, выдав ему золотой билет с пустой строчкой имени в подарок. И Тор очевидно говорил об этом, а не о том, как Огун набирал персонал в отель Тони или как заботился о заказе новых комплектов постельного белья для номеров гостей. Тор очевидно говорил об этом. И очевидно об этом знал. — Да, я знаю.       Смотреть на Тора больше не хочется. В темноте его лицо, обезличенное и безэмоциональное, пугает собственной пустотой и какой-то видящейся Локи в очертаниях скул жестокостью. Локи опускает голову назад, зачем-то ближе жмет телефон к груди. Брок все еще не перезванивает, и это могло бы быть плохо, точно могло бы быть, но он ведь так любит временами… Что? Локи не знает. Брок — инструмент без пола и сантиментов. У него нет личной жизни, у него нет привязанностей и слабостей. Он выполняет свою работу идеальнее любого другого и всегда готов реагировать незамедлительно.       Но почему-то все еще не перезванивает.       — Ты не думал о том, чтобы обсудить… Это с ним, — Тор не называет вещи своими именами тоже. Задумчиво вздыхает. На мгновение Локи кажется, что он желает отказаться, что он струсил и желает забрать назад все свои слова вместе со своей подписью. Сказать об этом вслух, хоть что-нибудь, хоть единое, усталое, уже почти разочаровавшееся слово, Локи не успевает. Тор добавляет негромко и спокойно: — Мне казалось, ты получше других умеешь распоряжаться теми активами, которые у тебя есть. Я не собираюсь забирать назад собственных слов. Просто хочу понять.       Его сердце бьется ритмом милосердия и мудрости. Последнее пахнем металлом, сталью и Локи мыслит об этом запахе вновь и вновь, чувствуя, как в груди то и дело что-то еле слышно ерзает, копошится и крутится. Ему бы явно стоило сделать флюорографию, проверить легкие или сердце, потому что этот копошащийся звук выглядит, как уважение. Восхищение? Подобному не бывать, но Тор уже учится читать то ли его мысли, то ли его всего. Или может говорит просто, понятности ради. Локи хотел бы рассмеяться ему в ответ, но он слишком устал даже для этого. Поэтому произнес лишь негромкое:       — Ты не поймешь, — и он не сильно, по правде сказать, рассчитывал, что Тора этот ответ удовлетворит. Но для чего он вообще был ему нужен… Тор искал знания, искал информации и понимания происходящего так, будто оно могло бы помочь ему выстроить линию собственного поведения в будущем. Тор желал понять, желал взять все его карты в собственную ладонь и рассмотреть их. Играли ли они на одной стороне? Абсурдно, но Локи очень хотелось бы ответить на этот вопрос, что сторон никогда и не было — это, естественно, было ложью.       Омеги против альф.       Беты против альф.       Альфы против альф? Обязательно. И определенная тенденция, несущая имя закономерности, была очевидна. Альфы были проблемой. Жаль только, с десяток лет назад Локи высказался бы так про всех, а теперь… Теперь он был знаком с Тони. Знал Огуна, мог положиться на Рамлоу. Серьезно, он ведь буквально вверял альфам чуть ли не самое дорогое, что у него было. Всех омег, живущих в корпусах Regeneratio? Собственные документы, чтобы кто-то из людей Тони оформил ему наличие прав и свобод? Ещё был Нил и он был просто необычно, до невозможности обходительным. Локи любил его комплименты, потому что каждый раз так получалось, что Нил делал их очень вовремя и без лишней назойливости. Это было приятно. Какое-то позитивное, благодушное внимание, а еще уважение — в Ниле они были очень и очень тёплыми.       Об этом в собственных письмах папа писал ему тоже. О том, что Лаувей — хитер и жесток. Папа, конечно же, лишь предполагал, строил догадки, пытаясь предостеречь Локи со всех возможных сторон… Лаувейю ничего не стоило выпустить его в большой мир и дать продышаться свежим воздухом иллюзорной свободы, чтобы после с жестокостью разрушить все то, что он полюбит, чтобы после его самого разрушить единый раз и до основания. Во имя послушности, конечно же.       Во имя послушности и покладистости.       — Объясни мне. И я попробую понять, — Тор подвигается ближе, но единой только головой. Он склоняет ее, отнюдь не на милость Локи, а после мягко, почти неощутимо касается губами его макушки. Очередной истинно старческий жест просто случается, но у Локи не хватает никаких эмоциональных сил даже на то, чтобы съязвить по этому поводу. Он мог бы сказать что-нибудь о настоящем возрасте Тора, мог бы бросить в пространство его груди какую-нибудь мелкую шпильку.       Вместо этого только вздохнул.       Тор желал получить объяснение, увеличить собственные объёмы знаний и явно впоследствии получить из этого свою выгоду. Использовать Локи, использовать его ценности и всю его мораль, чтобы предать его — разрушить, раскромсать, уничтожить. И ведь это точно не было блажью. Что бы там ни говорил Стивен, чтобы ни болтал Огун, правда всегда была на единой стороне. Эта правда глядела чудовищам прямо в их мерзкие, жестокие лица и никогда не закрывала глаз. Но Стивен ведь говорил… Желание послать Стивена нахуй возникает ничуть не удивительно и очень быстро. Локи поджимает губы, прикрывает глаза и думает, думает, думает о том, насколько большую цену он готов заплатить за правду.       Рассказать Тору, как он чувствует это? Рассказать Тору о том вопросе, едином и единственном важном, что мучает его? В нем его сила и вся его храбрость, но против неё, как и всегда, кроется возмутительная слабость. И Тор точно воспользуется ею, иначе не будет — ради веселья, ради собственной власти, ради того, чтобы перепродать кровь Локи подороже. Омеги в мире альф совсем не в цене, но на таких, как он, можно очень хорошо заработать.       Если, конечно, знать, кому предлагать товар.       Тор знает уж вряд ли. Или очень умело лжёт. Локи, конечно же, верит во второе и крепче впивается пальцами в металлические края телефона. Брок так и не перезванивает. Брок, никогда не клявшийся ему прийти по первому вызову и всегда приходивший, так и не перезванивает. А Локи уже выбирает — правда и его собственная правота стоят чрезвычайно дорого. И Тор, конечно же, предаст, конечно же, использует, обнажив всю ту прогорклую пыль, которой является его лживое милосердие. Альфы на него не способны, это Локи знает очень хорошо. Беты бывают глупы, беты могут ошибаться. И Стивен, каким бы профессиональным и непредвзятым ни пытался выглядеть, может ошибаться тоже.       Локи ставит именно на это, а еще на правду и справедливость — ту самую, в которой альфы всегда обращаются чудовищами, потому что именно ими являются. Локи говорит:       — Он сказал, что я могу назвать имя. Если мне понадобится… Когда мне это понадобится, я могу назвать одно имя. И он разберётся, — слова опускаются до шепота, выдавая всю крепость и величину стойкости Огуна, а еще их единственную и главную договорённость. Тор может шантажировать ею их обоих теперь, если вдруг ему понадобится надавить на Огуна или на самого Локи. А еще может обратиться куда-нибудь… К тем людям, что якобы заботятся о безопасности и контролируют, чтобы киллеры не могли вести собственную деятельность. На этом бы стоило остановиться, точно стоило бы, но Локи только вдыхает глубже — это вопрос принципа. Доказать себе, доказать Стивену, доказать самому Тору, что само существования слова «другой» ошибка для мира альф, созданного для альф. Нет других. Есть только чудовища, что считают себя самыми сильными, что считают себя вершиной пищевой цепочки, а еще есть все остальные. Все они — беты и омеги, живущие в постоянном страхе разной силы и величины. Обналичивание правды, конечно же, ничего не изменит, но Локи почувствует себя лучше уж точно — когда окажется прав. Когда в его руках окажется еще одно доказательство очевидного и так: мир альф был создан для альф и только. — Это было несколько лет назад. Когда он устраивался в Epoque Hotel. Но я так и не смог… Для вас это легко. На вас нападают, задевают вашу честь или угрожают, и вы тут же пускаете в ход клыки и когти, не задумываясь о том, как много разрушений этим приносите. Я не могу так. Все, что я делаю, пытаюсь беречь те крохи мира, что еще есть.       Сердце в его груди вздрагивает вместе с рёбрами и легкими. Голос желает подняться, возвыситься и закричать, но Локи лишь глаза прикрывает. У него больше нет сил, в нем не осталось больше злости, а права на новую еще не появилось. Надорвано, быстро сглотнув, он выдыхает и обращается внутрь себя. Тело, конечно же, уже готовится — к атаке и к разрушению. Потому что Локи говорит «вы» и «вас», Локи говорит вновь прямо Тору в лицо о том, что он есть война, он есть разрушение, он есть жестокость.       Тор только вздыхает. До сих пор не бьет. Даже ладонью не вздрагивает. Его большой палец не замирает, продолжая поглаживать омегу по боку, когда он говорит:       — Иногда применение силы необходимо. Ради защиты, — его интонация тепла от нагревшегося в кузнечной печи металла. Произносимые слова касаются макушки Локи, чтобы после разбежаться по всей ее плоскости без возможности проникнуть в сознание. Ведь Тор не понимает — он сказал об этом сам, чтобы понимание разыскать. Но как мог пытаться найти его, будучи ослеплённым собственной разрушительностью — Локи не нужно было даже искать ответа на этот вопрос. Единственное, его, пожалуй, все же удивляло: Тор совсем, будто бы, не злился. Он звучал задумчиво, рассудительно и совершенно спокойно. Даже когда спросил прямо и в упор, звучал именно так: — Разве лучше пасть жертвой во имя собственных ценностей, чем остаться хотя бы в живых?       Локи вздрогнул. Не от неожиданности, не от резвого осознания или чего-то хоть сколько-нибудь похожего. Он вздрогнул, потому что именно здесь пролегала граница между ними — Тор не понимал. Тор не понимал совершенно каково это, постоянно жить в страхе, а еще не понимал вовсе каково это — уподобиться тем чудовищам, которых так сильно боишься. Да, он злился на Фандрала за устроенную им жестокость, потому что эта жестокость не умещалась в его принципах, эта жестокость вызывала в нем омерзение и гнев, но все же он никогда не боялся Фандрала.       Он, несущий разрушения и жестокость тоже, пускай и иными путями, точно не желал в какой-то миг опуститься до его уровня.       Но не боялся вовсе — увидеть, как весь мир, что в нем есть, обращается войной.       — В том, чтобы стать жертвой и умереть, по крайней мере есть храбрость позаботиться о мире в собственном сердце, — потянувшись назад, Локи поднимает голову и чувствует, как Тор отодвигается тоже. Никто не просит его, но он слушается, он отодвигается назад и позволяет Локи заглянуть ему в глаза. Локи не знает, что желает увидеть там, сумрак скрадывает черты чужого лица, ожесточая его и накладывая чудовищные, пугающие тени. Но Локи все равно поднимает голову и смотрит. Бесстрашно, устало и со всей твердостью, что ему удаётся в себе наскрести, он говорит: — Но в том, чтобы стать убийцей, нет ничего. Ни храбрости, ни чести, ни уважения, Тор. Там только смерть.       Тор хмурится. Тени вздрагивают поверх его лица, пугая Локи за мгновение этим собственным движением. Но заставить его отвернуться у них так и не получается. Ладонь Тора, вся его рука, замирает поверх бока омеги, прикосновение, лживое в собственном милосердии, останавливается. Локи поджимает губы, ожидая чего угодно и уже даже не пытаясь загадывать. Первым делом Тор приоткрывает рот. Он собирается сказать что-то, собирается явно вступить с ним в полемику, в конфликт, а после… Локи не загадывает, но уже секундой спустя чувствует мелочное, напуганное облегчение. В его руке вздрагивает телефон и откуда-то из-под одеяла тут же протягивается нить света зажегшегося экрана. Вибрация с секундной задержкой проносится по руке, но не звучит мелодии. Ещё выходя из ванной Локи отключил ее, понимая, что, к моменту, когда Брок перезвонит, Тор уже может спать. Понимая, что его ни в коем случае нельзя будить и провоцировать.       Тор не спит. Он чувствует вибрацию тоже, сразу же закрывает рот, так не произнеся и единого слова, и еще немного отстраняется — руки с его бока почему-то не убирает. Не интересуется голосом, не задаёт вопроса и не использует эти секунды промедления омеги, чтобы вырвать у него телефон, а после заявить собственное право на то, чтобы они продолжили разговор, пока Тор не будет удовлетворён пониманием или пока не вынудит Локи перечеркнуть все собственные убеждения. Этого просто не происходит. Вытянув ладонь с телефоном из-под одеяла, Локи опускает к нему голову, жмурит привыкшие к сумраку глаза и наугад тыкает в кнопку принятия звонка. Даже номера разглядеть не успевает, почти сразу слыша нахальное:       — Увидел твой звонок. Что случилось?       Это правда Брок и он перезванивает. Самовлюбленный, самонадеянный, но временами до отвратительного заботливый — лишь инструмент, который идеально выполняет собственную функцию. Заслышав его голос, Локи чуть вздрагивает уголком губ, совершенно случайно и ненамеренно, и не может себе солгать: слышать его после всего, что утонуло в прошедших часах, немного радостно. Но все же слишком устало и непривычно, чтобы радость эту показывать.       — Я звонил около пяти часов назад, Брок, — недовольство пробивается в его голос в привычной манере, но оно оказывается в половину не таким сильным, как обычно. Локи поджимает губы запоздало, пытается качнуть головой — это не приносит никакой пользы. Тор только хмыкает откуда-то сверху: смеется или считывает? И то, и другое вероятно, потому что это уже в любом случае синонимы. Локи рад слышать голос этого наглого, временами раздражающего альфы.       — Не вижу проблемы. Я был в туалете, — Брок над ним очевидно издевается да к тому же уже звучит так, будто бы прекрасно услышал очевидное — Локи ждал его звонка много шире границ делового общения. Признаваться ему в любом случае себе дороже да и верить, к тому же, тоже, поэтому Локи не делает ни первого, ни второго. Слышит только негромкий звон где-то по ту сторону трубки — так обычно звенят ключи. А Брок, почему-то дышит не тяжело, но будто с надрывом, с тяжестью какой-то боли.       — Пять часов? — с легкой издевкой в голосе, Локи обращается в слух всем собой. Он знает, что Брок дышит обычно отнюдь не так. При всем наборе звуков, — от саркастичного хмыкания до грубоватого смеха, — которые он может издавать, дышит он всегда спокойно, размеренно. И при личном общении, и во время телефонных разговоров. Сейчас — явно прячет что-то.       Локи притворяется, что не замечает этого, все продолжая, и продолжая, и продолжая вслушиваться.       — Старость не радость. С камнями в почках хуй поссышь, а если ещё с уретрой проблемы, так это все, считай, можно и на пенэктомию записываться… — Брок главного, конечно же, не показывает. Только ключи неожиданно звенят громче, явно встречаясь с поверхностью пола, и альфа тут же отзывается им в ответ шелестящим, натуженным матом. Он точно приседает за ними — Локи ждёт тяжелого вздоха, что Броку несвойствен. Локи ждёт, ожидает и уже выискивает, закрывая глаза крепче, чтобы обострился слух. Он выискивает что-то, пускай и сам не может понять, что именно. Выискивает безмолвно, пока говорит:       — Тебе всего лишь тридцать пять, — в интонацию пробивается легкая презрительная насмешка и она дублируется быстрым, еле слышным угуканьем Тора. Тот вряд ли желает мешать, но мешает определенно точно, собственным звуком лишая Локи возможности услышать чужой тяжелый, болезненный вздох полностью. Тот звучит точно, потому что Брок уже поднимается на ноги, уже вновь звенит ключами в собственной ладони… Ему больно? Он инструмент, оружие, без пола и гендера. Обезличенный, механизированный, ведомый единственной целью.       Локи хмурится, мгновенно, в который только раз за сегодняшний вечер, воспоминая тот раз, когда альфа схватил ножевое на выезде. Именно он тогда был тем, кто по пробуждении чуть ли не пинками выгнал Локи прочь из собственной палаты. Именно он был тем, кто ни единожды не скривился даже от боли, пускай и был под хорошей дозой обезболивающего.       Он был инструментом.       Но кем был сейчас, если дышал так болезненно и прерывисто?       — Вот и я о том же. После тридцати жизни нет, мистер Лафейсон, — Брок все продолжает, и продолжает, и продолжает выебываться, разыгрывая сценку и набалтывая столько хуйни, что и на пару будущих лет хватит. Локи все еще позволяет и все еще вслушивается, но вовсе не из страха за собственную сохранность. Если Рамлоу убьют, его безопасность треснет, но не разрушится, потому что не может разрушиться то, чего не существует. Если Рамлоу убьют, Regeneratio всем составом альф перейдёт на поруки его заместителя, рослого, сухого на выражения и эмоции Джека, а значит омеги будут под защитой в любом случае. И мир не поменяется не только потому что мира в нем нет. Исчезновение единого инструмента не изменит положения дел, только Локи вслушивается все равно. Брок — его человек. Временами раздражающий, чаще наглый и язвительный, а постоянно — альфа. Но все равно его человек. И сейчас он говорит: — Сами запомните и этому своему альфе передайте. Ему-то всяк ближе чем вам… — высмеивает, но как-то устало, без лишней кусачей интонации. И даже надбавки за выслугу лет и длину прожитой жизни не просит. Локи вздыхает, задумчиво и уже взволнованно пожевывает щеку изнутри. Ему хочется спросить напрямую, но вот ответ слышать не хочется. Потому что он боится, что Брока вновь ранило на очередном выходе? Потому что вероятность непричастности вызова много больше кое-чего другого. Будто слыша его мысли или просто, наконец, поняв, что Локи звонит не ради того, чтобы колкостями перебрасываться, Брок говорит чётко и собранно: — Что случилось?       Локи медлит в желании вернуть этот вопрос, что альфа успел задать ему уже дважды. Локи медлит и слышит, как Брок открывает дверь, похоже, собственной квартиры. Слышит, как он проходит внутрь — носком берца задевает порог, чтобы тут же выматериться себе под нос. Локи слушает, слушает, слушает: Брок бросает ключи куда-то на полку или обувную тумбу, закрывая дверь, не запирая ее на ключ, а после хрипит собственным вдохом и в том хрипе Локи все-таки слышит.       Так звучит физическая боль.       — Набирай новых людей, — выдохнув резко, будто решившись, Локи говорит, впрочем, то, что сказать собирался и так. Он ведь звонил Броку сто лет назад уже, кажется, именно ради этого. Ради единой фразы, не просьбы — приказа и выдачи указаний. Он звонил, чтобы дать понять: у них проблемы и ему нужно, чтобы группа Рамлоу была свободнее, чем обычно.       Чтобы, когда Тюр с Бюлейстом придут за ним, они были теми, кто поможет Тору никуда его не отдать.       Или поможет ему самому выстоять против Тора и обоих старших?       — Где ты сейчас? — Брок реагирует мгновенно. Замирает его натуженное дыхание в трубке, пока перед глазами Локи предстают его заострившиеся черты лица. Даже интонация меняется, становясь крепче, жёстче и не предполагая компромиссов. Брок спрашивает, но не рассчитывает на то, что ему в ответе откажут. Брок спрашивает, потому что собирается выезжать и ему нужны координаты местности.       — Я… — отдавать их ему Локи, конечно же, не станет. Не из отсутствия доверия, — Брок уже знает, где находится его дом, выше никому не забраться, — но ради их разной и ничуть не общей безопасности. В ней не было необходимости никогда, потому что Локи был чрезвычайно привязан к тем иллюзиям, которые были ему так необходимы, но теперь эта необходимость становится ему поперёк горла. Потому что Брок хрипит с болью и омега слышит это, как бы он ни пытался этого скрыть. Слышит, а еще лжёт всем собственным нутром: — В безопасности, — и добавляет тут же, уводя вектор внимания с себя самого прочь и дальше: — Нам нужна еще одна группа быстрого реагирования.       — Сроки? — Брок больше не выебывается, перестраиваясь за секунды. Вдыхает только глубже, с каким-то подавленным, очередным хрипом. Локи уже почти спрашивает, уже чувствует, как самый нужный на данный момент вопрос впивается в корень его языка. И все равно медлит, спрашивая о другом:       — До нового года успеешь?       — Без проблем, — он не тратит на раздумья и трёх секунд, лишь одним этим заявляя о собственном профессионализме. И Локи верит, отрекаясь зачем-то в моменте от этой веры напрочь. Ведь Брок же альфа? Близкое общение с Тором и все к нему страхи явно неслабо раскачали его сознание. — У меня всегда есть пара-тройка альф на примете, не волнуйся об этом. К слову об альфах… — троеточие выстреливает на обратной стороне век Локи ровные, круглые и чуть дымящиеся пулевые. Глаз он не открывает. Не вдыхает даже — банально не успевает. А Брок не расщедривается на драматичную паузу и времени ему на подготовку не даёт. Говорит чётко и по делу: — Тебя ищут. Приезжали вчера в главный центр двое, старшие. Рожи грозные, только письки мелкие. Порычали, нихуя не выяснили и уехали восвояси.       Тор где-то над его макушкой медленно, с оттягом, будто перед ударом, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Под носом омеги тут же приходит в движение его аромат, но металл вовсе не ранит. Не его уж точно — потому что не к нему тянется.       — Почему не позвонил? — сжав свободную руку, прижатую к груди, в кулак, Локи говорит так резко, что это точно прозвучало бы рыком, если бы он говорил громче. Злости в нем не просыпается, но что-то дергает, дергает, дергает изнутри… Брок не перезванивал ему пять часов кряду, но проблема была в том, что Брок всегда перезванивал. В пределах пяти-десяти минут. В любое время дня, ночи, годового сезона. Он мог быть занят чем угодно, он мог бы в какой угодно части Бухареста, но всегда перезванивал.       Потому что он был инструментом и прекрасно об этом знал.       — Работы много было… — помедлив, Брок хмыкает и откликается с такой очевидной ложью, что Локи мимолетно хочется ему врезать. Он этого, конечно же, никогда не сделает. В моменте только словом, твёрдым и жестким, требует, требует, требует:       — Брок, — в этом слове прячется то, что он уже услышал в чужом дыхании, а еще прячется тот вопрос, который он так и не высказал. Впрочем, высказывать его уже было бесполезно и поздно. Даже при всей своей альфьей напыщенности и нахальности, Брок никогда не был тем, кто увиливал от очевидного вопроса, пускай тот не был произнесен, пускай вопросительной интонации не было вовсе.       И врать для него было уже крайне бесполезным занятием: он сказал, что Тюр с Бюлейстом приходили, а еще дышал болью.       Помедлив, все же произнес:       — Я живой, — коротко, чётко, трехсекундная пауза после. Если бы Локи мог, он бы закрыл глаза, чтобы просто не видеть чужих слов, но глаза его уже были закрыты. Все, что ему осталось, так это тяжело вздохнуть, поджать губы. Брок говорил, что он живой, вместе с этим давая понять: он не скажет, насколько он пострадал и будет держать язык за зубами с той же настойчивостью, с которой гнал его прочь из палаты в тот раз. Потому что он знает, кто он, а еще лучше знает, какую важную функцию выполняет. И явно не Локи должен быть озабочен его болями, именно что наоборот. Жаль все иллюзии о безопасности, которой не существует, уже растворились и развеялись холодным ветром — Брок был инструментом и мир не изменился бы с его смертью. Но Локи не желал бы видеть его мертвым уж точно. — Среди ночи вчера отловили, устроили небольшую выволочку, сегодня отпустили. Уж не знаю почему, видимо, нашли всю нужную информацию в другом месте. У меня ее в любом случае не было, — дождавшись будто какого-то сигнала об окончании паузы, Брок говорит, говорит, говорит и не называет вещи своими именами. Локи понимает все и так, складывая те простые числа, что у него уже есть, с новыми, все такими же простыми, но жестокими и неприглядными.       Локи понимает и так: прежде чем вызванивать Тора, Тюр с Бюлейстом успели провести собственное расследование. Потому что Тору не сильно-то верили. И начинать верить не торопились.       — Возьми пару дней… — вздохнув, Локи тянет свободную руку к лицу и трёт пальцами переносицу. Тор, будто откликаясь на его движение, вновь принимается поглаживать его по боку большим пальцем. Это не помогает, но, впрочем, и не ухудшает его положения. Локи замечает чужое движение с какой-то отстранённостью, больше внимания уделяя тому, как поперёк его слов уже встаёт ленивое, отказное:       — Не-а. Работы по глотку. Надо людей новых набрать, начальство просит, а еще, ты знаешь как это бывает… Я беру отгул и посреди сраного Бухареста появляется сраный Годзилла, — Брок поднимается с того места, куда успел сесть со скрипящим вдохом боли, а еще вновь выебывается. Его интонация сворачивает всю серьёзность их разговора за мгновения и даёт понять очевидное, впрочем — Локи может сколь угодно долго занимать руководящую должность, но собственной работой Брок руководит сам. И отправить его отлеживаться не удастся никому, если он не захочет этого сам. — Спать пиздуй и не отсвечивай. Как вернёшься, я тебе выдам список кандидатов. Если что случится — звони, — еще и ругается. Даже Тор фыркает смешливо где-то вверху, но Локи в ответ только и может, что глаза закатить. Ему хочется помыслить о том, что с этими альфами — с одним определенным, — никакого сладу нет, но мыслей просто не хватает. Все они устремляются в сторону Тюра и Бюлейста уже, пока Брок так и продолжает заполнять линию белым шумом собственной болтовни, чтобы скрыть масштабы физических повреждений: — И это… Тору там привет передавай. И скажи, чтоб в трубку в следующий раз так томно не дышал, а то у меня встанет.       — Обязательно передам и выдам ему разрешение пригласить тебя на свидание, — с легким, утомленным все же раздражением огрызнувшись, Локи сбрасывает трубку тут же. Услышать, как Брок самодовольно хмыкает, успевает все равно — жаль, отвлечься на это не получается. Пальцы впиваются в корпус телефона, омега вдыхает поглубже. И жмурит глаза почти до боли, думая лишь о том, как многим они, эти жестокие, жестокие альфы, что жаждут его крови, еще успеют навредить, пока он не решится, наконец, назвать Огуну имя. Пока он решится назвать его хоть кому-нибудь? — Суки… Гребанные, блядские ублюдки…       Брань рвётся меж губ сама, пока злость раскрывается вновь ядовитым, уродливым цветком внутри его утомленного тела. Позволять ему начать испускать собственный аромат нельзя уж точно — вот о чем Локи думает, разъяряясь за мгновения. А после чувствует, как Тор просто обнимает его за спину той ладонью, что лежала до этого на боку. Тор обнимает его, забивая все обоняний ароматом собственной стали. Он будто бы выстраивает то ли стену, то ли невидимый барьер, и Локи жмурится, жмурится, жмурится.       Но заставляет себя вдохнуть и выдохнуть, напоминая о том, что ему нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах.       Ему нельзя злиться. ~~~