Не нуждаясь в любви

«Все имущество, нажитое супругами совместно в браке, в случае расторжения или окончания данного брачного договора будет разделено в пропорции равной пропорции потраченных средств. В случае единоличного приобретения имущества одним из супругов дележу имущество не подлежит.» Брачный договор Пункт 1.2, Общие положения

~~~       Бальдр все-таки напрашивается к ним переночевать.       Не то чтобы, впрочем, Локи слишком уж сильно пытается сделать с этим хоть что-либо. Он прогоняет в собственной голове дважды мысль с отказом, а ещё трижды прогоняет другую — с попыткой перевести тему и напомнить Бальдру о том, насколько хорош отельный бар. Ни единую, правда, так и не проговаривает. Говорливый, возмущённый и чуть более чем обычно экспрессивный Бальдр берет трубку стационарного телефона с первого же гудка. Вероятно, за пару секунд до этого он собирается вызванивать Локи сам.       Но в любом случае спрашивать о том, что происходит в чужом отдельном номере еще до зарождения в бете этого устремления, Локи не собирается.       Бальдр напрашивается к ним прямо во время звонка, поставленного Локи на громкую связь, и через каждые три слова умудряется перебрасываться остротами с Фандралом, чей голос слышится на фоне, немного вдалеке. Кажется, Фандрал жалуется, что бета оставил ему не слабый синяк на лопатке в обмен на все его геройство и благородство. Ещё, кажется, в этот момент Баль широко, нахально улыбается. Локи не видит его, конечно, и не то чтобы прям вслушивается — он очень сильно старается не выглядеть странно и не подавать вида, что что-то случилось.       Ради этого старания он не отказывает Бальдру, а ещё, минутами позже, когда они все вчетвером чуть ли не вдоль стеночки пробираются через холл, чтобы никому не попасться на глаза, даже отвлекает его вопросом о том, нужна ли будет Бальдру пижама. Манёвр срабатывает разве что на четверочку из доброй десятки, потому что Баль отвлекается и правда, тоскливо вспоминая о шелковой пижаме, оставшейся в его квартире в Бухаресте, но не проходит и полутора минут, как он шипит почти ядовитой змеей: ему точно понадобится пижама, а ещё именно та спальня, что закрывается на замок изнутри. Потому что иначе закрывать глаз в одном доме с Фандралом он не собирается. Фандрал, конечно же, тоже напрашивается к ним. Не то чтобы Локи обсуждает их присутствие с Тором, не то чтобы кто-то из них вообще высказывает какое-то мнение. Пока Бальдр голосит, разбрасывается колкостями куда-то себе за спину, в сторону Фандрала, и все продолжает продавливать свое, — ночевать в отеле, где за ним охотятся двое разъяренных, взбешенных из-за Локи альф, он не станет так же, как и в номере, число и местоположение которого теперь отлично известно Фандралу, — Локи просто и даже без вздоха оборачивается к Тору. Они смотрят друг другу в глаза десяток секунд, только разговаривать так и не приходится.       Их мелкий, слишком необходимый им обоим отпуск заканчивается в момент, когда они только выезжают из своего среди леса и у подножия горы домика в отель. Их отпуск уже закончился и они оба прекрасно понимают это, когда Локи соглашается с Бальдром. Просто соглашается.       И с ним, и с тем фактом, что у них в двухэтажном домике есть только две спальни и диван в гостиной.       Бальдр естественно выгоняет его чуть ли не взашей в спальню к его будто бы ничуть не фиктивному мужу. Выгоняет, а ещё очень просит, чтобы они не трахались слишком громко.       Локи бы и хватило слов для ответа, но он слишком занят притворством: все в порядке и ничего не случилось. Все в порядке, в порядке, в порядке, в…       — Ты читаешь слишком быстро. Верни назад, мне нужен последний абзац, — мелко, еле ощутимо шлепнув кончиком указательного пальца по диафрагме Тора, он будто бы жмёт кнопку на каком-то дурном, совершенно непоследовательном и сумасбродном компьютере. Ему бы к нему вообще не стоило прикасаться. Ему бы стоило еще в прошедшей ночи снять себе номер в отеле, а может просто остаться в номере Бальдра… Не то чтобы это могло уменьшить количество его насущных проблем или хоть чем-то ему помочь, конечно. Но так по крайней мере он был бы в большей безопасности. Вероятно.       — Если бы не отвлекался, читал бы быстрее… — Тор переворачивает страницу назад слишком обманчиво послушно. И секунды не проходит, как звучит его голос, Локи же лишь глаза закатывает. Ввязываться в эту игру он не собирается точно, потому что ему нечего защищать и не от кого прятаться: Тор имеет в виду собственные прикосновения, но Локи не отвлекается. Прекрасно чувствует то, что отказывается мысленно обзывать лаской, пускай это определение и стоит прямо посреди его сознания. Пока не мигает алым, неоновым и тревожным, но лишь потому что никто не подключает его к сети.       Ровно так же, как никто не собирается — с Тором соглашаться хоть в чем-то.       Бальдр напрашивается к ним, а следом за ним напрашивается и Фандрал. Ни себя, ни Тора Локи не может обозвать радушными гостями, но за порог среди ночи этих двоих, непутевых, никто все же не гонит. Из отеля они выбираются быстро и остаются никем не замечены: те двое альф, что очень сильно желают возмездия, ругаются с омегами за стойкой регистрации и поднимают на уши весь холл, пока они вчетвером просто выходят через главные двери. В шуме конфликта затеряться оказывается совершенно неудивительно просто, пускай Фандрал и порывается в какой-то миг вмешаться — когда в сторону Бальдра ничуть не случайно просыпается вряд ли даже трехэтажная брань.       Его порыв завершается ладонью Тора, что опускается ему на плечо жестко и безапелляционно. Драки так и не случается. Той самой, которой Локи страшится. Той самой, которой так сильно желает не допустить… Тор орет на него посреди снятого Фандралом номера так, как никогда не позволял себе ни единый альфа, с которым Локи приходилось сталкиваться в собственной жизни. Не встречаться и не знакомиться — именно сталкиваться. Сражаться. И биться. И противостоять.       Тор орет на него, а ещё чуть не применяет феромон в собственной ярости. Тот самый Тор, которого он утаскивает буквально силком прочь из зоны поражения гарью чужого феромона — вот чем он отплачивает ему. Бесится, беснуется и почти-почти ударяет унижением и жестокостью. Локи уже даже не пытается очернить его в собственной голове. У него, конечно, все равно так ничего и не получается, но то, что он не пытается вовсе, оказывается решающим фактором, вынуждающим его потонуть в притворстве и лжи, слишком больших размеров, чтобы их мог выдержать кто-то иной.       Локи выдерживает. У Локи все в порядке и ничего не случилось. Не было ни альф, ни конфликта с Тором, ни разговаривающего с ним по стационарному телефону Бальдра, который отказывался ночевать в отеле в одиночку теперь. Им двигал страх или, быть может, что-то иное, но Локи не собирался разбираться с этим. Не сегодня. И вряд ли завтра. И когда-либо вообще — прямо перед его мысленным взором все ещё был разъярённый до крайности, раскаленный, смердящий острым, ещё дымящимся металлическим дулом пистолета Тор. И он орал не него так, как — на удивление даже, при всей высокой событийности жизни омеги, — не орал никто другой.       — Дочитал? — голос Тора звучит откуда-то сверху и у макушку вновь ощущается прикосновение его щеки. Локи не верит ему, все же считая: Тор трется щекой о его волосы, будто какой-то сраный бродячий то ли щенок, то ли кот, уже в двадцать третий раз за все прочитанные ими тридцать страниц книги. Локи даже не знает, что это за книга. Он, конечно же, читает ее, потому что так притворяться намного проще: во всей его жизни или в том моменте, где он опять какого-то черта просыпается у Тора под боком.       Он вообще не собирается ложиться с ним, но Бальдр занимает его спальню и закрывается на замок, за две секунды до этого буквально выпихивая его за дверь. Он благодарит за пижаму, просит громко не трахаться, потому что у него нет беруш, а ещё просто закрывает дверь на замок. Локи позволяет себе с выражением крайнего, почти взбешенного возмущения остаться перед той дверью почти на половину минуты, но лишь по единой причине — никто не смотрит. Тор с Фандралом достаточно успешно пытаются разобраться с наволочками дополнительного комплекта постельного белья где-то в гостиной, а ещё, кажется, с первого раза засовывают одело в пододеяльник. Две шоколадные медальки на каждый альфий феромон им за это никто, конечно же, не выдает.       Сам Локи в собственную спальню больше, конечно же, так и не стучит.       Он дарит себе безвозмездно полминуты на молчаливое возмущение, а после просто разворачивается и уходить в спальню альфы, которого никогда нахуй не будет называть своим и который таковым никогда не будет являться по-настоящему. Баль зовёт его именно так. Баль зовёт так Тора, Баль напрашивается к ним переночевать, а ещё Баль очень ловко уходит из-под выстрела в упор — иначе у Локи назвать этого не получается. Не то чтобы он пытается, впрочем. Ему даже нравится это, точно нравится то, как Тор говорит языком фактов, а ещё нравится слышать, как это звучит:       — Если я ещё хоть раз услышу о том, что ты пытаешься склонить моего супруга к изменам любого вида и рода, у тебя будут проблемы, Бальдр.       Это случается меньше чем на половине обратного пути. Сидящие на заднем сиденье Бальдр с Фандралом переругиваются, раскидывая взаимные обвинения по всему салону так быстро и в таком количестве, что в какой-то момент становится сложно дышать. Локи себя не вынуждает. Он приоткрывает окно, через отражение в стекле видя, как Тор замечает это, как он поворачивает голову, как смотрит на него… Ничего не случается и все в полном порядке, конечно же. Никто не ругается. Драки не происходит. Тор просто называет прямо посреди чужого гомона имя Бальдра, и Фандрал не успевает поблагодарить его за поддержку среди всей рассыпанной ими с бетой ругани. Фандрал не успевает ничего вообще, а ещё давится словами, когда Тор выставляет запрет — Локи почти чувствует, как его сталь дрожит у него в руке.       Чувствует и не пытается ее успокоить, весь остаток пути просто наслаждаясь пространством воцаряющегося молчания.       Бальдр Тору в ответ лишь хмыкает. Конечно же, после того, как сбрасывает все свое оцепенение. Конечно же, после того, как вздергивает подбородок. Локи загадывать не собирается уж точно, только и ночь спустя, чувствуя прямо сейчас, как Тор неспешно проходится кончиками собственных пальцев по его плечу вверх и вниз, он почему-то все ещё думает: Бальдр больше не сделает этого. Может притворяться глупым сколь угодно долго, может быть вопиюще наглым или манерным, но предупреждение, которым Тор стреляет в него нарочно мимо и специально слишком близко к голове, оказывается считано мгновенно.       Оно точно становится причиной того, почему в итоге Локи оказывается из собственной спальни буквально изгнан — то ли в отместку, то ли ради уравнивания счета.       — Да, ещё две минуты назад. Там был всего лишь один абзац, Тор, — он смаргивает и придает своему голосу столько насмешливости, сколько получается. Звучит наигранно. Звучит слишком уж лживо. Тор, правда, ничего так и не спрашивает, а ещё не поддевает его в ответ. Он просто переворачивает страницу книги, которую, вероятно, действительно читает — Локи не помнит ни смысла, ни единой строчи из тех, что были на всех прошедших страницах. Он бежит по ним глазами, чтобы только не дразнить собственный напряженный взгляд: его ладонь лежит у Тора на животе, прямо поверх кожи и диафрагмы, пальцы почти задевают, поглаживают и временами будто нетерпеливо постукивают нижние правые ребра, пока под его ухом стучит сердце. В этом нет ни романтики, ни патетики, ничего вовсе, но этот мерный бой набатом гремит у Локи в ушах, создавая фон для всего того чужого крика, что ему все никак не удается вышвырнуть из собственной головы.       Драки так и не случается. Тор отмалчивается, переворачивает все-таки страницу, а ещё не останавливается в собственных движениях — его вольная рука, кисть которой кто-то когда-то случайно забыл перерубить, все продолжает, и продолжает, и продолжает поглаживать Локи по плечу. Траектория известна и проста. Вначале вниз, на два пальчиковых шага дальше края рукава футболки, а после вновь наверх. Без резких движений, с постоянным прикосновением хоть через ткань, хоть кожей к коже. И так до плеча, а после вновь вниз и… Сотни способов и тысячи вероятных чужих движений проносятся у Локи перед глазами со слишком медленной скоростью, чтобы их можно было не заметить. Тор хватает его за горло, Тор выкручивает ему руки, Тор зажимает ему рот и случается то самое страшное, что можно пережить, только совсем не всегда. Некоторые от такого умирают.       Локи не знает их по именам. Но Локи видел их лица. Их Локи видел — в лицо и лицом к лицу.       Каждое изображение чужих действий отказывается накладываться поверх реальности и сбоит, будто текстуры в компьютерной игре с поганым базовым кодом. В такие Локи не играл никогда и точно не собирается. Он слишком занят тем прохождением, над которым старается прямо сейчас и всё свои последние годы. А Тор говорит: ему здесь не место. И это звучит так жестоко, как невозможно было даже представить.       Локи знал, что он монстр и был готов. Но к подобному — все же не был.       Потому ли что Тор все же говорил языком фактов, а может и по любой другой возможной причине — они все начинались от самого горизонта и где-то с того места, в котором самому Локи была необходима иллюзия безопасности, а ещё иллюзия того, что когда-нибудь отец и братья оставят его в покое. Случиться этого уже не могло точно. Круг сужался медленно и методично прямо в него на глазах. Вначале они забрали Брока, лишь после, уже выпустив его, отзвонились Тору — они все продолжали и продолжали окружать в собственной жажде добычи, и денег, и, конечно же, крови.       У Локи должна была появиться хотя бы единая мысль, что Тор струсит и даст заднюю, но она так и не появилась. Вместо нее прозвучал крик, а ещё Тор почти врезал ему феромоном.       Но отнюдь не потому что хотел от него чего-то или просто желал насладиться его омежьим мучением, что всегда было у альф в ходу.       — За что из всей произнесенной вчера хуйни мне нужно извиниться? — Тор не переворачивает ни единой новой страницы, будто бы признаваясь, что и сам читает вряд ли. Это определенно уравнивает их положение, пускай и является лишь мелкой, случайной догадкой самого Локи. Он не знает вовсе, как долго они уже лежат так. Полчаса или немного меньше, а может и много больше — из-за окна в спальню льется яркий, сияющий от всего навалившего снега свет. Около полудня у них должен быть вылет назад в Бухарест, после несколько часовой перелёт, возвращение и крайний вечер иллюзии отдыха перед мелким, словно бы последним, предновогодним броском. Будет ли отдыхать Тор на классических выходных, следующих за Новым годом, Локи не знает и не будет об этом спрашивать. В полдень первого января он вновь будет в главном центре Regeneratio, а может в каком-то другом, если там будет необходимо его присутствие. Пара встреченных им омег привычно удивятся его исполнительности, кто-то принесёт ему какой-нибудь подарок, сделанный собственными руками на одном из кружков, нацеленных на отвлечение и снижение уровня стресса через ручную работу. Быть может, это будет картина, какой-нибудь рисунок, но много вероятнее кто-нибудь в качестве сомнительного подарка у него точно спросит: как же там его супруг-альфа?       Но никто не спросит, как он мог отпустить его первого января на работу. Никто не произнесет ни единого слова: альфы жаждут омежьего мучения и имеют привилегию безграничной власти.       Тор спрашивает, а ещё вряд ли читает. Быть может, чувствует что-то, но Локи отказывается ставить на это даже мысленно, потому что его притворство очень хорошего качества. Без единого лишнего слова он приходит в его спальню этой ночью — не так, как ночи и вечера до этого. Теперь это вынуждено. Сейчас это необходимо, потому что у них есть роли, а ещё потому что Бальдр занимает его постель и всю его комнату. Локи не успокаивает его тем, что они не трахаются громко, а ещё не рассказывает ему о том, что они вообще не трахаются. Локи переживает тридцать секунд вопиющего возмущения, что выделяет себе, а после просто натягивает назад свое притворство.       Оно необходимо ему ничуть не в меньшей степени, чем факт его присутствия в постели его фиктивного супруга. Только ничего ведь не происходит. Драки не случается, как не случается и конфликта. Замерев посреди номера Фандрала, Локи чувствует, как напряжение копится вокруг него чужим стальным феромоном, а ещё чувствует, как оно вздрагивает в пространстве — Тор почти бьет его. Тор прочти срывается, почти кидается на него собственным ароматом, на словах Локи о том, что он не смог бы сделать ничего… Впервые, пожалуй, Локи не желает задеть его нарочно или специально. Он действительно пытается объяснить ему. Он пытается ему рассказать, только рассказ тот не складывается, потому что любое лишнее слово может обнажить дорогостоящую правду: его кровь может заменить любое ядерное оружие.       Его кровь именно такова и он знает не понаслышке, что существуют и другие. Подобные ему самому. Подобные Лаувейю. Тот альфа, Марк, являлся одним из них тоже и Локи никогда не смог бы объяснить этого Тору ни единым юрким, косвенным словом. Не смог бы рассказать ни об опасности, ни даже о собственных подозрениях… У Тора феромон определенно был сильный. И Тор определенно точно хорошо его контролировал.       Но этого не было и не могло бы достаточно в сравнении с такими, как Марк. В сравнении с атакующими.       От его голоса, неожиданно звучащего глубокой, спокойной и твердой интонацией, у омеги на затылке собирается толпа мурашек. Он так и не ставит на то, что Тор мог бы догадаться, только делать какую-либо ставку уже слишком поздно, потому что Тор задаёт вопрос. Точно так же, как делал это прошлым вечером, когда… Это был конфликт и это была настоящая драка. Ни единожды в собственной жизни Локи не сталкивался с настолько сильной агрессией, направленной в его сторону, но не на него именно. Ее суть, суть этой агрессии, этой взбешённости, появилась собственным призраком первой в его мыслях, но Локи не посмел позволить себе дать ей место. Чего бы Тор ни желал, чего бы Тор ни хотел от него — ему было необходимо привыкнуть, что он не получит этого. Ни силой, ни уговорами, ни любыми возможными методами и способами он не получит этого, если Локи не пожелает сам ему это дать.       Именно за этим омега пытался спрятаться безуспешно и определенно намеренно. Тор желал, чтобы он старался лучше, чтобы они ебались, как во всех бульварных, сексистских романах, написанных исключительно для омежьей аудитории, а ещё Тор точно желал, чтобы Локи был кем угодно другим и… То, насколько сильно Тору было срать на это, было почти возмутительным. Верить ему не хотелось, но не поверить было просто невозможно. В его злобу, в эту напряженную дрожь его феромона. Стоя прямо напротив него и держа стальной хваткой себя самого, тонущего в ужасе и лживом непонимании, Локи не собирался ни предполагать, ни строить догадок — Тор должен был ударить его феромоном, Тор должен был обнажить всю свою собственную суть.       Вместо всего этого Тор просто сказал: он не желает видеть, как Локи умирает в том мире, где пытается выбить для себя не место, просто новый глоток свежего воздуха.       Много раньше, чем прозвучало это слово, жестокое, болезненное и беспринципное, его феромон замер. Стоило Локи пригрозить, стоило ему только одернуть Тора и швырнуть ему в лицо реальность, где он почти посмел опуститься ниже даже Фандрала со всем его пьянством и буйством, как альфий феромон тут же вздрогнул. Он вряд ли сделал это на удачу Локи, но, впрочем, именно так — Локи не посмел бы ударить в ответ. Даже если Тор действительно был одним из них, даже если он смог бы выдержать и ответный удар, и их противостояние.       Локи не собирался проверять этого.       Потому что с обратной стороны, с той, где Тор был просто альфой с сильным, хорошо контролируемым феромоном, он мог умереть от любой, даже минимальной атаки.       И в этом, вероятно, было что-то схожее в них обоих. В том, как они действительно хотели видеть друг друга живыми и здоровыми, как минимум, но, впрочем, здесь же была кардинальная разница. Локи просто выбирал жертву вместо спасения за счет чужой жизни. Тор — просто потребовал от него согласия.       Тор просто потребовал от него и Локи не собирался соглашаться никогда вовсе, но согласился. Когда было сказано крайнее, слишком честное слово, а все же много раньше: в тот миг, где он одернул Тора и всю дрожь его феромона. И тот феромон вывернулся наизнанку, растеряв весь собственный металлический привкус, набившийся у Локи в горле, у самого корня языка. Под носом запахло выпечкой, и бережностью, и безопасностью, которых не было видно ни в лице Тора, ни в его жестах, ни в движениях. Тор был зол и скалился, язвил, а ещё говорил что-то, точно говорил что-то вновь и вновь.       Локи слышал его точно и даже что-то запомнил. Но думать мог лишь только об том, как чужой феромон, что был развернут будто бы против него все долгие минуты их ругани, обернулся правдой и честностью, и большим, слишком громадным в собственной морали переживанием. Тор просто не желал, чтобы Локи пал той жертвой, которой выбирал становиться вновь и вновь, чтобы никому не навредить.       Вот чего Тор хотел от него. Не чтобы Локи разбирался быстрее со всем, что было его частью, не чтобы они трахались, как во всех бульварных романах для омег, не чтобы… Что угодно. Что только могло прийти в голову. Тору на это было охуеть как сильно срать и ему не нужно было это. Все, в чем он нуждался: чтобы Локи звонил, если случится херня. Чтобы Локи дал ему, тому, кто был альфой, тому, кто жил в мире, выстроенном для него, возможность разобраться. И, вероятно, он просто не желал чувствовать себя виноватым, а ещё нуждался в том, чтобы выгладить собственное эго по шерстке очередной победой — Локи желал бы мыслить так, но больше не мог.       После того, как увидел эту потребность в чужих глазах, умоляющих его чужим голосом — дать ему выполнить много больше, чем было заявлено в заключенном договоре. Дать ему обеспечить будто бы настоящую, будто бы вовсе не иллюзорную безопасность.       — Ни за что, — омега пожимает плечом, слишком поздно понимая, что именно этим движением сгоняет прочь чужое прикосновение. Это ощущается немного неприятно. Не критично, конечно. Без этого можно жить, без этого жить вовсе не сложнее, чем обычно, только внутри все почему-то кратко, мелко замирает, а после заполняется большим, неосмысленным вопросом. Никого прогонять Локи не то чтобы не желает — он не видит в этом необходимости. Тор притворяется или, быть может, действительно читает, сам Локи читает точно, не запоминая ни смысла, ни единого слова. В этом моменте хочется просто остаться и замереть. Не думать о том, какая суета начнётся после пробуждения Бальдра и Фандрала, не думать о возвращении назад в Бухарест. Просто лежать под теплым одеялом, слышать, как под ухом мерно и спокойно бьется сердце, что говорит исключительными, реальными фактами, а ещё чувствовать — всего его вещи при нем. И белье, и домашние штаны, и футболка. Где-то на полу у постели валяется толстовка и Локи точно помнит, как просыпался среди ночи, чтобы снять ее и избавиться от духоты и жара. Это почти не помогло, но и в тепле почти не было проблемы. Оно было убаюкивающим, тяжелящим веки и все пригревшееся у Тора под боком тело. Тор же был даже почти одет. Относительно и сомнительно, естественно, но по крайней мере он был в домашних штанах.       И он говорил языком фактов. И, лишь возможно, он действительно был одним из них…       — Мне стоит ждать повестки в суд? — прикосновение действительно сбегает, только сердцебиение у Локи под ухом не изменяет никому. Оно все ещё звучит, даже сквозь шорох того воздуха, который Тор вдыхает поглубже. Интонация не выдает его волнения, отдавая лишь серьезность и обязательность, а ещё напоминая — Локи действительно сказал это вчера. Где-то среди собственных попыток спрятаться, где-то среди всего настоящего собственного непонимания, какого черта на него сливают все это дерьмо, он правда сказал, что теперь вопрос о расторжении брачного договора стоит между ними достаточно остро, чтобы его ещё можно было пытаться проигнорировать. Лгать о том, что он пытался спровоцировать Тора, было бы глупо — в тот миг Локи сказал правду.       Вести дела с тем, кто прямо ему в лицо заявлял, что ему нет места здесь, было много дороже того, что Локи мог бы себе позволить.       Но вести дела с тем, кто буквально умолял его… Просто дать право исполнить чуть больше обязательств, чем было включено в их брачный договор. Дать ему, Тору, право, и ответственность, и возможность — на один-единственный входящий звонок.       Прикосновение так и не возвращается. Локи чуть морщит нос, вздыхает. Оно не нужно ему. Оно не изменит его жизнь и ничуть ее не улучшит. Но собственным призраком, оставшимся поверх его плеча, так и пахнет — удовольствием и спокойствием. Какой-то неспешностью, добыть которую бывает временами столь сложно во всей этой гонке за лучшей жизнью или жизнью просто. Тор спрашивает про суд и он чрезвычайно серьезен. Локи бы нужно поддеть его, создать интригу, а после посмеяться, но вместо всего этого он говорит просто и кратко:       — Нет, — собственная честность не вызывает смуты где-то внутри. Тор говорит языком фактов, а ещё орет на него посреди номера Фандрала, но отнюдь не ради того, чтобы причинить вред и насладиться, а ещё не ради того, чтобы стребовать с Локи что-то непомерной дороговизны. Он определенно заслуживает ее, эту простую, банальную честность, которую Локи отдает ему. Извиняться за слова о расторжении договора он, конечно же, не станет. Он, в принципе и пожалуй, сделает все, что будет в его силах, чтобы они никогда больше не возвращались к тому разговору, что настиг их вчера — это было не нужно. А ещё было чрезвычайно волнительно.       Где-то в том мгновении, когда Тор оказался близко. Он пах выпечкой и свободой. Пока его лицо искажалось десятком переживаний, а после было поражено насмерть странной, не имеющей права на существование беспомощностью, он все пах, и пах, и пах этой нелепой, никчемной выпечкой. Пах и шептал, обнимая его ладонями за лицо без попытки стиснуть, схватить, удержать и захватить всю ту власть, которую ему никто никогда бы не отдал. Где-то вот в этом моменте все стало слишком волнительно — неожиданно понятно, с резко настигнувшей Локи прозрачностью и легкой щекоткой изнутри кадыка. Ему захотелось рассмеяться, громко и с ужасающей саркастичностью от того, насколько нелеп был весь их разговор, но удалось только мелко улыбнуться.       Ещё удалось — не посметь потянуться вперёд и не посметь поцеловать.       — Ладно, — Тор растягивает несколько мгновений тишины собственными невидимыми руками, а после просто соглашается. Не спрашивает ничего и ни о чем. Никак происходящего вообще не комментирует. Локи чувствует, как его плечо сдвигается где-то позади его головы, и успевает напрячься, только всем оказывается чрезвычайно сильно на его напряжение плевать: кончики альфьих пальцев прикасаются к его плечу и вновь бегут по нему до края рукава футболки и на два пальчиковых шага ниже. Прикосновение кожей к коже вызывает волну удовольствия, потому что руки у Тора теплые, неспешные, а ещё… Он так и не бьет его, и это к чертям собачьим оказывается даже не самым важным из всего произошедшего. Локи поджимает губы и прячет тот смешок, что желает вырваться меж них. Ему вспоминается Сигюн, но отнюдь не тот, что уже знаком ему, как лжец и предатель. Нет-нет, ему вспоминается тот Сигюн, который сопровождает его в конце августа на первую встречу с новым альфой. А за две недели до этого звонит ему и говорит: не получится. Они не найдут. Дело труба, очень жаль, фирма обанкротилась.       Все же находят. Много больше того, что Локи мог бы даже попробовать пожелать — язык фактов Тора выглядит настолько привлекательно, что он позволяет себе откликнуться легким и спокойным:       — Ладно… — просто слово, почти междометие или вроде того. Он не знает и не разбирается, а ещё отказывается и дальше притворяться, что правда что-то читает. Удивления, правда, не чувствует, когда Тор опускает книгу себе на живот. Не закрывает, конечно, слишком хорошо зная, насколько необходимы бывают пути к отступлению, но опускает и отпускает удерживаемый пальцами свободной руки край твердой обложки. Пара непослушных страниц перелистываются сами собой. Просто так. Просто потому что они так могут. И это почему-то заставляет Локи все же задуматься о том, что не приведет его никогда ни к чему хорошему.       Тор жестокое чудовище и монстр. Он причиняет ему боль, он насилует его, он желает видеть его мучения и… Блять, он сраный альфа и он опускается перед ним на колени, чтобы ему отсосать. Локи определенно точно не собирается думать о том, что это было приятно, потому что это было страшно. И страшно было намного больше. Бесконечный, тяжелый и душный ужас с мелкими проблесками света удовольствия, за которыми не следует боль. Эта сказка была слишком хороша, чтобы в нее можно было поверить.       И Локи не верил. Не собирался даже. Но глядя на то, как Тор переносит собственную ладонь к себе на диафрагму, будто собираясь опустить поверх его, не думать уже не получалось: если Тор мог целовать его, значит он мог тоже. Гипотетически. Теоретически. Вероятно. Возможно. И определенно точно немыслимо, вот как все это ощущалось, но в момент прошедшего вечера этот вопрос был поставлен ничуть не менее остро, чем вопрос с расторжением брачного договора: в тот миг, когда все стало прозрачно и понятно.       В тот миг, когда Тор оказался слишком близко, взял его лицо в собственные ладони. А после сказал: он не желает видеть, как Локи становится жертвой его мира.       В этот момент в его глазах, в его феромоне, в нем во всем было что-то такое неуловимое, что-то слишком важное. Локи не смог дать этому названия ни тогда, не мог и до сих пор. Это просто было, он же просто почувствовал — потянуться вперёд, опустить ладонь на чужое плечо, а после прикрыть глаза. Почти так же, как тогда, на балконе во время их фиктивной свадьбы, но с намного большей вероятностью отсутствия жестокости под конец и с меньшим количеством ужаса. С большей внимательностью. С ощущением этого самого языка фактов поверх собственного.       Он не сделал этого и не собирался делать никогда, а ещё собирался лгать себе до конца собственной жизни — Тор, орущий на него за отказ от безопасности, точно не выглядел, как тот, кого Локи хотел бы поцеловать. Не ради патетики вовсе, но точно чтобы выразить собственное, отказывающееся ложиться на язык слово. Чтобы высказать благодарность. И чтобы высказать согласие.       А ещё — будто утешить.       Чужую хмурую, умоляющую складку меж бровей и этот феромон, обернувшийся защищающим резко и быстро, стоило только Тору понять, что происходит. Локи не знал вовсе, сделал ли альфа это специально. Локи не знал, было ли это уловкой, ложью и фикцией, чертовой манипуляцией, желающей заполучить его неукоснительное доверие и всю власть над ним. Локи не знал и даже думал, только ни единая его мысль, уже паникующая и объятая ужасом прямо сейчас, не могла пробиться сквозь тот образ, что был перед глазами — Тор орал на него с такой яростью, какой позавидовал бы определенно и Видар.       Тор орал, но не требовал от него ничего. Ни послушания, ни большей скорости, торопливости в адаптации, ни разрешения забраться в его, Локи, нутро и сменить настройки на те, «нормальные», что якобы должны были быть у каждого омеги. Слушаться альфу, заглядывать альфе в рот и под альфу стелиться. Покоряться, опускать глаза в пол, соглашаться на клетку и отсутствие любой возможной свободы. Тору было так сильно насрать на все это, а ещё он говорил языком фактов.       И тот определенно не был единственным, который Локи знал, но точно был решающим.       — Так значит… — это убьет его, уничтожит, сожжет и никто вовсе не станет развеивать его прах по ветру. В животе все скручивается в жестокий, почти физически болезненный узел — Локи отказывается от каждой попытки соврать себе, что это как-то связано с голодом. Пока прикосновение чужих пальцев все так и бежит по его плечу, не меняя траектории, другая ладонь Тора опускается не поверх его собственной, но рядом. Он точно слышит его, ни один из них уже не притворяется, что хоть кто-то в этой спальне читает ту самую бесполезную книгу, а ещё Локи говорит. Так, будто они только что обсуждали именно это, так, будто это что-то нормальное, что-то, о чем говорить совершенно точно безопасно. Он говорит и медлит, опуская глаза к собственной руке. Та лежит ладонью у Тора на диафрагме, пока Тор шкодливо и явно от скуки пихает его указательный палец своим. Нелепость. Бальдр просит их не трахаться слишком громко, но никогда не узнает, что происходит на самом деле. Ни о том, как Тор орет на него и почти бьет его феромоном, ни о том, как за недели до этого Локи портит какое-то подобие секса и начинает рыдать в его руках. Все то, что должно было быть разрушено и мертво, все то, что должно было быть покрыто хотя бы этими уродскими, черными гематомами, вроде как живо. И все же умрет вот-вот, потому что Локи интересуется совершенно обыденно: — Я могу целовать тебя тоже?       Тор пихает его палец вновь и притворяется, что не вздрагивает. Он хороший лжец — слишком хороший и слишком профессиональный, но, впрочем, Локи никогда не сможет отстать от него в этом. Именно в этом Локи точно впереди, потому что удерживает интонацию спокойной, лаконичной и твердой. Он не вздыхает, не дергается. Ему удается даже не позволить себе впиться напрягшимися пальцами в чужую теплую, плотную кожу — ладонь напрягается все равно и все равно каменеет.       В сравнении с Тором, который продолжает и дышать, и двигаться, и поглаживать его по плечу кончиками пальцев, Локи чувствует себя почти идиотом. Но так и не позволяет себе: ни закрыть глаза, ни подняться и уйти прочь к чертям, уйти так далеко, как у него только получится… Побег прямо сейчас обнажит его слабость лишь сильнее, чем слова уже обнажили тупость. И признание? Его не было. И ничего не поменялось. Тор не был нужен ему нигде и ни в единой из вариаций реальности, кроме строчек их брачного договора. Лживая безопасность. Иллюзорная защита.       В августе Сигюн сказал, что у него голяк и что ни единый альфа не согласится, но имел в виду строчку о чувствах и симпатии. Пока Локи думал о силе, о мощи, о всех тех качествах, что могли бы быть равными Лаувейю и всей его шайке государственных насильников, Сигюн говорил о любви.       Тор сказал:       — Да, почему нет… Если ты хочешь, — он звучит всё также спокойно и почти не стесненно даже. Локи перебарывает желание передернуть плечами. Он перебарывает его, он остается на месте и никуда не бежит — лишь благодаря ощутимому физическому усилию. В животе все продолжает скручивать, пока голова заполняется почти под завязку ожиданием жестокости и угрозы. Эта спальня — территория Тора, территория альфы; и он может сделать что угодно, он может сделать все, что пожелает. Локи не забывает об этом ни на единый миг из существующих, только чувствует неожиданно где-то снаружи плотного кома напряжения и ужаса, как Тор вновь трется щекой у макушку его головы. Что-то чешется у него вряд ли, неугомонные пальцы больше не пинают пальцы самого Локи самыми кончиками, а ещё успокаивается вся ладонь.       Но сверху его собственной так и не ложится, укладываясь просто рядом, чуть выше книги, развалившейся собственными страницами где-то у Тора на животе.       — Ладно, — именно это почему-то возвращает назад. Локи смотрит на книгу, рассматривает чужую ладонь… Руки у Тора красивые все еще, а еще опасные, только почему-то не сейчас. Вот через минуту, через две, а после будет только боль и крик, на который никто не придет. Это происходит именно так. Локи помнит об этом тоже и не забывается. Локи помнит — Тор опускается перед ним на колени и насилует его, но нет, все же нет, что бы там ни пыталось омеге подсунуть его собственное сознание. Все выходит не так уж плохо. Вряд ли настолько хорошо, как теперь получается у него самого после всего того домашнего задания по мастурбации, что он получил от Стивена — тот вряд ли настаивал, но Локи мог быть чрезвычайно упрям, когда желал оказаться правым. Стать таковым у него вроде вышло, а вроде и нет. Последняя его дрочка вроде даже не завершилась слезами, и можно было даже помыслить, что он просто подготовился к минету от самого альфы, но это было нелепостью.       Он ни к чему не готовился, потому что ничего хорошего не ждал, а к злу подготовиться было просто невозможно.       — Не попробуешь? — уткнувшись губами куда-то ему в волосы, Тор бормочет будто бы прямо ему в голову. Тор спрашивает. И вряд ли давит именно так, как Локи хотел бы, чтобы он давил вчера. Если бы давил, все было бы намного проще. Что расторгнуть брачный договор, что причислить его к той самой категории, с двадцати двух до тридцати двух, плюс-минус. Лживые, наглые, бестолковые… И точно не имеют ни единого понятия, что такое уважение или этикет. Тор имеет — вроде и это, вроде и само поднебесье. А ещё спрашивает, не настаивая и не пытаясь доказать, что секс с ним в любых возможных вариациях никогда и вот прямо сейчас не будет вызывать больше ужаса, чем удовольствия.       Не то чтобы, конечно, Локи может прямо согласиться хотя бы с самим собой, что какое-то удовольствие там вообще может быть. Но отнюдь не по единой этой причине говорит:       — Обойдусь… — чуть саркастично, с легким отзвуком пренебрежения и нотой преувеличенной скуки. Он не вздрагивает, он не выдает ни единым движением того ожидания, которое дрожит внутри от неумолимо приближающегося возмездия. Ужас нашептывает слишком громко — оно свершится, оно точно будет и спрятаться от него не получиться. Отбиться не выйдет тоже, потому что у них брачный контракт, потому что он нужен Локи, он Локи необходим, а еще потому что… Тор фыркает почти смешливо и перебивает этим звуком каждую его мысль с такой вопиющей наглостью, что те впадают в ступор. Затыкаются. Им в ответ звучит простое и лаконичное:       — Ладно, — только вместо мягкости интонации Локи слышит рокот. Чуть самодовольный, чуть обрадованный. Тор принимает его отказ как что-то нормальное, будто само собой разумеющееся, в то время как его рука, находящаяся слишком близко к шее самого Локи, не имеет к ней ни единого интереса. Пальцы бегут все тем же путем: вначале вниз, на два мелких шага ниже края рукава футболки, а после вверх и назад. Одинаковая траектория, одинаковые ситуации, одинаковые факты… Локи хочется поднять голову и заглянуть ему в глаза. Прищуриться требовательно, внимательно сквозь весь собственный ужас и страх. Вглядеться. Разыскать правду, потому что в эту, предлагаемую ему, поверить нет ни единой возможности. Ни в мерное биение чужого сердца у него под ухом, ни в этот рокот… Звук уважения выглаживает Тору язык, прокатываясь по нему, а после выглаживает и самого Локи где-то между лопаток, вынуждая и заставляя покрыться мелкими, бессовестными мурашками. Драки так и не случается. Тор говорит: — Фан сказал вчера, что втюрился в Бальдра. Тот его послал на группы анонимных алкоголиков и теперь он не пьет, сохнет по твоему брату и по виски.       Локи ожидает от него чего угодно, но точно не этого. Не слов о других, не слов о чем-то отвлеченном — Тор произносит именно это. Пока Локи открывается слишком сильно, пока раскрывает собственное нутро, буквально вспарывая себе грудину собственным же непозволительным, ужасным и слишком опасным вопросом, Тор принимает его к сведению и рассказывает ему о Фандрале. Представить себе большей чуши у Локи не получается, пускай он и действительно старается.       Не в плане Фандрала, конечно. С Фандралом ему все понятно уже и так. Группы анонимных алкоголиков, чтобы утешить собственное чувство вероятной и гипотетической вины, но вероятнее, чтобы просто выторговать за алкогольное воздержание очередной секс у Бальдра. Его внимание, его присутствие… Власть над ним — определено.       Потому что Фандрал альфа. И потому что есть вещи, которые статичны, не зависимо от обстоятельств.       — Да, Бальдр тоже говорил… — задумчиво поджав губы, Локи постукивает кончиками сведенных напряжением пальцев по коже Тора, чтобы хоть как-то размять их, а ещё двигает ногой. Стопа — конечно же, как же может быть иначе в его сраном мире, — задевает голую лодыжку Тора, большой палец случайно цепляется за край его пижамных штанов. Локи не замирает все ещё, потому что ему нельзя ни при каких обстоятельствах показывать происходящего, только ничего так и не происходит. Тор даже не двигается. Тор вообще ничего не делает. Только гладит его по плечу, а ещё живот почёсывает. Вот прямо сейчас, прямо в это мгновение он почёсывает живот и Локи вновь бросает собственный взгляд к его кисти. Вряд ли случайно вспоминает, как это рука обнимала его за бедро вчера вечером, перед выездом. Было страшно, но насилия как такового будто и не было. Ему точно нужно было обсудить это со Стивеном по возвращении. Сейчас же нужно было лгать, и лгать, и лгать. Медля и всеми силами пытаясь перестроить собственные мысли в сторону новой темы их разговора, Локи интересуется задумчиво: — Ты сказал Фандралу, что Баль просто забавляется?       Он понимает, что это звучит грубовато, только после того, как затихает вопросительная интонация. Мелко, чуть недовольно щелкает кончиком языка о собственное небо — Тор, конечно же, знает, как он относится к Фандралу и прятать это было бы глупо, но грубить все равно не хотелось. Во избежание ругани, во избежание окончания этого странного, непропорционально тихого и мирного утра. Драки так и не случается, только он ведь спрашивает — признается: Тора хочется поцеловать. Не сейчас и вряд ли через пять минут, но вчера хотелось. В ответ на то страдание, в котором изогнулись его брови и исказилось все его лицо. В ответ на вывернувшийся на изнанку феромон. Он будто бы кричал тоже, подобно собственному владельцу, только кричал отнюдь не на Локи.       Просто орал в пустоту и в пространство номера Фандрала: не навредить, не навредить, не навредить, не… Драки так и не случается. Ни вчера. Ни сегодня. В грудине ещё не скребет, но через полчаса точно будет — ему необходимо к Стивену. Не ради просьбы объяснить и не ради мольбы рассказать. Ему нужно к Стивену, чтобы просто спросить: какого хуя и когда Тор прекратит лгать настолько качественно. Когда это все, тревожное в каждом собственном мгновении и в каждом же ужасающее отстроченной жестокостью, просто закончится. И когда начнётся то, что более привычно.       Железная хватка на горле.       Никто не снимет кольцо и ладонь сожмется в кулак.       Бровь будет рассечена, но много раньше губа — будто слюны в качестве смазки недостаточно, но, впрочем, именно так.       Плечо останется вывихнутым на будущий век.       И крик…       Локи смаргивает быстро и резко дергает головой, теперь уже лишь по удаче не ударяя Тора в подбородок. Тот замечает, опускает ему ладонь на плечо защищающим жестом — это движение выглядит будто автоматическое. Будто оно может быть только таким. Будто оно, блять, правильное! Локи удерживает желание скривиться где-то внутри себя и все же сбегает, медленно откатываясь в сторону по постели. Тор не держит, а ещё игнорирует всю минимальную грубость его вопроса. Тор говорит:       — Ага. Он сказал, что понимает это, но у них якобы есть что-то общее. Черт его знает… — Локи на него не смотрит, но слышит, как с легким стоном Тор потягивается. Сладко, пускай уже и не сонно. Будто большой хищный зверь, что полностью удовлетворён, а ещё… Он не пахнет. Уже завалившись на собственную подушку и пытаясь ладонями стереть с собственного лица резко вскинувшиеся воспоминания, что сидят много глубже, чем можно было бы дотянуться, Локи понимает: Тор не пахнет. Он не возбужден, он не зол, он простой и обычный и он не пахнет ничем вовсе. Он не пахнет угрозой — вот что является самым важным. Замерев, Локи медленно, неверяще отнимает руки от лица и все же поворачивает голову. Тор зевает, потирает чуть щетинистую щеку. Он действительно спокоен. Как сраная, блять, безветренная бухта или любая другая умиротворенная чертовщина — омеге в голову не приходит ни единого сравнения. Понять, правда, бесит его чужое гранитное спокойствие или вызывает уважение, у Локи так и не получается. Тор говорит, протирая уголки глаз от сора: — У Фана такого никогда не было. Влюбленности, этой всей романтики и так далее… Сколько его знаю, он всегда был ищущим свой идеал и на меньшее не разменивался. А теперь скорее всего не отступится…       Пожав плечами, альфа закрывает книгу, лежащую у него на животе и отворачивается, дотягиваясь ею до тумбочки. Локи смотрит на его голое плечо, смотрит на то, как шея исходит жилами. Это просто движение. Любой человеческий организм на них всегда реагирует. Тор — не исключение. Хоть где-то, но все же. Локи — последний кретин с очевидно сломанным инстинктом выживания.       Потому что он смотрит. Потому что все ещё не бежит. Пока ставки растут слишком быстро, он оправдывается перед самим собой необходимостью брачного договора, в реальности же понимает прекрасно — Тор может нарушить его. И Тор, конечно же, лжет. А ещё, конечно же, говорит языком фактов: когда обнимает его лицо ладонями и выпрашивает, почти умоляет его просто согласиться.       На защиту. На приезд в любую точку мира по единому звонку. От него пахнет выпечкой, что связано со свободой слишком крепко, чтобы Локи мог хоть когда-нибудь отодрать их друг от друга. Или заставить себя самого… Сделать что? Он не знает. Взгляд случайно падает сам собой куда-то Тору за ухо. Там всегда пахнет сильнее всего, от Тора же пахло металлом и удовольствием — это было вчера, до того, как они выехали в отель. Это было вчера. Когда они целовались, когда Тор касался его кожи под тканью расстегнутой рубашки. Он не сделал ни единого движения в ту сторону, что была запретна. А ещё он пах… Локи не собирался лгать, что это было хорошо от начала и до конца. В этом вообще не было к чертям ничего хорошего. Но в единый миг, когда все остановилось по его просьбе, когда все просто замерло, ему удалось замереть тоже, а ещё позволить себе вдохнуть. Не вынуждено и вряд ли по неугомонному, будто бы обязательному желанию — из интереса. Что будет, если он вдохнет глубоко и звучно, так, что Тор услышит, что будет, если он тронет его шею губами тоже и…       За ухом пахнет сильнее всего, а ещё пахнет всегда. И Локи, уперевшись взглядом в это место, слишком уязвимое, укрытое теплой, золотистой кожей, чувствует, как его пальцы сжимают одеяло, пока интерес изнутри почти неслышно спрашивает: прямо сейчас, посреди этого все же возмутительного и раздражающего чужого спокойствия, прямо сейчас и прямо посреди отсутствия феромона, там ведь все ещё пахнет? За ухом… Там, где пахнет всегда…       — Это был Баль, — главное правило выживания гласит, что останавливаться нельзя. Нужно двигаться, нужно действовать, нужно обдумывать и принимать решения. Локи пытается сморгнуть наваждение, впиваясь пальцами в одеяло — он не двинется. Он не посмеет сделать это с самим собой. Он не посмеет ни податься вперёд, ни спросить, ни получить разрешение, ни… Обнюхать? Это вызывает интерес, но это же слишком опасно. Тор не поймёт, но точно придумает себе что-то, за что после Локи будет необходимо расплачиваться. Совсем как за минет, но явно не за него. По крайней мере — лишь пока нет. Сморгнуть не получается и поэтому он просто продолжает говорить, только теперь уже глядя прямо в глаза с непониманием обернувшемуся Тору: — Тот «омега», которого Фандрал искал. С нашей фиктивной свадьбы.       Тот самый «омега», что оставил у Фандрала собственное белье. Тот самый «омега», у которого никогда не было настолько нежного и приятного секса. Тот самый… Локи прикрывает глаза, понимая, что ему нужно сделать себе кофе, а ещё сходить в душ. Вернуться в тело из всех собственных затхлых, тяжелых от ужаса мыслей, из всех тех жестоких образов, что мелькают внутри его головы. Потому что личная жизнь Бальдра не изменится — у него есть Тим, а ещё сотни других, сменяемых быстро и незаметно. Фандрал станет одним из них и его могло бы быть даже жаль, — первая влюбленность в двадцать восемь и сразу в Бальдра выглядит, как насмешка мертвых богов, не иначе, — но ещё и на это чувство у Локи внутри просто не остается места.       Ему хочется забыть все, что происходило последние сутки. И он знает, что сделать этого не получится. Теперь ему придется разбираться с этим: и языком фактов Тора, и с собственным уже заданным вопросом о том, может ли он целовать Тора тоже. Если вдруг возникнет такая необходимость, но на самом деле если вдруг ему захочется.       Если вдруг ему правда захочется — вновь вернуться в далекое прошлое и вспомнить на очередном, не слишком живучем примере, как много омеги платят за доверие альфам. Или просто за собственное существование.       — Серьезно? — Тор звучит удивленно, и Локи открывает глаза, чтобы просто не застаиваться. Двигаться, двигаться, двигаться — лгать. Тор действительно звучит, а ещё выглядит. Его глаза расширяются, губы вздрагивают, будто сомневаясь, смешно это или ужасно. Улыбки никому так и не отдают. Потянувшись ладонью к лицу, Тор потирает его с тяжелым, вряд ли посильным ему вздохом. Говорит все ещё неверяще: — Черт, какая чушь… Если так продолжится, они сгрызут друг друга раньше, чем начнётся весна.       — Хоть повеселимся… — его мозг выдает фразу и та, сформировавшись, соскальзывает с кончика его языка почти автоматически. Ничего веселого не будет и уже никогда. Потому что Тор лжет и его ложь искусна, она хороша, филигранна и почти восхитительна. Если бы Локи не нужно было вести с ним дела, он даже выказал бы ему собственное уважение за все это. За факты, за контроль над феромоном и за будто бы искренние речи, внушительные, сказанные громко и в лоб… Глядя на Тора и чувствуя, как страх перед будущей болью разрастается так, будто никогда не был ни объемен, ни широк, Локи мелко, лживо усмехается и просто продолжает играть собственную роль. План уже формируется в его голове. Не последний, вряд ли жестокий, но точно обличающий.       И Тор, опустив ладонь на постель, поднимает к нему глаза. Те у него голубые, красивые даже, как, впрочем, и он весь — обыденной, не напряжной красотой. Естественной, пожалуй. И слишком плотной, чтобы сквозь нее можно было разглядеть истинное лицо чудовища.       — Ага… — он усмехается тоже, качает головой. Но глаз так и не закрывает, все смотрит и смотрит в ответ. Он ничего не ждёт, Локи же ничего ему не даст. И ещё не знает, не может себе даже предположить, что через две минуты, когда они спустятся в гостиную, они найдут на разложенном диване и Бальдра, и Фандрала спящих в обнимку, будто это самое правильное из всего возможного и существующего в их личной, жестокой истории. Утро пройдёт в суматохе, легкой ругани между ними двумя и ровно напротив Баля, слишком яростно пытающегося притвориться, что это не он сбежал под негромкую возню их с Тором готовки на второй этаж так, будто ничего не случилось. Это ещё будет, но Локи пока не знает и не догадывается.       Он смотрит Тору в глаза ещё несколько секунд, думая только о том, что не собирается ждать и дальше ни всей обязательной жестокости, ни всей вопиющей боли. Он вынудит их прийти раньше. Он вынудит их, он заплатит непомерную цену, окажется убит, но все же ему станет спокойнее.       Без этого затапливающего ужаса пред ожиданием физической боли и прямо посреди реальности — привычно жесткой, вопиющей и уничтожающей. ~~~       Вечер в преддверии нового года наступает много быстрее, чем ему точно хотелось бы. Вся та громадная куча дел, что ждёт его на работе, оказывается почти в два раза меньше ожидаемой, но вместе с этим тридцать первое число настигает его: и отсроченным, но уже контролируемым ужасом, и обещанием жестокости, не поверить в которую больше не получается.       О собственном плане Локи Стивену так и не рассказывает. Всю единственную предновогоднюю сессию они тратят на обсуждение его мастурбации и ублюдства Тора. Стивен, конечно же, так это не называет, сам же Локи — называет лишь мысленно. А о плане не рассказывает, но отнюдь не по причине нехватки времени. Стивен все продолжает, и продолжает, и продолжает собственными словами возвращать его в какую-то ту реальность, где Тор слышит его, когда Локи просит помедлить, в ту реальность, где они спят вместе ночами и вся одежда омеги остается при нем.       Локи признается вслух даже, что эта реальность выглядит ужасающей в том, насколько она почти безмятежна. Даже при условии его рыданий. Даже при условии их с Тором ругани посреди отельного номера Фандрала. Даже при условии того сужающегося под руками Тюра и Бюлейста круга — о них Стивену Локи, конечно же, не рассказывает так же, как и о собственном плане. О настоящем, более реальном, чем все лживое антиублюдство Тора, положении дел, о дороговизне собственной крови… О десятках, сотнях других вещей, которые не могут касаться кого-либо ещё, кто существует за пределами территории, что к югу от четвертого сектора, за окружной. Локи умалчивает их во имя безопасности Стивена и во имя его долгой, счастливой жизни в положении беты. Когда Стивен спрашивает:       — Вас пугает то, что вы начинаете доверять Тору, не так ли, Локи? — Локи поджимает губы и отворачивается. Он удерживает внутри себя всю брань и весь мат, он удерживается весь от того, чтобы просто не послать Стивена нахуй, и все же делает это, когда отвечает твердо и честно: его пугает то, что реальность не меняется от того, как бы хорошо Тор ни лгал. Его пугает отстроченное ожидание боли, жестокости и насилия, и ни единое слово Стивена о том, что их может не быть, ему здесь не поможет.       Потому что он знает, как они выглядят — уже здесь Стивен спрашивает его, не хочет ли Локи обсудить это, обсудить то, что он знает, но поймать омегу в эту ловушку ему так и не удается. Локи пожимает плечами, отвечая, что просто работает с омегами, пострадавшими от рук альф. Локи просто пожимает плечами, вместо того, чтобы рассказать и о прошлом, и о собственном плане. Последнее не котируется вовсе в качестве темы для разговора, потому что он отлично и безошибочно понимает одну важную вещь.       Стивену это не понравится и он точно попробует отговорить его. Быть может, не напрямую, но попробует. Посеет зерно сомнения — непозволительное, никому вовсе не нужное. Это зерно в итоге лишь помешает. И ужас будет длиться до бесконечности, вряд ли переживет его течку, но оборвется реальной жестокостью так же, как обрывается и всегда.       Неожиданно и резко.       Вечер в преддверии нового года наступает почти также, пускай и растягивается в собственном приходе почти на неделю. По возвращении, ещё на посадочной полосе Фригг уже звонит Тору и уже приглашает их отпраздновать Новый год в особняке Одинсонов. Локи, конечно же, пытается отказаться — именно потому что у него есть план. Именно потому что собственного плана он боится ничуть не меньше, чем отсроченного в будущее насилия и первого удара. Ещё отказывается, потому что вначале действительно думает, что Фригг приглашает лишь Тора, потому что это семейный праздник, но Тор пресекает без единой стальной или жесткой интонации, когда говорит:       — Ты тоже моя семья, — и ему в ответ Бальдр умиленно улюлюкает откуда-то со своего сиденья, находящего напротив них. Фандрал просто отворачивается к иллюминатору и кривит губы. Фандрал знает, что все это ложь и фикция. Фандрал не забывает об этом точно. Как и сам Локи, что тянется к Тору, сидящему рядом, а после целует его в щеку и соглашается с милой, покладистой и почти тошнотворной улыбкой. Как и Тор, что берет его окольцованную ладонь в свою, а после целует пальцы. Они разыгрывают весь этот спектакль, конечно же, для Бальдра и Локи честно собирается после, уже вернувшись в поднебесье, ответить серьезно и по фактам: для него не составить сложности не мозолить Тору глаза и остаться в Новый год дома. Для него в этом празднике нет ничего семейного или чрезвычайно волшебного. Первого числа по утру он проснется, позавтракает, оденется и поедет на работу.       Что ему отвечает Тор, Локи так и не слышит. Локи вообще ничего из этого не произносит, потому что Бальдр напрашивается на «новогоднюю вечеринку» ещё на посадочной полосе. Тор не рассказывает ему о том, что в особняке его родителей Фандрал и почетный гость, и второй названный ребенок. Тор отлично притворяется, что не успел пригрозить бете где-то меньше чем за сутки до этого и на весь будущий век — ещё единый раз и у Бальдра будут проблемы. Ещё одно-единственное посягательство на территории Тора, и Бальдра некому будет защитить от его гнева.       В итоге Бальдр напрашивается, Тор соглашается, а Локи так и не уточняет. Лишь мысленно пожимает плечами, чуть печально кривя уголок губ на выходе из чужого личного самолёта — ему опять придется спать с Тором. Вероятно, так же придется целоваться с ним на глазах у всех, когда грянет новогодняя полночь. А ещё придется дарить подарок… Весь его план формируется окончательно ещё даже до того, как они садятся в тот самый, личный самолёт Тора, и отступаться от него Локи не собирается. Ставки растут с каждым новым днем, с каждой новой ссорой, а ещё с каждым новым разговором, он же идет им наперерез и ставит сам все ещё до того, как с него стребуют.       Он придумывает план. И держит ноги твёрдыми и прямыми, не позволяя коленям дрожать от ужаса пред величиной цены, которую он заплатит в любом случае. Потому что Тор может сколь угодно долго говорить языком фактов, но те никогда не смогут перевесить реальности.       А ещё — потому что Локи просто слишком быстро устает жить в постоянном ожидании жестокости и насилия. И просто сдвигает по времени встречу с ними собственноручно.       — Ты снова пялишься… — не поднимая глаз от бильярдного стола, Локи не меняет стойки и притворяется слишком хорошо, что он вовсе не напряжен. Предновогодний вечер перетекает в ночь много медленнее, чем пробегают все дни до этого. Все идет по плану, конечно же, только план тот, именно тот, принадлежит отнюдь не Локи. Он просыпается по утру, достаточно рано, чтобы успеть доехать до самого дальнего центра Regeneratio к часам формального открытия, и совершенно случайно находит Тора в кухне. Тот не спит, а они оба больше не спят вместе. Будто поднебесье обязывает вести себя именно так — в реальности Локи просто отказывается и дальше нервировать себя всеми теми переживаниями, что настигают его под утро, по пробуждении. В это утро он настигает Тора и получает вовсе не грозное и вряд ли предупреждение: в особняк Одинсонов в шести вечера ему придется ехать одному на такси. Тор, конечно же, приедет тоже, но у него бизнес, работа и никакой календарь государственных праздников ему в этом не указ. Локи понимает и соглашается, почти даже позволяя себе мысленное злорадство: если у него найдется время на сплетни вместе с Фриггом, это будет отличным новогодним подарком.       Время в итоге действительно находится, но маску влюблённого по уши супруга стянуть ни на мгновение не удается. На такую роскошь Локи и не рассчитывает. Приезжает же в реальности вовсе не один, пускай и действительно к шести. Напросившийся Бальдр получает свое реальное приглашение, оказывается душевно встречен всеми кроме, конечно же, всех — ему улыбается только Фригг, пока Альфёрд и Хеймдалл держатся учтиво вежливо.       Ещё ему улыбается Фандрал, но не получает в ответ ни единого взгляда даже. Его машину Баль замечает ещё на парковке. Локи не спрашивает, откуда он знает, как она выглядит. Локи не спрашивает и не отвечает ничем, кроме мелкого хмыканья, когда Баль говорит, пересекая подъездную дорожку и запахивая теплое зимнее пальто покрепче:       — Этот ублюдок тоже здесь… Ну, кто бы сомневался. Сраный мудила.       Фандрал и правда мудила, но не оценить его обходительности в общении с Фриггом и Альфердом у Локи не получается. В ожидании Тора они усаживаются в гостиной за разговором и легкими, почти безалкогольными коктейлями на добрый час. Фандрал не пьет из желания получить власть. Локи не пьет из принципа, но вовсе не из выживания.       Единственным и дополнительным, что он берет с собой помимо вещей для ночевки и подарков для всей четы Одинсонов, — и даже для Хеймдалля, формальности ради, — становится мелкая, оранжевая баночка с успокоительным. Никто так и не спрашивает его о том, как он мог позволить себе выкрасть ее из запасов медицинского кабинета в главном реабилитационном центре, потому что никто не знает.       О собственном плане Локи не рассказывает даже Стивену.       — Меня привлекают твои бедра… — Тор не отводит глаз и тоже не сдвигается с места, не отдавая кабинету собственного отца ни единого шороха чёрной костюмной ткани о себя саму. Он приезжает с опозданием на полтора часа и к тому моменту им всем чрезвычайно везет, что Бальдр ещё не настолько пьян, чтобы начать творить херню. Он весел, он забавен и легок, а ещё флиртует с Фандралом настолько бесстыдно, что в какой-то момент Фандрал действительно ведется. Локи просто пьет свой яблочный сок и старается не смотреть: ни на брата, слишком привычного в собственной манере поведения, ни на Фандрала, чья глупость явно протягивает собственные корни откуда-то из области простаты и мошонки.       Тор приезжает с опозданием на полтора часа и определенно точно не спасает его вовсе ни от беседы в гостиной, ни от всего этого мира альф, что был создан для альф. С его приездом они все перемещаются в ту же столовую, где уже были разве что несколько месяцев назад. В этот раз напротив Альферда садится он сам и это вызывает странное, непропорциональное чувство вывернутого наизнанку дежавю — оно ширится, ширится, ширится у Локи внутри на протяжении всего праздничного ужина, только так и не достигает какой-то странной, необходимой точки завершенности.       Альфёрд смотрит на него отнюдь не так, как смотрел на Лаувейя.       И все же собственным взглядом и расположением ровно напротив заставляет задуматься — был бы Локи так же легко вхож в этот дом и на эту территорию, если бы сидящие за столом знали, кто он такой на самом деле.       Никакой риторики и никакой риторичности в этом вопросе, конечно же, нет. Локи отвечает на него сам через полчаса после того, как они рассаживаются в столовой, глядит на то, как Тор пьет собственный виски, неспешно обсуждая с Фриггом их планы на летний отпуск. Бальдр подкидывает им новую страну в качестве хорошей, совершенно не сомнительной идеи каждые две минуты, но по крайней мере почти сразу перестает умиленно смотреть на то, как они с Тором держатся за руки где-то под столом. Ему это нравится определенно: все происходящее, их с Тором игра, их с Тором ложь и полное, почти священное незнание об их с Тором контракте.       Фриггу нравится тоже. Локи бы не смотрел на это, но суть всего вечера хранится именно здесь — он смотрит, он вглядывается, а ещё думает о том, как по приезде, уже показав Бальдру выделенную ему спальню, омега отводит Локи в другую. Они поднимаются на четвертый этаж, проходят по коридору, в котором меньше чем полтора месяца назад Видар пытался выжить его со свету и следом столкновение их с Тором феромонов чуть не лишило его рассудка, а после Фригг открывает дверь. Та самая спальня, что была завалена свадебными подарками, — ни единый из которых, помимо конвертов с деньгами, не был хоть сколько-нибудь хорош, к слову, — та самая спальня, в туалете которой он блевал и рыдал от ужаса и неистовой боли… Фригг приводит его сюда вновь и первым, что говорит, становится самое милосердное из всего, что Локи когда-либо слышал:       — Здесь будет ночевать Тор. Для тебя я попросил подготовить спальню ровно напротив, Локи.       Фригг говорит это, Фригг улыбается ему, а ещё обнимает его сам, когда Локи суматошно и смятенно пытается понять, какой набор благодарностей будет наиболее уместен. О том, что он рыдал здесь, Фригг знает вряд ли, а ещё вряд ли забывает про их с Тором брачный контракт и всю фиктивность их отношений, но все же выделяет им отдельные спальни и отдает Локи самое дорогое, что только может появиться в его жизни.       Фригг отдает ему выбор.       Не подозревая уж точно, что Локи всегда выбирает одно и то же во имя чужой сохранности или во имя правды — жертву.       — У тебя была почти неделя, Тор… Мог бы придумать что-нибудь новенькое, — его влажная от нервного пота ладонь оставляет на зеленом покрытии бильярдного стола почти неразличимые следы, пока интонация звучит привычно и выверено. Все то наносное и театральное остается в не столь далеком прошлом, как только они выходят из-за стола и покидают столовую. За две минуты до этого Тор спрашивает у отца, может ли он занять его кабинет для игры в бильярд, но ему в ответ смеется именно Фандрал. Смеется и говорит:       — Когда ты пьян, с тобой невозможно играть в бильярд, Тор. Уж прости, но я откажусь, — его интонация, интонация веселого балагура, не подходит ни к его трезвому выражению лица, ни к классическому, вопиюще дорогому — именно так называет его Баль еле слышным шепотом, когда Фандрал выходит из особняка вместе с Альфердом, чтобы встретить их у главного входа, — костюму. Факт его трезвости, конечно же, не уменьшает присутствия угрозы, но за ним Локи все же почти не следит.       И у него же так и не успевает спросить: почему? Почему Фандрал, как сам сказал, влюбляется именно в Бальдра или же почему с Тором совершенно невозможно играть в бильярд, когда он пьян — эти вещи разнятся кардинально, но по степени собственной важности являются чрезвычайно одинаковыми. Поэтому Локи так и не спрашивает. Даже когда Тор, чуть саркастично рассмеявшись, говорит:       — Я и не звал тебя, друг мой. Я хочу сыграть партию со своим супругом, — Тор выпивает три стакана виски и не отказывается от ужина. Тор держит его за руку на протяжении всего застолья, Тор переглядывается с ним время от времени и, конечно же, выглядит настолько влюбленным, что Локи бы потянуло блевать, если бы он наблюдал за этим со стороны. Ещё Тор хочет сыграть с ним в бильярд — потому что банально устает играть на публику, уж в этом Локи не сомневается. Только спросить у Фандрала что-либо омега все равно не успевает. Спрашивает сам Тор: — Отец?       Ещё за секунду до того, как он обращается к Альферду, Локи видит, как тот подбирается. Нескрываемая, почти суровая серьезность появляется на его лице, взгляд становится внимательным, почти требовательным. Альферд смотрит прямо на Тора почти не моргая, чуть склоняет голову на бок. Будто гнетущая, опасная тишина воцаряется за праздничным столом, но никто будто бы не замечает ее. Баль, наконец, прекращает нажираться и просит Фандрала налить ему воды из графина, Фригг с легким, невесомым, что рукава его новогодней светлой сорочки, смехом разрешает Тору все и сразу, а ещё не разменивается вовсе. Фандрал уже норовит пожелать самому Локи удачи, только вот… На протяжении всего вечера Локи смотрит слишком внимательно, чтобы не видеть и не замечать: как у Баля начинают подрагивать руки, когда они переступают порог особняка, внутри которого в одном из помещений или коридоров точно есть Фандрал, как Хеймдалл чуть более уважительно, чем в прошлый раз, глядит на самого Локи, как Фригг улыбается ему все столь же мягко и как в него всматривается Фандрал.       Почти так же внимательно, как в Бальдра, но совершенно иначе.       Локи смотрит, следит и ждёт, когда настанет нужный момент и когда он сможет просто сделать то, что должно. Без расчета на защиту, на помощь или на спасение — вопроса о том, выбирает ли он чужой особняк местом собственной казни, так и не становится, потому что Локи не выбирает. Он планирует сделать это в новогоднюю ночь, он планирует выдать это за подарок, а после, первого января, одевшись как можно более плотно и с наименьшим количеством участков голой кожи, планирует сбежать по утру на работу. Туда, где его встретит привычно саркастичный, не имеющий отпуска, но имеющий всю власть этого мира Рамлоу, туда, где у него есть уже чуть ли ни целое воиско из альф, что защищают омег за деньги, которые им платят. Туда, где никто у него ни в коем случае не спросит — как его супруг-альфа мог отпустить его на работу первого января…       И отвечать самое страшное, самое реальное Локи не придется: не отпустил — ему пришлось вытерпеть, а после сбежать.       Затянувшееся молчание действительно никто не замечает. Фандрал все-таки наливает Бальдру воды, Фригг окликает Хеймдалла по черт знает какой причине. Локи смотрит только на Альферда, прекрасно видя, каким взглядом тот одаривает собственного сына. Легкое удивление, сомнение и внимательный, слишком внимательный прищур. Просьба сыграть в бильярд вряд ли заслуживает его, как, впрочем, и Тор, только он даже не вздрагивает. Он смотрит в ответ, неспешно и неторопливо где-то под столом поглаживая большим пальцем костяшки ладони Локи.       И где-то в этот момент омега все же понимает окончательно самое важное из всего, что волнует его последние месяцы, с момента, как он знакомится с Тором — его сраная стойкость определенно пиздец как бесит. Намного сильнее, чем вызывает уважение.       Все заканчивается в итоге так же быстро, как и начинается. Альферд кивает, спрашивает без лишней суровости, помнит ли Тор, где лежат кии и шары, а после просто машет рукой куда-то в предположительную сторону собственного кабинета. На какое-то мгновение Локи даже чувствует, что все это привиделось ему, — на нервной почве, быть может, — потому что никто больше так ничего и не замечает. Кроме Тора? Определенно, но все же нет.       Тот выпускает его руку сразу же, как они покидают столовую, и просто ведет за собой на четвертый этаж особняка.       — Я не так много видел… Чтобы придумывать что-то новенькое, — пожав плечами, Тор точно широко и нахально скалится ему прямо в лицо, но Локи так на него и не смотрит. Из всех шаров, что были обозначены принадлежащими ему, на зеленой бархатной поверхности остается лишь два и они выглядят будто насмешка против полного отсутствия шаров Тора. Он забил их ещё ход назад и теперь почти даже успешно пытался загнать в лузу крайний, черный шар.       Но лишь почти — на удачу и радость самого Локи.       — Ты хотел сказать, «видел больше, чем должно»? Подбирай верные грамматические конструкции, пожалуйста, а то я не смогу понять тебя, — отступив одной ногой чуть в сторону, Локи приподнимает голову и все же ударяет концом кия по боку бильярдного шара. Тот, конечно же, оказывается загнан в лузу, и надо бы порадоваться, но сделать этого совершенно не получается: они снова играют на спор так, будто у Тора железные нервы, а у самого Локи есть в запасе ещё одна жизнь.       Ни того, ни другого у них, конечно же, нет. Тор, вон, пьян, у Локи с собой успокоительное, а впереди ещё целая ночь и проведут они ее… Проводят. Локи закроет глаза, набрешет и соврет, а ещё выпьет достаточно успокоительного, чтобы не подохнуть от ужаса. Подохнуть придется, конечно же, все равно, потому что Тор — альфа, а у таких омежье мучение всегда в ходу. Подохнуть придется, но зато после можно будет прийти к Стивену, широко оскалиться и, оттянув горловину водолазки, произнести: не «другой».       Ровно такой же поганый, мерзкий и жестокий, как и все остальные.       — Ну, во-первых, я не видел тебя голым, — даже не собираясь поднимать подбородок с собственных ладоней, уложенных на верхушку кия, Тор действительно смотрит именно так, как Локи предполагал: нагло, малость развязно и с ехидным оскалом. Ему бы стоило напомнить о том, что он пьян, но Локи только скептично вскидывает бровь, а после закатывает глаза. Прямо сейчас он не будет ни разбираться с этим, ни иметь с этим дел. Они доиграют, он выиграет, получит ответ на вопрос о том, что такого произошло за столом, прямо перед тем, как они вышли из-за него, а ещё лишит Тора поцелуя. Тор будет, конечно же, очень расстроен, но это изменится точно через час или два. Когда Локи нальет себе воды где-нибудь за опустевшим праздничным столом на первом этаже, а после закинет в рот две таблетки успокоительного.       И тогда все станет не хорошо, но точно будет правильно — привычно, жестоко и вопиюще болезненно.       — Это огорчает вас, мистер Одинсон? Вы хотите поговорить об этом? — приподняв кий, Локи берет в руку несуществующую ручку и заносит над несуществующим планшетом, почти идеально копируя эти движения у Стивена. Ради Тора он даже интонацию подбирает — вежливую, спокойную и доверительную. Благодарным зрителем Тор отнюдь не оказывается. Он фыркает смешливо, закатывает глаза, а после машет в его сторону легкой, развязной ладонью, предлагая вернуться к бильярдному столу. Последний загнанный в лузу шар принадлежит Локи и потому новый ход тоже за ним — Тор знает это, он не настолько пьян, чтобы забыть банальные правила банальной игры, только совершенно не волнуется перед фактом того, что Локи вот-вот обставит его.       И дело отнюдь не в алкоголе. Вся проблема, как и всегда, лишь в непомерно громадном, очень любящем вычесывание по шерстке эго.       — Я мог бы сделать это предметом спора, ты знаешь… — не отрывая от него глаз, Тор следит за тем, как Локи обходит стол и продолжает бессмысленный разговор, который вряд ли к чему-то приведет. Каждая чужая попытка загнать его то ли в угол, то ли на эшафот не оправдывается и оправдана никогда не будет. Локи боится Тора и собственного плана настолько сильно, что уже почти не чувствует: ни себя живым, ни страха. Тот сливается с ним за часы неспешного праздника прямо под внимательным взглядом Фандрала. Тот смотрит так, будто чего-то очень сильно хочет.       Быть может, чтобы Локи врезал ему покрепче?       — Да, но мы уже договорились об условиях спора на эту партию. Ты не можешь изменить их, — пожав плечами, будто это совершенно обыденно, будто подобные разговоры у него происходят по дважды на дню, Локи обходит стол нарочно с той стороны, что находится дальше всего от Тора и неторопливо покачивает кием. Черный шар притягивает его взгляд собственным обещанием открытия тайны то ли этого кабинета, то ли всей этой партии, то ли черт знает чего, а ещё нашептывает самое правильное — будто в отместку и заочно лишить Тора и победы, и удовольствия. Лишить его того самого поцелуя, на который он спорил, лишить его… Мелко качнув головой, Локи прищуривается и отводит взгляд от черного шара, коснуться которого не сможет, пока не загонит в лузу свой последний. Черные шар в отличие от Тора языка фактов не знает вовсе и вряд ли его когда-нибудь выучит. Он предлагает возмездие, которое не имеет места для существования, потому что может быть рождено лишь несуществующей справедливостью.       Но рождено не будет. И Локи не будет мстить. Он просто желает не чувствовать больше этого ожидания жестокости и точно знать — она может случиться в любой момент. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал и как бы мило ни улыбался, она может случиться в любой момент и она точно случится.       Никто не будет больше лгать ему, что все безопасно, что все хорошо и что какие-то нелепые стоп-слова правда работают. Потому что эта ложь рождает надежду, которая слишком дорога, чтобы Локи мог ее себе позволить.       — Это-то понятно, но, предположим, если в следующий раз я сделаю предметом спора именно это, — склонив голову чуть на бок, Тор смотрит прямо на него и этот его взгляд прямо сейчас ничуть не случайно вызывает желание повести плечами и скинуть его прочь. Будто это кого-то спасет, кому-то поможет или… Локи не реагирует и просто вновь склоняется над столом. Ему нужно загнать один шар, после другой, а затем спуститься вниз и запить водой две таблетки успокоительного. Где-то в промежутке между вторым третьим Тор к тому же ответит на его вопрос, и ничего хорошего после этого, конечно же, не случится, но Локи по крайней мере докопается до правды. Сейчас же только концентрируется на бильярдном шаре, чуть прищуривается, примеряясь к углу удара и прицеливаясь. Даже не собираясь затыкаться никогда вовсе, похоже, Тор договаривает: — Ты разденешься для меня?       Его интонация звучит не так, как обычно. Какой-то почти кинематографический рокот пышет жаром и явно требует к себе все чужое внимание, под носом у Локи даже появляется мелкая, ещё ощутимая нота чужого металлического аромата. И он, конечно же, вздрагивает — от всего разом и вместе. Вскинуть взгляд, правда, к лицу Тора так и не успевает. Его собственные губы поджимаются, голова падает на предплечье и хохот скручивает его так резко и с такой силой, что неожиданно оказывается плевать даже на то, как кий задевает бильярдный шар. Тот, конечно же, сдвигается, а Локи, конечно же, теряет возможность и походить, и похоже, выиграть, но все, что он может, так это в голос и без единой ноты сарказма смеяться.       Жаль, конечно, что не Тору в лицо, но…       — Кто-то действительно ведется на это? — еле успокоившись, омега проглатывает крайний смешок, проводит пальцами по растрепавшимся волосам. Тор не выглядит оскорбленным вовсе. Он лишь усмехается, качает головой со вздохом, а после пожимает плечами. И говорит нарочно самодовольно:       — Кто-то ведется, а кого-то это отлично деморализует, — распрямившись, он покачивает кием, прогоняя этим движением Локи прочь с того места, где он стоит, и направляется к нему сам. Все, что омеге остается сделать в ответ, так это отойти и только глаза закатить: потому что Тор пьян и потому что он не сможет выиграть настолько просто. Потому что Фандрал отказывает играть с ним и… И отказывается Фандрал, конечно же, потому что очень печется о собственном самолюбие, которое с легкостью пострадает, когда Тор размажет его по бильярдному столу. Вот же черт.       — Ты не можешь выиграть после трех виски, Тор. Это против правил, — слово вырывается само и, конечно же, обличает его мгновенно. Обличает тот факт, что Локи считал, обличает тот факт, что он печется о собственной безопасности… Это не должно вызвать вопросы точно у любого другого знакомого с ним человека, но у Тора оно вызвать вопросы просто обязано. Потому что Тор говорит языком фактов, а ещё лжет так же хорошо, как сам Локи. Потому что Тор считывает всегда. Потому что Тор считывает, потому что Тор требует, чтобы Локи звонил именно ему, если случится какая-нибудь херня и… Тор просто пьян. У нем три виски и он отмахивается от слов Локи, даже не поднимая к нему головы. Черный шар, бильярдный стол, обещанный в качестве награды поцелуй — реальность, и правда, и та самая жестокость, которую Локи отказывается дожидаться, которую собирается призвать сам.       — Это буквально первая строчка правил, дорогой. Ты просто не умеешь проигрывать, — склонившись над столом, Тор укладывает кий между костяшками ладони и метит в черный шар. Других, любых других и принадлежащих ему, на бильярдном столе больше нет так же, как в самом Локи не остается веры в собственную победу. Три виски явно дают Тору какое-то преимущество или что-то с ним схожее, либо же он просто желает победить. Победить, получить поцелуй, выгладить эго по шерстке и соответствовать всему тому миру, который был создан именно для него.       Все ещё глядя на него, Локи упирается кием в пол кабинета Альферда, а после мелко, чуть болезненно усмехается. Алкоголь расслабляет Тора так же, как в свое время расслабил Фандрала, и обнажает главную, самую важную суть. Она почему-то вызывает легкое, почти неназойливое разочарование, что разбивается где-то внутри со стуком черного бильярдного шара, который Тор бьет кием — он прокатывается по столу, пихает шар Локи, последний оставшийся, и, оттолкнувшись от него, залетает прямо в лузу.       Победитель-альфа широко и самодовольно улыбается. Локи не то чтобы действительно проигрывает что-то чрезвычайно важное, но так и не получает ответа на вопрос о заминке и молчании, случившихся за праздничным столом. Вместо этого отдает поцелуй — спокойно, чуть вальяжно подходит, тянется вперёд и касается губами чужой щеки. Раздраженный альфий вздох естественно так и не звучит словами: каким именно должен был быть поцелуй, Тор не говорил, но все равно оказывается разочарован.       О его отстроченной в будущее радости Локи ему так и не рассказывает. Сюрприза ради. ~~~       — Фригг выделил нам две отдельные спальни… Сказал, что если мы будем смущаться, то можем поспать отдельно сегодня, — не поворачивая головы к Тору, Локи дожидается еле слышного щелчка закрывающегося механизма двери и делает первый шаг в сторону, прочь от кабинета Альферда и дальше по коридору. Ложь ложится поверх его языка быстро, выбираясь собственной целью чужое опьяненное сознание, которое не считывает, которое не видит и больше не замечает того, что было способно заметить всегда. Две отдельные спальни Фригг предлагает даже не им, именно Локи, отнюдь не из-за смущения или чего-то схожего. Принятое им решение пахнет милосердием, милосердием, милосердием и попыткой принести в весь мир Локи хоть сколько-нибудь реального, настоящего мира.       Или отсутствия принуждения делить с Тором постель — как минимум.       Фригг делает это, но не знает и не догадывается о том, что эта новогодняя, к чертям безлунная ночь обагрится алой, несуществующей луной его крови. Во имя правды, во имя честности… Быстрым, кратким и сдерживающим движением, Локи сжимает пальцы в кулак и тут же разжимает их. История зацикливается и повторяется — он вновь в этом особняке, он вновь переполнен ужасом пред тем выбором, который собирается сделать. Теперь все, конечно же, будет иначе. Теперь Локи знает Тора лучше и много яснее видит: Тору не нужно тело.       Тору нужен партнёр. Достаточно откликающийся на прикосновения, чувствительный, возбуждающийся и определенно оргазмирующий. Сексуальный? Уж таковым Локи не то что не стал бы быть — просто не смог бы. Это определение, этот эпитет был крайним из списка всех существующих и никогда не смог бы подойти ему. Секс был пугающим, как и любое другое, нарушающее все невидимые границы приближение альфы к нему, к его телу, к его делам и к его жизни. Секс был тревожащим, запускающим сотни панических, параноидальных механизмов ужаса и ожидания — даже если в плоть не вонзятся клыки, оставляя метку, все равно останутся десятки способов свершить ту самую непомерную жестокость. Забывать об этом было глупо. Не думать — просто безответственно.       Ни глупцом, ни простаком Локи не был. Он помнил, он думал, теперь правда понимал много лучше — ему не нужно было провоцировать Тора. Ему достаточно было просто дать Тору то, чего тот желал, то, что Локи не собирался отдавать ему никогда, и то, что собирался отдать этой ночью. Секс, поцелуи, естественную смазку… Вопрос правды стоял настолько остро и твердо, что на мгновения, собирая пижаму и успокоительное сегодня, после пробуждения, Локи даже засомневался, действительно ли ему нужно брать ошейник.       Он был готов пожертвовать поистине всем, чтобы просто доказать — Тор был лжецом. И отнюдь не был «другим».       — И мы действительно будем? Спать отдельно… — поравнявшись с ним, Тор поворачивает к нему голову, несколько мгновений глядит в его лицо. Его взгляд выглядят насмешкой, потому что Тор не смотрит больше и больше ничего не ищет. Стоит бы сделать ставку, — Локи обещает звонить ему, если случится херня, и это успокаивает Тора, — только все свои средства Локи перечисляет на счет будущего, не столь далекого плана. Какие-то мелкие бани скидывает, будто чаевыми, на банальный факт: расслабленный, опьяненный виски Тор — настоящий. Реальный. Физический.       Он не замечает, потому что не выискивает.       Он не видит, потому что не всматривается.       Локи уже хочет пожать плечом, только ни единая ложь не ложится ему на язык после уже сказанной. На том его языке толстым слоем лежит привкус разочарования и какой-то мелкой, саднящей мысли о том, что в какой-то момент ему действительно показалось — Тору не плевать. Он альфа и ему не плевать, как чувствуют себя те, кто находится подле него. Будь то не его омега-партнер, будь то его друг, будь то кто угодно другой… Правды в этом не было. Расслабленный, опьяненный Тор был уже не таким сдержанным, как до этого, а ещё ему правда было насрать.       Только отнюдь не на то, что Локи, как омега, якобы ему задолжал.       Ему было насрать просто.       Ответить Локи так и не успевает. Из-за угла коридора, в стороне от той лестницы, к которой они направляются, чтобы спуститься на этаж со своими двумя отдельными спальнями, приглушенным эхом доносится дрожащее возмущение Бальдра — это не спасение. Это не может быть спасением и никогда им не будет, потому что Бальдру в ответ раздается окрик Фандрала. Локи успевает споткнуться прежде, чем срывается на быстрый, торопливый бег. Ещё успевает заметить мысль — он не знает, что именно беспокоит его в отдаленных звуках чужой ругани.       Потому что Фандрал трезв и, пускай доверия ему как не было, так и нет, но это играет свою роль.       И потому что Бальдр пьян, только, не зависимо от его состояния, номера обоих старших альф у него точно на быстром наборе.       — Черт побери, — кратко, еле слышно выматерившись себе под нос, Локи добегает до угла и сворачивает в другую часть коридора. Он бежит на звук, вместе с этим слыша, как Тор следует за ним, бежит подле него. В нем вскидывает голову преувеличенное чувство справедливости, вероятно, а может и что-то другое. Локи бы обдумал, только Бальдр с Фандралом заполняют все его сознание, выпихивая оттуда Тора к чертям. Сказать им за это спасибо не получается даже мысленно.       Особенно, когда из-за дальней, находящейся почти в конце коридора двери звучит:       — Че ты увязался за мной, а?! Завидуешь, что сам нажраться не может, и поэтому ко мне лезешь теперь, да?       Голос Бальдра раздается вряд ли на пределе собственной громкости, но точно на пределе возмущения. Не сомневаясь вовсе в том, что может последовать за подобным высказыванием, Локи ускоряется, проносится мимо несколько дверей. Он должен вмешаться и должен остановить, он должен защитить Бальдра в любом случае из возможных, только во время собственного суматошного бега успевает забыть слишком быстро — в мире альф, созданном для альф, нет «других».       — Погоди…! — Тор одергивает его вначале сдержанным шепотом, а после и рукой. Он хватает Локи за запястье за два шага, которые остаются тому до двери, и в этой хватке на мгновения ощущается твердая, та самая жестокая сталь. Локи тормозит резко. Ковер приглушает и его бегущие шаги, и это торможение — то самое, в котором он оборачивается к Тору. Его лицо искажается возмущением и на язык уже укладывает брань, рука почти-почти дергается.       Из-за двери звучит:       — Я просто зашёл спросить, какого черта ты творил за столом, блять! Сначала ты гонишь меня, потом флиртуешь со мной… Скажи лучше, какого черта ты от меня хочешь?!       Фандрал не пьян. Он теперь в завязке, потому что ему нужен секс, или нужна власть, или нужно ещё что-что иное. Фандрал альфа и он трезв до идеального. Он зол, конечно же, тоже, но слова, которые он говорит, затыкают Локи до того, как тот успевает рявкнуть на Тора сам. Рявкнуть во имя спасения, но вовсе не своего. Рявкнуть во имя свободы, безопасности — он так и не делает этого. Он так и не делает этого, замирает с приоткрытым, почти выплюнувшим резвую брань ртом. Тор дышит быстро, самую малость загнанно. Его грудь вздымается под тканью белой рубашки, что прячется лживо под полами и рукавами черного пиджака. Глаза же глядят на Локи — будто бы трезво, только совсем без просьбы.       Лишь с констатацией какого-то странного, твёрдого факта.       — Чтобы ты отъебался от меня, неужели это так сложно понять, а? Связываться с таким нелепым, трусливым нытиком, как ты, себе дороже…       Бальдр обрубает резко и Локи не желает не соглашаться с ним, но слова Фандрала отдаются где-то у него внутри, будто правда, за которую можно и нужно стоять. Будто та самая правда, за которую стоит жертвовать чем-то чрезвычайно дорогим. Хватка Тора на его запястье слабеет чрезвычайно быстро, но Локи почти не замечает этого. Он стоит, чувствует, как быстро бьется сердце в его груди, все ещё помня и прошедший бег, и волнение. Он стоит и смотрит Тору прямо в глаза — тот не выглядит ни развязным, ни пьяным. Твердый, прямой, нерушимый. Пока буквально за дверью, что находится где-то у Локи за спиной, раскручивается, ширится жестокая, душная в собственной тяжести драма. Бальдр напивается и заигрывает с Фандралом так, будто не ему после с этим разбираться — так ведь и должно, так ведь устроены альфы. Не нуждающиеся в прозрачности и понятности, желающие взять больше, желающие забрать все, что им нужно, и все, что забрать они смогут.       Тор забирает себе победу на бильярдном столе, а после недовольно кривит губы, когда Локи ему ее отдает. Поцелуй в щеку не ровен поцелую в губы да к тому же мелькает быстрее, чем все иные и предыдущие. Сегодня Локи не за что Тора благодарить. Ему никогда уже не будет за что его благодарить, потому что сейчас Локи сходит покурить, после найдет себе воды и запьет успокоительное. Две таблетки? В его мыслях они обращаются тремя слишком быстро, потому что Тор пьян, потому что уже открывает правду — он не смотрит и не всматривается, потому что ему плевать. Ему нет никакого дела.       Локи — просто нужна правда. Среди всего тревожного ожидания боли, приход которой все вокруг отрицают. Среди всего ужасающего ожидания насилия, в наличии которого его пытаются переубедить. Стивен верит и не врет, его мир выглядит, вероятно, именно так, подразделяясь на тех и «других». Локи не может сказать, что верит ему, но нуждается ради себя, ради него, а ещё ради каждого омеги, спящего в Regeneratio в эту безлунную новогоднюю ночь, обличить, доказать и раскопать среди всех цветов бесконечную в собственной ширине братскую могилу.       Но Фандрал… Он не должен нуждаться в прозрачности, но он требует именно ее. Что происходит и почему — Бальдр гонит его, запрещает к себе подходить, а после флиртует так, будто у них впереди целый сантиментальный мир, переполненный романтикой и близостью. Локи, конечно же, видит и, конечно же, не собирается с этим разбираться. Он всегда вступится за старшего брата, иначе не будет, но изменить ни его, ни его жизни не сможет.       Потому что Тим — все ещё любимчик и всё ещё жив. Он будет таковым всегда, наделённый невидимой меткой благосклонности Бальдра. Он будет таковым, Бальдр же когда-нибудь решится и станет иным. Его жизнь именно такова и Локи не сможет изменить, не сможет выломать ее до основания и перестроить так, как для кого-то было бы лучше. Поэтому будущий январь, что начнётся через пару часов, уже расписан их с Пеппером поездками по свободным, сдающимся в аренду и выставленным на продажу помещениям города, а ещё — по участкам земли. Той самой земли, на которой может вырасти новой и очередной центр Regeneratio.       Только теперь не для омег — для бет.       — Нытиком, да? Потому что я извинился перед тобой, не так ли? — Фандрал не смеется вовсе и точно скалит зубы в ответ. Бальдр пытается деморализовать его, Бальдр провоцирует его тем не менее и Локи знает эту стратегию слишком хорошо: довести все до той стадии, где побег будет вопросом выживания настолько значимым, что придал и сил, и смелости. Только станет ли Баль бежать? Не желая отвечать на этот вопрос, Локи делает вдох поглубже и медленно отступает назад, себе за спину. Его взгляд все ещё удерживается взглядом альфы, что врет о собственной трезвости так же жестоко, как до этого лгал, что его моральные принципы много выше и важнее любого побратимства. Локи не верит ему. Локи видит, и всматривается, и разбрасывает вокруг себя сотни подсказок, только вот ведь она, вот ведь правда — Тору плевать. И было, и есть, и он, конечно же, говорит языком фактов — чтобы его выхолощенный образ вызывал уважение и доверие. Но он не «другой». Он точно такой же. Пройдет секунда и Фандрал сорвётся, а часами позже сам Локи будет, глотая рыдания, пытаться смыть с собственных бедер и ребер синяки от чужих ладоней. Он заплатит и не только ими сполна за правду, потому что та важнее. В этом мире альф, созданном для альф, правда всегда была важнее и всегда будет, потому что вещи теряют собственные реальные имена и названия, потому что понятия подменяется во имя власти, а ещё потому что жертвы несут на себе клеймо вины, которое им не принадлежит. И Локи отступает на шаг, видя, как Тор сжимает зубы, а после медленно качает головой. Ему не нравится, что он вмешается вновь, потому что это его друг, это его территория и сотни других оправдательных бла-бла-бла звучат у Локи в голове прямо посреди его сознания. Фандрал влюблен и у него такого ещё никогда не было, только это не дает ему ни права, ни привилегии. Пускай Бальдр кретин и придурок, только вот… Фандрал рявкает обозленно: — Не будь таким удивленным, ну же, Баль! Думаешь на тебя так сложно нарыть нужную информацию? Думаешь, никто из тех, кто знает тебя, не знают, какую жизнь ты ведешь? — вместо удара и крика чужой боли Фандрал звучит голосом, а ещё обвинениями. Локи не посмеет никогда сказать, что они не имеют места для существования. Локи не посмеет, не сможет, не сделает этого: Баль встречается с ним и прячет синяки за длинными рукавами водолазок, а укусы на загривке прячет за высоким горлом свитера. Он бета и метку ему не поставить, но они пытаются, они жаждут этого, они нуждаются в том, чтобы загнать его в заочно построенную клетку, а после забрать всю власть над ним. И гордиться собой. И наслаждаться, пользуясь. Локи не посмеет, только вовсе не ожидает, что Фандрал действительно скажет именно это. Будто ему не плевать, будто есть что-то настоящее, что-то более важное, чем власть или эго. Удара так и не случается, но лишь в то мгновение. Вместо него Фандрал рычит в злости и омерзении: — Торгуешь собственной задницей за побрякушки и должность… Нравится, когда тебя пиздят до кровавых соплей, а? Это тебе нравится?!       Локи вздрагивает. Его взгляд, рассредоточившийся где-то поверх лица Тора, дергается, приоткрывшийся рот закрывается тут же. И ледяная, жестокая дрожь бежит по его плечам, когда по ту сторону двери, прямо за его спиной, открывается та самая, настоящая сила. Она вряд ли принадлежит именно альфам, но в их действиях и решениях всегда остается более заметной и более решающей: тот, кто держит в крепкой хватке власть, может внести в разы больше изменений, чем тот, кто не властен даже над самим собой.       И Фандрал вносить их — вместо удара и насилия. И Фандрал действительно бьет, только правдой. Той самой, которую Локи не обсуждает с Бальдром, потому что это невозможно, а ещё потому что слишком хорошо его знает. От любой этой правды, даже высказанной прямо в лицо, Бальдр увернется, отшутится.       Или ударит в ответ крепким, жестким словом — он Тиму благодарен и Тима любит, Тим будет в его жизни, нравится это Локи или нет.       Локи не нравится. Фандралу, какого-то черта, тоже.       Тор вдыхает медленно и совершенно спокойно. Он будто не пьян, он будто вновь успевает натянуть на себя тот образ, который Локи разрушит этой ночью до основания. В том есть его выгода — призвать насилие, чтобы обличить его и не жить в ожидании его неожиданного прихода. Обличить правду. Обналичить ее. Не разрывать контракта, даже, быть может, продолжить работать со Стивеном, продолжить все так же жить, но уже не ждать и не загадывать — точно знать, что насилие вокруг, что оно пряталось все это время и просто лгало о собственном отсутствии.       Тор вдыхает, тянется вперёд и собирается уже сделать шаг, но пространство огревает резкий, звонкий звук сильной пощечины. Шипение слышится отдаленно, разъярённо и сквозь сжатые зубы, но ни единый бета так и не кричит. Потому что бета бьет и заставляет Фандрала заткнуться, прекратить и закончить все попытки забраться ему в нутро и все там разрешить, все изменить, все исправить. Фандрал делает то, что Локи отказывается делать и никогда, впрочем, не делал в полную силу. Тор все же делает шаг, а ещё собирается поднять руку. Он точно желает увести его прочь, Локи видит это, всмотревшись в его лицо, но только резко и жестко дергает головой.       И тогда звучит жестко, твердо и без единой опьяненной, дрожащей ноты:       — Моя личная жизнь неприкосновенна. И не тебе меня судить. Ты не знаешь, что значит быть мной. Ты не узнаешь этого никогда, — Локи отступает ещё на шаг, но так и не задевает двери плечом. Он не касается дверной ручки, он медленно проходит мимо нее. Тор пьян и Тор лжец, но это уже не имеет смысла: сейчас Локи найдет свое пальто, покурит, а после найдет воды и запьет ею успокоительное. Он придет к Тору, он извинится, если потребуется, он даст ему то, что Тору нужно, себе заберёт дорогостоящую правду. Это не изменит, правда, ни слов Фандрала, ни флирта Бальдра. Это не изменит вообще ничего. Но Локи запомнит и точно будет знать: Фандрал кусок дерьма, но он определенно заслуживает минимального уважения. За ту силу, с которой швыряет Бальдру его выброшенную правду прямо в лицо. — И то, что ты все ещё жив, заслуга не твоя, а лишь твоих красивых глаз, Фандрал. Только за них… — Тор не преследует его. Он просто смотрит на то, как Локи отступает, а ещё сжимает руку, что так и не тянется следом по-настоящему, в кулак. Его челюсти напрягаются, под кожей перекатываются желваки. Он хочется сказать что-то, но ни одному из них не нужны проблемы. Ни одному из них теперь не нужно, чтобы об их присутствии прямо здесь и прямо сейчас узнали. Потому что Бальдр все ещё говорит и все ещё не кричит от боли. Потому что Фандрал действительно трезв и действительно не посмеет кинуться на него. Локи отступает ещё не два медленных шага, а после оборачивается себе за спину. Последним, что он видит, становится Тор, который просто закрывает глаза. Закрывает глаза и точно признается так, как никогда в собственной правде не признается Баль: ему плевать. И тогда из-за двери, оставшейся у Локи за спиной, звучит крайнее, прозрачное, будто алмазная грань, а еще столь же твердое: — Я позволил тебе уйти и дальше жить свою красивую альфью жизнь, где никто не может тронуть тебя, потому что ты самый сильный, и где никто не может отказать тебе, потому что именно в твоих руках вся власть. Но это не дает тебе права лезть в мою — неизменно уродливую и жестокую.       Локи хотел бы поклясться себе, а ещё хотел бы проклясть себя, но не делает ничего из этого — он срывается на бег, сделав лишь единый медленный, выверенный и гордый шаг. Он срывается на бег и просто убегает прочь, прекрасно зная: он сейчас найдет пальто и покурит, а после запьет три таблетки успокоительного водой и вернётся.       Он выдержит каждый мелкий пункт собственного плана. Он купит правду втридорога. И, конечно же, скажет Стивену:       — Вы имеете право на собственную реальность, но моя отличается от вашей. В моей реальности «других» не существует. И никогда не было. ~~~       Тор за ним не идет. Локи не знает, куда он уходит и уходит ли вообще. В то, что Тор остается разруливать конфликт Бальдра и Фандрала, омега не верит. Уже сбегая торопливым шагом по лестнице для прислуги на первый этаж, он слышит, как оглушительно захлопывается дверь за спиной у Бальдра. Потому что Бальдр сбегает тоже — от правды, от реальности, от Фандрала. Обвинить его в этом у Локи не получается. Но, впрочем, и осудить себя самого за побег у него просто не находится сил.       До самого гардероба он бежит. Не встречает ни Хеймдалля, ни любой другой прислуги, а ещё не сталкивается с родителями Тора. Под определение везения это, конечно же, не попадает. Все происходящее явно является случайностью, в присутствии которой ему не приходится лгать Фриггу и не приходится ни с кем разговаривать. Дрожью собственных рук он стряхивает пальто с плечиков, роняет те на пол гардеробной, а после вешает назад на перекладину. На пуховик Тора не смотрит.       И точно знает, что вернётся.       Иначе не будет. Все уже решено, все уже обдумано. Локи вываливается из особняка, почти путаясь в ногах, потуже запахивает пальто на морозном воздухе, встрявшем прямо на границе между декабрем и январем, а после тянется к карману. Его ноги ведут его в обход крепких, высящихся сбоку стен чужого родового гнезда, и уводят на самый задний двор, ничуть не случайно напоминая о том дне, об обеде семей. Тогда они с Тором выходили здесь тоже — парой часов позже того мгновения, в котором Тор закрыл его от удара Лаувейя. От его руки и его феромона. Каким человеком он был? Локи старался мыслить критически и рационально, но посреди всего того ужаса ожидания насилия это было больше уже почти невозможно. И было чрезвычайно хорошо — что Стивен не спросил у него, поехал бы Локи в горы вновь, если бы точно знал, что эти несколько недель будут именно такими.       Стивена это, вероятно, не интересовало, а может ему просто не нужен был подобный ответ. Локи же знал точно и определенно — не поехал бы. Это, конечно, ничего бы не изменило. Тору нужен был партнер для секса, а не надувная резиновая кукла, и Локи собирался стать им во имя сохранения брачного договора. Локи собирался выполнить собственные обязательства, Локи собирался и делал, только поверить больше не мог: не было никакой разницы между тем, чтобы насиловать живого партнера или резиновую куклу. Чтобы бить ее, оставлять на ней синяки и драть клыками… Не было ни смысла, ни разницы.       В мире альф, созданном для альф, были лишь определенные правила.       Он желает дойти до скамьи, скрытой где-то там, где в сентябре была цветущий, красивый сад с аккуратно постриженными кустами и клумбами, но так и не доходит. Тьма отчего-то выключенных фонарей в той части двора морозит его даже большим холодом, чем тот, что чувствуется в воздухе, а ещё напоминает далекий-далекий февраль. Уже прихватив губами сигарету, Локи топчется у крыльца запасного выхода и все же подкуривает себе. Горящие окна особняка разбавляют собственным светом сумрак — несколько ступенек крыльца в нем выглядят очень привлекательно. И его пальто этого, конечно же, не одобряет, но, впрочем, Локи его и не спрашивает. Бросив лишь краткий взгляд на каменную поверхность, он вздыхает, усаживается и вновь крепче кутается в пальто. Зимний холод пробирается под кожу, покрывая кости острыми иглами льда и синим, посмертным инеем. Сигарета не греет. Вторая — заставляет в какой-то момент подавиться дымом.       Зудящий глубоко внутри страх не унимается и разрастается лишь больше, буквально сживаясь с его плотью, начиная сживаться ещё с момента, как план формируется окончательно. Тяжелый, душный мрак беспросветного ужаса… Локи и рад бы придумать, вообразить себе любой иной путь, которым он мог бы пойти, чтобы избежать его, но не видит ни единого. Идея любого возможного обсуждения с Тором пересекается на корню — ширящийся внутри страх обратит любое его слово ложью и поставит то под сомнение. Разговоры уже не сработают в том месте, где даже язык фактов теряет собственную власть. Тор желает, чтобы Локи звонил ему, если случится херня, и, вероятно, все начинается именно там.       Потому что Тор предлагает ему все свое, альфье — и верность, и преданность, и всю мощь собственной, защищающей ярости. Но что станет делать Локи, если Тор будет тем, кто натворит херню? Огун все ещё жив, Рамлоу — живее всех остальных, что живых, что мертвых, что даже проклятых. Тони в разъездах, но Локи знает, что может набрать его в любой момент, а ещё знает, что не наберет.       Тор же не предлагает ему услуги — он требуется согласиться на то сотрудничество, что существует лишь на самой темной глубине. Не согласиться не получается, потому что в тот миг согласие кажется верным, оправданным, только после ничего хорошего из этого так и не выходит. Ничего не меняется. И Локи тонет, молча и сдержанно прямо на глазах у Тора, который больше не вглядывается и не всматривается. То ли добивается чего-то, то ли просто открывает истину — все свои несуществующие, исчерпавшие себя средства Локи ставит на второе.       И видит этому, второму, подтверждение, как только Тор напивается.       И круг ужаса замыкается.       Но похвалить себя за принятое решение, за план и всю ту ярость, с которой Локи жаждет биться за правду, так и не получается. Вторая сигарета подрагивает в его замерзающих пальцах, пока тень вытягивается поверх дорожки, что бежит прочь от крыльца. Тор не идет за ним и это хорошо, это правильно, потому что это правда. Потому что Тору плевать и было плевать до этого. Обвинить его в чем-то, кроме лжи, не получается и это было бы определенно глупо — они не должны друг другу ничего из того, что отсутствует в строчках их брачного договора. Они не должны, не обязаны и не имеют права принуждать друг друга к чему-либо.       Разочарование, правда, все равно раскатывается по его языку толстым, омерзительным на вкус слоем. Его не удается перебить никому, даже табачному привкусу, а после, в какой-то миг, открывающаяся за его спиной дверь негромко скрипит. Локи подбирается весь, замирая взглядом где-то на макушке собственной тени. Он слышит тяжелый вздох, он видит чужую тень.       Это не Тор.       Это всего лишь ублюдок Фандрал.       — Группы такая хуета… — спустившись на пару ступеней, альфа валится задницей на ту, на которой сидит Локи и подтаскивает выше по бедрам край расстёгнутой зимней куртки. Материал шуршит почти так же громко, как до этого звучит его голос, но отнюдь не с подобным ему презрением и раздражением. Локи косится на него вначале глазами, после медленно тянет к губам окаменевшую от резкого скачка напряжение руку. Он затягивается сигаретой, выдыхает автоматически в другую от альфы сторону и уже даже не считывает всех этих мелких, нацеленных на избегание конфликта действий.       Фандрал выглядит откровенно заебанным, но вряд ли уставшим. Его щека уже не алая, но у уголка губ Локи замечает пытающийся спрятаться за щетиной кровоподтек. Он совсем маленький. Почти незначительный. И все же говорит слишком громко — ни единого из колец на правой руке Баль снимать не стал так же, как точно за пощечину не извинился.       — Мне не интересно, — каждое его мелкое, нацеленное на избегание конфликта действие многозначительно закатывает глаза и этот случай отнюдь не первый, а ещё никогда не станет последним. Чужое уже начинающееся рассуждение Локи обрубает лаконично, сдержано и холодно. Ему правда не интересно. И Фандрал к тому же выглядит так, будто вот-вот начнёт сливать на него свое дерьмо — Локи не собираться слушать ни о том, что Бальдр кусок дерьма, ни о том, что он должен его приструнить или переубедить. Поговорить с ним, вероятно?       К чертям собачьим.       — Я знаю, — Фандрал пожимает плечами и совершенно не замечает в его словах ни отказа, что всегда были запрещены в отношении альф, ни яркой и широкой границы. Он не замечает их так, будто уже стоит поверх и отлично чувствует твердость почвы под собственными ногами. И он знает — вот что он говорит, отклоняясь в сторону и сплёвывая пару табачных хлопьев, набившихся в фильтр сигареты. Локи еле удерживается от того, чтобы не нахмуриться — с вопросом и в лёгком, но слишком ощутимом удивлении. При всей их явно общей антипатии этот разговор должен был закончится ещё мгновение назад, как минимум, броским, оскорбительным матом. Но он не заканчивается. Обернувшись к нему, Фандрал пожимает плечами, а после интересуется: — Но разве не ты работаешь с жертвами насилия?       Локи приоткрывает рот, за секунду до этого забывая к чертям, что вроде как мог и точно собирался ответить. Фандрал кривит губы в каком-то подобии ненатуральной улыбки — она вовсе не пытается ударить и совершенно точно не пытается извиниться. Выглядит почти вежливой даже, но все же словно вынужденной. Обезоруживающей не выглядит — именно ею является. Локи смотрит ему в глаза несколько секунд, после скептично вскидывает бровь. И замечает, конечно же, как неожиданно весь ужас, обращенный к Тору внутри него, замирает и сворачивается.       Локи не верит Фандралу. Но Фандрал среди всего этого зимнего холода и разбавляемого светом из окон сумрака ночи почему-то выглядит слишком настоящим. Слишком заебанным. И слишком обычным. Чтобы хоть немного его бояться.       — Спросил насильник, хах, — чуть более расслабленно поведя плечами, Локи хмыкает совершенно не весело и в ответ не пытается улыбнуть даже из уважения. Фандрал не рычит и его лицо не искажается в злобе. Он только глаза омеге в ответ закатывает, а после затягивается собственной сигаретой. На какое-то мгновение этой его непосредственности, этой утомленности, настолько сильной, что у него не находится даже сил на слишком привычную для них вражду, Локи чувствует понимание к какому-то иному, вряд ли существующему Тору, который столь сильно печется о своей дружбе с Фандралом. Неспешный, незамысловатый, звучащий этой интонацией — у Локи нет для нее названия, но его плечи действительно расслабляются. Почти без наглости и претензии, он интересуется: — Как, по-твоему, должен выглядеть это разговор того, кто выиграл генетическую лотерею, с тем, кто ее проиграл?       Непропорционально и абсурдно печально усмехнувшись, Фандрал качает головой и бормочет ему вслед:       — Лотерея… — Локи не собирается включаться, не собирается даже на порог ступать того переживания, которое Фандрала явно тревожит. А ещё не собирается слушать, но все же выбирает остаться: Фандрал, не являющийся безопасным априори, выглядит именно таковым. Только следом за собственным видом не вызывает ужасающего ожидания насилия. Потому что они не связаны контрактом, потому что Фандрала не привлекают его бедра, а ещё потому что он может уехать прямо сейчас куда угодно и чем угодно заняться. Локи не нравится Фандралу — в том самом, ничуть не романтическом и обычном, человеческом смысле. И Фандралу совершенно ничего от него не нужно. Это успокаивает. И Локи позволяет себе остаться, прекрасно зная, что использует предлог в виде Фандрала во имя промедления. Даже в его голове это выглядит до смешного нелепо. Но реальность не смеется вовсе. И альфа, впрочем, тоже. Он жмурится на пару мгновений, после тянется туловищем назад, запрокидывает голову. Плотная, тонкая струйка смога вырывает меж его губ, пара свободных от сигареты пальцев почёсывает щетинистый подбородок. Он говорит неспешно и задумчиво: — Они пиздят о том, что мы должны быть сильнее, иначе никто не будет уважать нас. На этих сраных группах… Рассказывают о том, как должен выглядеть настоящий альфа, что он не должен иметь слабостей… И не дают новые жетоны, если на группы не ходишь.       Локи ожидает, что Фандрал посмотрит на него, внимательно, многозначительно, может быть, но этого так и не происходит. Он смотрит куда-то вверх, хмыкает сам себе — говорить ему о том, что психологическая помощь вряд ли может выглядеть так, Локи не собирается. Как, впрочем, и рассказывать, что это все — омерзительный, крайне важный и удобный бред, поддерживающий на себе весь мир альф, выстроенный для альф. Фандрала, впрочем, явно волнуют лишь жетоны. Настолько же, насколько самого Локи не волнуют его проблемы вовсе.       — Какая жалость… Мне все ещё не интересно, — еле сдержав большую часть собственного сарказма, Локи стряхивает пепел в сторону и всё же бросает на Фандрала новый взгляд. Лишь ради ответа мелькающей, паникующей мысли о том, что именно сейчас все то призрачное, обычное и лживо безопасное закончится окриком и ударом. Ответом, конечно же, становится Фандрал. Он только неспешно покачивает головой из стороны в сторону, рассматривает растерявшее почти все свои звезды небо.       И будто не слышит его нахуй. Потому что говорит:       — А ещё требуют в подробностях рассказывать, как нам хуево без алкоголя и когда мы последний раз срывались. И все пялятся друг на друга с презрением после этого… — потянувшись взглядом к собственной ладони, Фандрал вздыхает, морщится в отвращении и все же затягивается вновь, вместо того, чтобы стряхнуть пепел на ступени. Тот стряхивается сам, прямо ему на зимнюю куртку, но не вызывает и сотой части того отвращения, которое у альфы вызывают его же слова. Он все ещё не говорит ни единого о Бальдре, а еще ничего не требует и не просит. Не сливает на Локи свое дерьмо? Относительно, сомнительно, но все же Локи остается. Всматривается в него, умалчивает, насколько на самом деле мир альф, созданный для альф, омерзителен и жесток. А ещё медлит, только уже отнюдь не в том, чтобы, наконец, подняться, вернуться в особняк, найти воды, выпить успокоительное, а после… Жестокость. Локи медлит, чувствуя, как на кончике языка дрожит слишком вопиющая фраза, что не должна точно быть произнесена. Она честная, конечно же, и вовсе не возмущенная, только вот Фандрал — альфа.       И Локи вряд ли настолько богат, чтобы проверять любые собственные теории, чтобы просто брать и говорить в лицо таким, как Фандрал, то, что он думает, находясь с ними один на один на чужой территории, но все же он говорит:       — На черта ты мне рассказываешь об этом? — он делает это, он произносит это и прикладывает усилия, лишь ради того, чтобы не звучать хоть сколько-нибудь неверно. Зло, или раздраженно, или надменно — Локи не чувствует этого. Он просто не понимает. Фандрал выглядит странно и, пожалуй, неожиданно беззащитно, но стоит Локи только подумать об этом, как ему приходится спешно отвернуться. Резвая, нелепая и абсурдная улыбка, переполненная надменной насмешкой, растягивает его губы, отвечая на его же мысль. Быть чего-то подобного просто не может. Ни быть, ни существовать — его собственные переживания явно играют с ним в злую игру. Фандрал же все-таки реагирует. Он медленно поворачивает к нему голову, заглядывает ему в глаза. Локи удерживает себя на месте только благодаря напрягшимся бедрам.       Но драки — так и не случается.       Фандрал говорит медленно и все ещё утомленно:       — Потому что мы все проебали ее, эту сраную генетическую лотерею. И потому что ты помогаешь им, омегам… Но на самом деле помощь нужна и другим. Бетам и… — его брови хмурятся, но взгляда он так и не отводит. Локи тоже, пускай ему и хочется: отвернуться, подняться, а ещё уйти. Не слушать, потому что все это, все то, что он слышит, так или иначе откликается у него внутри. Ублюдки серьезно заставляют этих треклятых, да простят его мертвые боги, альф признаваться в собственной слабости и в подробностях рассказывать, какими ничтожными они чувствуют себя после срывов? Это ощущается, как возмездие, заслуженное и жестокое, желанное даже, но это не исправит ни единой сраной проблемы, и Локи даже не нужно ни с кем советоваться, чтобы обозначить это реальным, очевидным фактом. Все это, все эти сраное психотерапевтические группы для анонимных альф-алкоголиков, от которых в реальности есть только название, лишь добавляет ещё больше проблем в копилку предыдущих. Но вопросом о том, на ком всю свою агрессию и все чувство собственной ничтожности после срывают эти альфы, конечно же, никто не задается. А после очередной центр Regeneratio пополняется «зайкой», как называет их Рамлоу. Фандрал все ещё смотрит ему в глаза, обкусывает нижнюю губу, будто собирается сказать — Локи не поверит ему в любом случае. Не поверит и не будет задумываться. Уже догадываясь, что услышит, он клянётся забыть об этом разговоре нахуй уже через пять минут. Он клянётся, что у него даже получится сделать это. А после Фандрал говорит: — И альфам тоже. Потому что ни эти блядские группы, ни любые другие, которые существуют сейчас, не помогают. Они только закапывают глубже и глубже, заставляя продолжать соревноваться с другими такими же сраными ублюдками, как ты сам, в том, чтобы стать ещё большим ублюдком.       Локи молча смотрит ему в глаза и еле сдерживает разъярённый, взбешённый крик — ему не будет до этого дела никогда. Его не ебет, не заботит и не волнует. Ему плевать на это. Сраные альфы испоганили и загубили всю его сраную омежью жизнь, превратив ее в бесконечную войну, в бесконечную боль и бесконечное ожидание удара. Омерзительные, низменные и жестокие. Трусливые. Эгоистичные, жаждущие власти и незаслуженных оваций. Жалкая, отвратительная погань… Его зубы сжимаются, удерживая каждое это слово внутри его рта и внутри его головы. А Фандрал все ещё смотрит, но не просит вовсе — ни помощи, ни прощения. Фандрал смотрит и Локи, наконец, чувствует в полной мере, почему последние пять минут чувствует эту лживую, всегда лишь лживую безопасность.       Фандрал смотрит на него и говорит с ним так, будто они на равных. Будто половое разделение мертво вместе со всеми стереотипам. Будто бы он лишь выдает Локи факты, объясняет реальность, что была до этого за закрытой дверью. Альфы страдают? Ох, какая жалость — Локи насрать на это. Ему плевать и всегда будет. Потому что он работает с омегами. И отлично видит последствия. Напротив них любые предпосылки захлебываются собственной кровью насмерть. Бедняжки, верно? Так тяжело, наверное, жить, вечно стараясь отгрызть себе кусок чужой плоти. Так сложно, вероятно, постоянно пытаться вложить в руку побольше силы во время замаха. И так трудно каждый блядский вечер полировать собственные сраные клыки, чтобы приятнее было вонзаться ими в чужой загривок новым утром. Как же все это, блять, немыслимо грустно, а?       Только это все ещё не решает ни единой проблемы. И Локи отворачивается, клятвенно обещая себе не думать — без исчезновения предпосылок последствия будут продолжаться. И снова, и снова, и снова. Regeneratio будет работать круглосуточно без выходных и праздников. Рамлоу будет горд за себя, но, впрочем, он имеет на это право. Именно он и его люди, но никто нахуй другой уж точно. Потому что они разбираются с последствиями. Потому что они убивают все свои предпосылки твердой, не дрожащей рукой. Грязно, жестоко, но они делают это.       И Локи отворачивается. Он скрипит зубами, удерживая все слова, толчками дерущие его нутро. Фандрал не говорит ничего больше, но смотрит на него ещё десяток секунд. Он не просит помощи и Локи не подкупает это. Ничто больше никогда уже его не подкупит, потому что этой ночью он чествует правду и он опустошил все свои счета, чтобы обставить праздничный стол. Вот он его мир, вот они его последствия. Что Фандрал знает о них, а? Он орет на Бальдра, но вовсе не потому что тот флиртует — он орет на Бальдра, потому что тот живет так, как живет.       Локи же никогда не заведет с ним прямого разговора и никогда не посмеет швырнуть ему всю правду в лицо. Потому что сам — не лучше и не хуже. Потому что никто — не. И каждый — последствие. Фандрал же… Если бы Тор не врал о том, кем являлся, Локи помыслил бы, что понимает и его, и его привязанность. Фандрал был тверд все же, пускай все ещё был ублюдком. Фандрал видел больше. Фандрал не просил помощи.       Но высказал чётко и ясно то, за что в мире альф, созданном для альф, с легкостью, вероятно, могли убить — тут было хуево всё. От начала и до конца. Они выстроили себе целый мир, а теперь чуть ли не шкуру на себе драли, пытаясь выбраться из него. Не все, конечно. Некоторым, подобным Лаувейю или Видару, это все было очень даже по вкусу. Для них во всем этом не было противоречия.       Но оно было для Фандрала. И Локи собирался мыслить о том, что Фандрал был таким единственным, до конца собственных дней, потому что мысль о том, чтобы открыть реабилитационный центр для альф вызывала в нем лишь омерзение и гнев. Помогать им после всего, что они сделали? Они должны были быть благодарны за то, что были все ещё живы.       Они должны были, блять, быть благодарны за то, что он продолжал выбирать собственную мораль, вместо того, чтобы зачищать их, как гнилые плоды. Зачищать и отсеивать — он был создан для этого в идеальных пропорциях. Он мог бы убить их всех.       Но благодарны они все еще отнюдь не были и точно не собирались быть.       Ничего больше Фандрал не говорит. Он докуривает, сбрасывает бычок в пустую пачку, а после оставляет ту открытой на каменной ступеньке и поднимается. Он уходит молча и спокойно, оставляя Локи мусорку для его бычков, отсутствие синяков и переполненное отвращением нутро. Локи не расстраивается. Мысленный счет доводит его до четырех таблеток успокоительного, пока ладонь, спрятанная в кармане пальто, сжимается в кулак. Он докурит, найдет себе воды, выпьет таблетки и выкупит правду. А после продолжит жить.       А после — купит сраную землю и построит сраный новый реабилитационный центр Regeneratio.       Для бет.       Не для альф.       Потому что альфы могут разве что сдохнуть нахуй среди всех своих жалостливых страданий. И когда это случится, он не то что не будет плакать. Он даже не увидит этого по новостям. ~~~