Не нуждаясь в любви

«К имуществу не подлежащему делению в момент расторжения данного договора преждевременно или к моменту его окончания относятся доходы каждого из супругов от трудовой, предпринимательской или интеллектуальной деятельности, а также любые другие денежные выплаты. Владение и пользование данным имуществом осуществляется каждым из супругов по отдельности, либо совместно — при условии обоюдной устной договорённости. Данный пункт в категории «Общие положения» может быть дополнен после заключения данного брачного договора при согласии обеих сторон в ситуации, где устная договорённость не является достаточной.» Брачный договор Пункты 1.4.1 и 1.4.2, Общие положения

~~~       — Пару недель назад в клубе такого шикарного альфу подцепил… Фотки посмотреть не предлагаю, конечно, явно не в твоем вкусе. Но задница у него… — попытка мечтательно прикрыть глаза у Брока не получается вовсе, потому что он вовсе и не старается. Пока интонация провоцирует и делает все, чтобы выбесить омегу побыстрее, альфа не прикладывает и единого лишнего усилия, чтобы хоть немного притвориться, что они действительно ведут какую-то чрезвычайно увлекательно беседу, обсуждая последние сплетни его личной жизни. В том, что та лична жизнь действительно есть, у Локи нет уверенности, но, впрочем, нет к этому и большого интереса — так же, как между ними нет ни единой беседы. Есть только Брок, определенно отлынивающий от своих прямых обязанностей и греющийся у него в кабинете последние полчаса времени, а ещё все же почти мечтательно щелкающий кончиком языка о верхнее небо на новых словах: — Просто загляденье, конечно. Весь Бухарест объездишь, такую шикарную задницу не найдёшь.       Подвинувшись чуть ближе к краю стула, альфа разваливается на нем ещё более расслабленно, — хотя казалось бы, куда больше, — вытягивает вперед ноги и парой пальцев почёсывает покоящийся на ладонях затылок. Глаз он не закрывает, а ещё не поднимается и не уходит, пускай Локи и говорит в двенадцатый раз:       — Мне не интересно, — он, конечно же, считает, а ещё, конечно же, он чрезвычайно занят какой-то рабочей мутью, которую пролистывает вдоль и поперек уже в третий раз за последние несколько часов, как приехал в главный центр Regeneratio. Сосредоточиться получается даже, работа отлично отвлекает, как и всегда, но, будто в издёвке, он сам сосредоточиваться просто отказывается. Каждая новая мысль уводить его к тошноте, что ждёт его в первом дне нового года ещё с самой глубокой ночи, тошнота же уводит к Тору.       Тому самому, который находит таблетки успокоительного в кармане его спортивных штанов.       Все случается, конечно же, не так. Никто его не обыскивает, никто не шарится по его карманам и не пытается раздеть его, пока он спит. Это просто случается, но случайность, как конструкт, умирает сама по себе где-то в том мгновении, где Локи отказывается оставлять успокоительное в собственной спальне. Он держит дрожащей рукой баночку, уже лишившуюся четырех таблеток, он берет ее с собой, вместо того, чтобы просто обменять на ошейник. Ни единая провокация не является запланированной — страх просто забирает его себе, пока Локи забирает с собой таблетки перестраховки ради. Иррационально и нелепо ему кажется, что все уже выпитые не сработают, только в реальности они срабатывают слишком хорошо и именно так, как не должны были точно.       Он вырубается прямо у Тора посреди спальни.       — Так вот я его подцепил значит, и что ты думаешь? — Брок приходит полчаса назад так же, как приходит и всегда в собственные смены, если Локи задерживается допоздна или забывает поесть. Он знает, что Локи ничего не думает, точно знает, что ему вообще не интересно: ни особенности починки сантехники, ни почему у Рамлоу под капотом рычит какой-то зверь, ни какого нового альфу он цепляет где-то в клубе среди ночи. Он точно знает это и всё равно продолжает говорить до момента, пока Локи не заканчивает с работой или пока у него просто не сдают нервы и он не выключает компьютер и не начинает собираться домой. Сейчас говорит тоже: — Теперь отцепиться не могу. Иногда эти альфы бывают такими надоедливыми. Хуй отвяжешься от них, серьезно.       Это все, конечно же, ложь или просто придуманная наспех байка. Не отрывая взгляда от экрана компьютера и бумаг, лежащих на поверхности стола, одновременно, Локи ведет указательным пальцем по пропечатанным строчкам и не верит Броку напрочь. В его ориентации сомнений у омеги, конечно же, нет. Они пропадают ещё в моменте, когда Брок нанимается в Regeneratio: в любом из миров, которые есть у них в наличии, вряд ли хоть у кого-нибудь существует разрешение трахать все, что нравится и движется, но Броку на это чрезвычайно похуй. По нему это и видно, и слышно, и в выражение его лица это всегда читается с легкостью.       Локи не верит ему все равно. Уж точно не сейчас. Не после того, как альфу выкрадывают Тюр с Бюлейстом. Не после того, как становится понятно и прозрачно — круг сужается. Постепенно и неторопливо их загоняют, будто пушное зверье, — как точно выразился бы Рамлоу, — только загоняют ведь именно Локи. Это, впрочем, никому не мешает. Привычным, неспешным шагом Брок вваливается в его кабинет полчаса назад, оставляет дверь стабильно открытой нараспашку, а ещё лжет, что у него важное неотложное дело. Собственную ложь он покрывает папкой с анкетами десятка альф, что заступят на службу уже в ближайшие дни — они тратят на это обсуждение десять минут.       Но они же, впрочем, ничего и не обсуждают.       Локи пролистывает анкеты. Вычеркивает из десяти предложенных двоих собственным ровным и твердым словом. Он объясняет даже — ему не нравятся их лица. Брок же не комментирует этого вовсе и не смеется, что он придирается. Он работает здесь уже слишком долго, а ещё он слишком умен и отлично понимает, что ни в едином из центров Regeneratio им не нужны лишние грозные и устрашающие рожи. Ни им, ни омегам, с которыми они работают… Оба вычеркнутых альфы не становятся проблемой, и вот это уже Брок комментирует, говоря, что нарочно взял на две анкеты больше.       Как чувствовал — вот что он говорит, но, конечно же, лжет. Ещё подбирая себе новый персонал в подчинение, он прекрасно знал, что эти двое не подойдут.       Ни это, правда, ни что-либо другое не помешало ему вовсе для начала ввалиться в кабинет Локи уже после конца его рабочего дня, а для середины остаться сидеть здесь даже после того, как они закончили все несуществующее обсуждение. Анкеты были лишь предлогом, Локи же действительно задерживался только вовсе не так, как раньше: говорить правды о том, что просто ждал, он точно не собирался. Ни Рамлоу, ни кому-либо ещё эта правда была точно не нужна.       Тору — тем более. Тому самому Тору, который то ли опаздывал, то ли нахуй приезжать не собирался.       — Я уже ему и образно расписывал, как тщательно ебал общение с ним, и прямо говорил… Думаю вот, может в лес его увезти и припугнуть мальца, а то так и до преследований и сталкинга недалеко, — в чужом голосе Локи не слышит ни единого сожаления или хоть сколько-нибудь похожей на него эмоции. Брок просто рассказывает, просто играется с интонацией и без сомнения ебет — весь тот факт, что Локи вовсе его не слушает. Белый шум помех чужой, точно выдуманной истории, правда, нервирует. Каждый раз, когда Брок начинает рассказывать о своих похождениях, он всегда говорит об альфах, никогда не упоминая омег или бет. Негласное правило о том, что в стенах Regeneratio о них плохо не отзываются, вряд ли существует, но альфа тщательно его придерживается.       Ровно так же, как каждый раз нервирует его этими разговорами, пытаясь выгнать прочь из-за рабочего стола.       — Если тебя посадят, я тебя уволю, — не отводя взгляда от экране компьютера, Локи спускается указательным пальцем на новую строчку и крепче сжимает другой рукой мышку. Отпустить ее, отвести палец прочь — он знает, чем это чревато и не собирается играться с реальностью. В той самой реальности у него с самого утра зудит затылок. Зудит, нервирует и привлекает к себе внимание тепловым следом чужой ладони, что опускается поверх него среди прошедшей ночи.       Локи ожидает, что она хватанет и стиснет, захватит, только этого так и не происходит. Ни этого, ни насилия, ничего вовсе. Локи все же ожидает и впервые, возможно, не радуется от того, что его ожидания в отношении жестокости не оправдываются. Все происходящее превращается в балаган и, кажется, полностью выходит из-под его контроля где-то в том моменте, когда он вырубается поверх чужой постели, но на самом деле позже — сквозь плотный сон пробивается ощущение чужих прикосновений, только проснуться сразу не получается. Все выпитое успокоительное подставляет ему наглую подножку, заставляя рухнуть в самый центр забвения, а после отказывается из него выпускать. Локи, впрочем, справляется — тревога от ощущения чужих рук, что явно поднимают его с постели, поднимается настолько, что в какой-то момент у него начинает зашкаливать сердцебиение. А после звучит пластмассовый грохот.       Он догадывается, что случилось, ещё где-то среди разрываемого его собственными руками сна. Он догадывается — и ни единая догадка не помогает ему. Ожидания же так и не оправдываются.       Не случается ни насилия, ни секса, ни даже конфликта. Только и порадоваться не получается.       — Ха! Да этим сбродом я и из-за решетки управлять смогу. Они ж ручные все, скажешь сидеть — сядут; скажешь лапу дать — обе протянут, — Брок фыркает, только вовсе не смешливо. Локи не смотрит на него, конечно, все равно замечая краем глаза и внимательный взгляд, и напряженные губы, держащиеся от того, чтобы вытянуться в четкую, упрямую нить. Выгонять его бессмысленно, материть и увольнять — тем более. Каждый центр Regeneratio принадлежит Локи полностью и безраздельно, только Брок здесь и живет, и работает, и дышит. Все здесь подчиняется каждому его вдоху. На выдохе он говорит: — Не глупи.       Интонация меняется уловимо, но мягко, почти не тревожаще и совсем не пугающе. Локи его, конечно же, боится, но отнюдь не так, как всех остальных. Ему Локи верит и в нем не сомневается — не после всей безопасности, которую Рамлоу обеспечивает омегам в реабилитационных центрах, не после всей той ярости, с которой он выгоняет прочь облажавшихся альф, которые на него работают, даже не советуясь с самим омегой. Потому что это его территория, это его владения, только все они существуют в юрисдикции Локи.       Каждый раз, когда Брок приходит, чтобы выгнать его собственной надоедливой болтовней, Локи знает, что может прогнать его сам одним твердым, четким словом.       Но никогда не прогоняет.       — Хотя, может я и горячусь… Такие задницы на дороге ведь не валяются, а? Можно было бы дать ему ещё один шанс, но он такой назойливый… Ещё и пиздит во время секса не затыкаясь, — его рассуждение продолжается, и продолжается, и продолжается. Локи игнорирует. Локи не обращает внимания, а ещё совершенно точно ему не верит — ни в существование именно этого альфы, ни в то, что Брок действительно стал бы так долго тянуть, если бы кто-то его задалбывал. Только фактов это, конечно же, не отрицает. Альфа все так же сидит, все так же даже не косится в сторону принесенной полчаса назад папки. Уходить он не собирается. Сейчас дождется, пока Локи сдастся, после не предложит, скорее констатирует факт — он везет его домой. Куда угодно, куда Локи только захочется, хоть в настоящий дом, хоть к Тору, хоть в отель, но, конечно же, не McDonald’s — Брок ненавидит, когда в его машине жрут. И ему совершенно по боку на то, что Локи обычно не жрет, а именно ест. Качнув головой, альфа говорит: — Кто ж такого пиздливого выдержит…       Происходящее возводится в абсолют в собственной абсурдности и Локи все же останавливается где-то посреди беготни собственного взгляда по экрану компьютера и строчкам документа. Он переводит его к Броку, оглядывает того чуть ли не с ног до головы, а после припечатывает слишком многозначительным:       — Действительно, — он даже бровь приподнимает, он намекает слишком явно, только словами так и не говорит: чтобы Брок убрался восвояси в сторожевую будку, находящуюся у ворот, чтобы он просто вышел уже из его кабинета и просто оставил его в покое. Слова точно сработают, если произнести их, в этом можно не сомневаться, но Локи их не произнесет. Он будет сидеть здесь, как и всегда, он дождется, когда эта тема иссякнет, а после начнётся следующая. Может в этот раз Брок расскажет ему что-то по-настоящему важное? Этого, конечно, не случится. Он начнёт говорить о засорившейся раковине, с которой маялся половину ночи, начнёт рассказывать об оплате налогов или о растущих ценах на сигареты. Вероятно, немного лживо поплачется, что ему здесь недостаточно платят, а ещё совершенно его не ценят. Он ведь лучший работник!       На самом деле Локи не ненавидит его. И никогда не благодарит — когда его рабочий день заканчивается и в главном реабилитационном центре Regeneratio воцаряется почти звенящая тишина, Брок приходит и разбавляет ее собственным мерным, негромким голосом. Тот принадлежит альфе, только в такие вечера это почему-то вовсе не котируется. Брок приходит, чтобы изгнать его прочь и из кабинета, и с территории главного реабилитационного центра, а после везет до дома под негромкие отзвуки кантри. Или немецкого дрилла. Это, похоже, зависит от его настроения.       Локи же не зависит от него вовсе, а ещё намного продуктивнее работает один и в тишине, но на пересчет всех лет, что они работают вместе, он так и не прогоняет его ни единожды. Все это, раздражающее и назойливое, очень сильно пахнет какой-то извращённой заботой. Необходимость в ней отсутствует, все же не отменяя важности ее присутствия. В такие вечера, как сегодня, и в сотни других, когда царствует важное, трудное, пускай и выносимое понимание.       Ему просто некуда ехать. При всем количестве тех мест, где он мог бы переночевать в допустимой безопасности, ехать ему все равно временами совершенно некуда.       — Но это ещё ладно. Я тут вчера у себя на балконе белку нашел… — качнув головой вновь, Брок выдерживает его взгляд и действительно начинает новую тему, пока Локи мысленно перечеркивает все собственные рассуждения и сжигает их. Он все же ненавидит его, пожалуй, потому что белки? Серьезно? Будто слыша его мысль, Брок скалится широко и нахально. Точно пользуется привилегией, которая никогда не позволит Локи уволить его. Или же просто не позволит ему этого, пока альфа не облажается, но зная его такое не случится никогда.       А значит сидеть им тут… Они не должны были сидеть здесь вообще. Заехав между делом в главный центр ещё где-то в обед, Локи предупредил Рамлоу сразу — в четыре у него в кабинете обсудят вопрос с наймом новых альф. В четыре Брок, конечно же, не пришел. Он был на вызове, а ещё у него было два десятка дополнительных отговорок рассовано по карманам. Он бы их все вывалил Локи на стол, прийдя сюда полчаса назад, но омега просто не стал спрашивать, чтобы не слушать снова рассказа об особенностях мочеиспускания у престарелых альф. И чтобы не оказывается прямо перед соблазном все же ткнуть в него провокацией увольнения — уже в половине пятого Брок был в центре, но это вовсе не помешало ему завалиться к Локи ровно в шесть.       Минута в минуту к приходу Тора, который так и не пришел.       — Да что ты говоришь, — медленно, скептично вздохнув, Локи переводит утомленный взгляд в сторону компьютера, но в итоге лишь откидывается в своем кресле. Обе освободившиеся руки тут же приходят в движение, ладони обманчиво тянутся к волосам. И пальцы, конечно же, прочесывают их, будто кто-то здесь глуп, будто хоть кто-то здесь недальновиден. Свой итог они все равно находят где-то у Локи на затылке. Ладони обнимают шею по бокам, забираясь отчасти под широкий, объемный ворот теплого черного свитера. Пальцы мягко, будто проверяя сохранность, давят на кожу.       — Вот-вот. Уж не знаю из какого сраного зоопарка она вылезла, но теперь у меня в квартире живет сраная рыжая белка. Спасибо хоть ночью за жопу не грызет от нечего делать, — качнув коленом, будто пытаясь придать собственным словам несуществующей экспрессии, Брок ерзает на стуле и притворяется в очередной раз, что устраивается с удобством. Вероятно, та самая жопа, за которую его не грызут даже белки, у него уже затекла. Ещё, вероятно, он был бы не прочь сходить за кофе. И потратить пятнадцать минут на бессмысленную болтовню с Джаспером, находящимся сегодня на смене. Локи знал его и его привычки чуть ли не лучше, чем себя самого, но все ещё не гнал.       Даже не пытался слишком уж сильно спрятать — того, как его собственный пальцы методично и мерно прощупывают затылок, убеждаясь, что тот в порядке.       Зуда это не уменьшает. Ни его, ни тошноты, что сопровождают Локи с самого утра. Вторая вызывает много больше понимания, потому что он действительно глупит, пускай никогда и не скажет вслух, что с Броком согласен — две таблетки успокоительного из четырех явно оказываются лишними. Но, впрочем, таковыми на поверку оказываются все четыре, потому что ничего так и не случается.       Кроме разве что того, что Тор злится? Все ещё глядя в экран компьютера, Локи вздыхает, медленно качает головой, собственным притворством давая Броку понять, что белка в доме — это, конечно, ужасно и жить так точно невозможно. Брок кивает ему согласно, притворяясь тоже. Что не видит, что не подозревает и что ничего не ощущает в отношении своего босса, задерживающегося на работе впервые с момента, как Тор, его супруг, его альфа и все остальное с пометкой «его», приходит за ним где-то неподалеку от конца октября. Эта обоюдная ложь ощущается очень удобно и даже немного приятно. Никто ничего не спрашивает, никому не приходится ничего объяснять и ничего рассказывать… Локи не знает, как говорить об этом, но все равно говорит, задавая вопрос о том, может ли он остаться на ночь у Тора в спальне.       Будто ему не хватает того факта, что Тор уже зол. Будто ему действительно, черт побери, хочется подохнуть, не так ли? Он не подыхает. Он остается у Тора в спальне, не подыхает, а ещё они вроде как говорят, но явно не до конца и не полностью. Что-то ещё остается, Локи же отказывается изменять собственной привычке к бегству, только все равно рано по утру, проснувшись от тошноты и выбравшись из чужой постели — из чужих рук, для начала и как минимум, — оставляет на тумбочке Тора записку.       «Я закончу в шесть. Заедь за мной. Пожалуйста.»       Что-то точно остается. Он желает игнорировать это, но у него не получается ничего вовсе — ни за отказом от быстрого завтрака, случающимся где-то посреди его квартиры, куда он заезжает, чтобы переодеться, ни в разъездах по всем реабилитационным центрам Regeneratio, что есть в Бухаресте. Страх не пропадает, конечно, только ощутимая разница печет ему затылок следом прикосновения чужой ладони. А ещё где-то под челюстью чувствуется не оправдавшаяся угроза: Тор не спрашивает, Тор не предупреждает и Тор приближается. Но до того, как краткое, небезопасное расстояние становится возмущающим в собственном присутствии, он просто опускает ладонь ему на затылок.       И это прикосновение звучит громче любого не высказанного слова: он закрывает самое уязвимое вряд ли от себя, но точно во имя спокойствия самого Локи. Он закрывает, он обнюхивает его, он выпускает собственный феромон… Локи старается не думать об этом, но все равно думает, чувствуя, как мурашки не оправдавшегося ужаса сопровождают его на протяжении всего дня. В ночи его мажет сонливостью из-за успокоительного, мысль удается удержать связной с трудом, а после Тор выпускает собственный феромон — Локи не помнит и не собирается даже пытаться вспоминать, когда в последний раз оказывался в настолько беззащитном, уязвимом положении.       Он мог бы защитить себя, он точно мог бы сделать это, если бы Тор начал делать хоть что-то, что угодно из всего самого жестокого и насильственного, но весь ужас концентрировался в другом — вся эта беззащитность ощущалась привлекательно. И спокойно. И тепло, а ещё убаюкивающе. Хотелось просто закрыть глаза, притереться щекой к подушке и вырубиться снова. Забрать себе весь отдых и весь этот запах безопасной, нежной свободы, в которой не было угрозы и было слишком много не навязчивой, повсеместной силы. Она была его собственной, она была Тора, она курсировала между ними где-то в ночи — прямо посреди каждого чужого вдоха и поцелуя, оставляемого где-то под его челюстью, прямо посреди его собственного смеха, слов о чужой дефектности и тех рук, которыми он выглаживал чужие плечи и затылок. Локи должен был подохнуть ещё на дефектности, Локи должен был подохнуть ещё где-то в тот момент, когда, пытаясь разорвать насильно плотную пленку сна, услышал, как пластик баночки с успокоительным грохочет по полу.       Но так и не подох.       — Теперь по всей квартире у меня куча заначек с орехами. Куда не сядь, блять, все равно сядешь на беличьи орехи. Сраное зверье, — Брок раздраженно и лживо кривит губы, помедлив, закидывает лодыжку на колено. За всю его расслабленность, за всю его беспечность и назойливость, Локи точно стоит уволить его. Вот сейчас, вот прямо сейчас, уже через секунду просто произнести — пошел нахер; но он этого, конечно, не сделает. Он потирает затылок кончиком пальца, после тянет руки прочь, чтобы не задерживать их слишком долго, чтобы не привлекать слишком много внимания. Все равно прощально мажет пальцами где-то под челюстью — целостность собственной кожи, целостность всего собственного тела удивляет почти физически. Брок говорит: — Угарно, если это альфа, знаешь. Запасливый сученыш, блять.       Фыркнуть в ответ не получается. В ночи Тор спрашивает, стоит ли ему беспокоиться, что Локи накачает его чем-нибудь, и это вопрос ввинчивается в самое глубокое нутро без жалости — Локи не знает, как ему объяснить. Он не знает таких слов. Он не умеет складывать их в предложения. И совершенно не представляет того разговора, ради которого вообще оставляет Тору записку среди утра и среди всей собственной тошноты. Он просит его, но на самом деле приглашает, буквально и косвенно. Забрать его с работы, но в начале зайти на его территорию, заступить сюда, согласиться с тем фактом, что где-то в здании есть Рамлоу и ещё пятеро. Или двое, если трое будут на выезде. Тор силён. Он крупный, накачанный и отлично управляет собственным феромоном, но у Брока есть пистолет — механизм всегда работает лучше любой физиологии.       Локи же себе вовсе не врет: каждая его мысль обращается цветом паники внутри его собственной головы, даже при наличии банального понимания — он не посмеет создать ситуации, где случится выстрел. И все равно думает, все равно крутит эти мысли в собственной голове. Каждая попытка не потакать собственному страху не оправдывается вовсе, пускай голос рассудка и звучит достаточно громко.       Насилия не будет. Не сегодня уж точно, потому что здесь его место, его территория. Ещё его не было вчера — Локи ждал, Локи подготовился, Локи просто желал проверить и, наконец, призвать жестокость, чтобы просто не жить в ее ожидании. Призыв не сработал. Тор же точно был дефектным. Как и Локи — затылок зудел присутствием чужого призрачного прикосновения, а ещё кричал на него самой жестокой бранью за то, что он посмел расслабиться. И согласиться на тепло. И согласиться на уязвимость. На единственной предновогодней сессии Стивен спросил у него, боится ли Локи того, что начинает доверять Тору, но в реальности это не было страхом.       Это было беспрестанным, жестоким, животным ужасом, потому что предательство Тора не стоило бы ему самому ничего, Локи же было способно убить. Насилием. Жестокостью. Клыком, вонзающимся в плоть и награждающим вечной, несводимой меткой, что отняла бы у него и свободу, и право, и любую возможность.       Но все ещё не стоила бы Тору ничего вовсе.       — Добрый вечер. Подскажите, пожалуйста, Локи у себя? — его голос случается с Regeneratio, подобно апокалипсису, который никто не замечает и кто-либо вряд ли слышит. Локи успевает спохватиться за мгновение до того, как дергается, но прекрасно видит, как Брок поворачивает голову в сторону открытой нараспашку двери его кабинета. Будто гончая, дикое, слишком хорошо знакомое с окружающей их реальностью животное — он прищуривается, поджимает губы. Догадывается, вероятно, даже, что Локи вовсе не молится ни мертвым богам, ни всему мирозданию — теперь-то бесконечный альфий пиздеж закончится.       Лучше бы нет. Он назойливый, он бесячий и раздражающий, а ещё до чрезвычайного лживый и тупой, но в нем есть смысл и есть толк. В нем есть та кроха несуществующей безопасности, к которым Локи уже не пытается стремиться. В нем есть прозрачность, понятность, а слов об омегах нет. Ни о них, ни о бетах — только о белках, об альфах, о смесителях, раковинах и начинке капота машины. Бесконечный пиздеж, не претендующий на диалог или обсуждения, легкий, ненапряжный белый шум, отдающий важное, стоящее слишком дорого ощущение не одиночества. То ли именно здесь, то ли против всего большого мира альфа, для альф созданного.       Вот поэтому Локи не молится. А ещё не дергается. Его сердце подскакивает куда-то к глотке, собственным вскинувшимся боем заглушая ответ Джаспера, но не заглушая тихого звука шагов — это Тор и он все же приезжает. Опаздывает на сорок минут, но приезжает. Как Локи будет лгать ему о том, что вовсе его не ждал? Спросить о том, почему Локи не поехал сам в квартиру, Тор не посмеет, и в это очень хочется верить, но не верится вовсе. Хватит с него. И веры, и планов. Тор не замечает ничего вовсе, а ещё напивается вчерашним вечером, и Локи тычется в эту мысль, как слепой новорожденный носорог — только рог стесывает и обещает себе долгую тошноту из-за сотрясения. Потому что Тор замечает. Тор видит. Тор наблюдает. И Тор, конечно же, ждёт.       — Но я белку эту гнать не буду, даже если это альфа. На улице холодно пиздец… Спасибо начальству, что хоть радиатор в будке есть, а то совсем некошерно было бы, — Брок к нему так и не поворачивается. Теперь он смотрит только Локи за спину, только на дверной проем, а ещё он ждёт. И, даже имея при себе понимание, что Локи теперь и супруг, и чей-то омега, и привычно не его юрисдикция, никуда уходить не торопится. Вот поэтому Локи все ещё его не уволил. За все то большее и не высказанное, а ещё за все высказываемое. Вроде того, что он везет Локи домой, вроде того, что он опять раздраженно ворчит, если Локи не жрет… Отказаться от этого, отказаться от всего остального именно здесь всегда чрезвычайно просто. Брок он не Тюр, не Бюлейст и даже не Тор. Он здесь ручной: скажешь сидеть — сядет; скажешь дать лапу — протянет обе. Сейчас говорит: — А того придурка, думаю, все же свожу на прогулку в лес и чутка припугну. Что б впредь не повадно было цепляться к людям, как репей…       Те самый шаги, что тихие, но слишком громкие, требуют от Локи замереть, остановиться и не выделять в пространство так много запаха собственного адреналина, впрыскивающегося в кровь произвольно, но Локи не слушает их вовсе. Он тянет руки к столу насильно, возвращает взгляду сосредоточенность, пока сам взгляд возвращает к экрану компьютера. Он даже успевает найти нужную строчку, опустить ладонь на мышку, только палец поставить поверх распечатанного листа с отчетностью времени так и не наскребает. Из-за спинки его кресла, от самого входа, звучит мелкий, неспешный стук костяшек по дверному косяку. А после Тор говорит:       — Добрый вечер, — спокойно, почти не сдержанно и не напряженно. Он приезжает с опозданием, в котором Локи не станет его обвинять. Даже спрашивать не будет. Тор приходит — вот что самое главное. Все ещё глядящий лишь в его сторону Брок фыркает смешливо, покачивает головой. Он откликается все так же негромко, как и до этого:       — Я диспетчер, не хотите секс на вечер… Нет, спасибо, дорогуша, не хочу, — не собиравшийся оборачиваться ко входу в кабинет Локи теряет даже самую последнюю, захолустную мысль о том, чтобы сделать это. Его глаза медленно, с большим, физическим усилием прикрываются, губы поджимаются напряженно — у Рамлоу нет ни такта, ни манер, ни совести. Это не удивляет вовсе. Ни это, ни то, как альфа с лживо мечтательным вздохом прибивает пол подошвой собственного берца, когда садится ровнее. Прибивает и говорит: — Хотя, если вдруг разведетесь с мистером Лафейсоном, ты это… Номерок-то мой держи под рукой, — Локи не видит его, но слышит, как Брок со скрипом кресла поднимается на ноги, слышит, как он забирает вместе с собой папку со всеми анкетами. Он, наконец, уходит и это именно то, лживое, чего Локи хотел последние сорок минут, но за своей спиной Брок оставляет столько абсурда, что хочется обернуться хотя бы ради того, чтобы поставить ему подножку на новом шаге. Конечно же, за все хорошее и только.       — Боюсь, ты отвратительно сильно не в моем вкусе, Рамлоу, — Тор, кажется, смеется. Фыркает точно, а ещё переступает порог его кабинета так, будто кто-то его действительно пригласил. Вероятно, он решает, что раз Брок поднялся, значит освободил место для него, но эту мысль Локи просто сбрасывает, кратко качая головой. Он сам его пригласил. Он сам оставил ему записку, он сам приписал в конце важное «Пожалуйста». И оборачиваться все ещё не собирался, но Брок сказал:       — Какая жалость, а, что ж мне делать-то теперь со своей жизнью… — и это было ещё не так плохо. Скучающая, буквально издевательская интонация вынуждает Локи закатить глаза под прикрытыми веками, а после все же улыбнуться. Мелко, на самый уголок губ. Воцарившаяся посреди его сознания картинка с участием безутешного от отказа Тора Брока выглядит сюрреалистично, нелепо и оттого действительно смешно. А после Брок говорит чётко, твердо и именно так, как всегда разговаривает со своими подчиненными на выездах: — Его рабочий день кончился сорок минут назад. И не жрал он скорее всего с самого утра. Удачи.       Единственное, в чем ему действительно везет, так это в том, что он не говорит Тору — разберись с этим. Исправь это. Реши эту проблему. Брок не делает этого, потому что он отлично знает, что Локи, такой, какой есть, всегда будет лишь своей собственной юрисдикцией и всегда будет защищать это. Свою самостоятельность. Свою обособленность. Свою свободу, как бы мала она ни была — тем более. Но все же Брок говорит, и Локи чуть раздраженно открывает глаза, а после оборачивается к нему вместе с креслом. Бросает лживое, но твердое:       — Я уволю тебя к чертям собачьим и тогда тебе нечем будет кормить свою сраную белку, Рамлоу, — конечно же, он не уволит его. И Брок это знает. Он просто ступает на порог его кабинета, вскидывает руку себе за спину открытой ладонью. Даже не оборачиваясь, бросает:       — Какая жалость, а, мне что же придется пиздить для нее орехи в магазине… — он не звучит ни разочарованным, ни взволнованным, и просто скрывается за углом дверного проема. Даже двери за собой не закрывает. Локи смотрит ему вслед, не пытаясь спрятать собственного возмущения, а после просто качает головой. И, наконец, переводит собственный взгляд к тому самому Тору, к которому он не собирался оборачиваться.       Тор очень пытается не ржать, но глаза выдают его сразу же. И глаза, и губы. Уволить уже его, к сожалению, Локи не может ни реально, ни гипотетически. Может, правда, развестись, но козырять этим не станет точно — потому что Тор может тоже. Развестись, расторгнуть брачный договор и назначить ему дату переезда куда-то угодно прочь из своей квартиры. Поэтому Локи отмалчивается, пускай ему и есть куда переезжать. Просто смотрит на него, замечает пару ещё не растаявший снежинок на вороте зимней куртке, а двух картонных стаканов в его руках очень старается не замечать. Такой возможности, правда, никто ему не дает. Все ещё улыбаясь смешливо, Тор кивает в сторону своих рук и говорит:       — Я принёс тебе чай. Черный, с ежевикой, — спокойно, размеренно и без единой нотой агрессии, вот как он говорит. В том, что те ноты у него есть где-то в рукавах, Локи не сомневается сейчас, а ещё не сомневался задолго до прошедшей ночи, но именно среди нее увидел — Тор не был взбешён и все же в собственном раздражении был саркастичен и колюч. Не жесток. Не опасен. Не собирался оправдывать его страхов? Локи успевает подумать об этом, все ещё смотря лишь Тору в глаза, и тот вряд ли отвечает на его вопрос, но добавляет: — И с предложением поговорить.       Именно это является тем, чего ради спросонья выбравшись из чужих рук и только после из чужой постели, Локи находит в верхнем ящике чужого стола мелкий листок стикера и ручку. Он сомневается, но все равно пишет записку твердой рукой, пока в его мыслях Стивен все спрашивает, и спрашивает, и спрашивает. Локи ему не отвечает и отвечать не станет. От реальности его страха нет ни единого толка. От того, что он произнесет его вслух, ничего не изменится и легче не станет. Мир альф, выстроенный для альф, будет все таким же и никогда не изменится.       Только в ночи Тор обнимает его и принимает его извинения — их вряд ли может быть достаточно, какими бы искренними они ни были, но достаточно становится. На самом деле Локи не желает вредить ему. На самом деле Локи просто желает прекратить жить в ужасающем ожидании — это случится сейчас, или через две секунды, или через три минуты. Это случится завтра? Это будет жестоко и больно, а ещё это будет разрушительно. Иначе не получится, но получается и, впрочем, наизнанку, а ещё как-то совершенно точно через задницу. Тор разрешает ему остаться, Тор говорит с ним, а ещё злится, но постепенно успокаивается. Локи не знает, почему альфа не должен поверить его извинениям, но именно этого не ожидает — Тор верит. Верит, говорит и не делает ничего из того, что Локи ожидает от него не именно в тот вечер, но последние месяцы с момента их знакомства.       И даже когда Тор подается ближе… Он выпускает собственный феромон нарочно и в этом Локи не сомневается, мыслит же почти полностью именно об успокоительном — о том, что оно поможет ему пережить. И оно не помогает. И Тор не делает ничего, но делает самое жесткое из всего того, что Локи не мог себе даже вообразить.       Он опускает собственную ладонь поверх его затылка, поверх почти незаметного шрама, давным-давно оставленного Видаром. Он не сжимает пальцами его шею, не хватает его и не вгрызается в кожу вовсе. Те два поцелуя, что оставляет ему под челюстью, звучат уважительно и спокойно. Тор ничего не просит, ничего не берет и ни в чем не нуждается, вместо этого отдавая ему слишком громкое заявление центром собственной ладони, что опускает Локи на затылок.       Это заявление Локи услышал бы, даже если был бы глух, слеп или мертв.       — Хорошо, — еле выдавив из себя это слово и приложив все существующие внутри усилия, чтобы не звучать сипло или сдавленно, Локи кивает в сторону освободившегося, но, вероятно, ещё теплого сиденья кресла. Эта последняя мысль определенно претендует на то, чтобы Броку понравиться, но Локи никогда ему о ней, конечно же, не расскажет. Вместо любых новых слов, он поднимается с собственного кресла, отводит быстро взгляд, отворачивается от Тора прочь. Почему-то брать из его рук стаканчик с чаем ощущается страшно, подходить к нему близко ощущается страшно и, впрочем, все, что есть в нем…       Все, что не касается брачного контракта. Локи замечает эту мысль ещё где-то утром. Где-то там, где только покидает спальню Тора, прикрывает дверь и на мгновение прижимается к ней лопатками, а после давится невозможностью сделать вдох. Это длится разве что десяток секунд и никто не застигает его в этом мгновении слабости, но именно там Локи замечает — внутри нет ни единого страха о том, что Тор придет ради обсуждения о расторжении брачного разговора. Самое важное, единственное важное, ради чего они заключают его, остается в стороне и в безопасности от его страхов.       И Локи не сомневается, что это чрезвычайно плохо, пускай вовсе не может объяснить даже себе самому почему именно.       — Мне нужно начинать беспокоиться о Рамлоу? Я не уверен, что смогу объяснить это Сэнду, если он начнёт присылать мне цветы на работу… — Тор все ещё улыбается. Это слышно по его голосу, слышно по тому, как он усаживается со смешком на стул, а после ставит по стуком стаканчики на рабочий стол Локи. Один немного сдвигает, затем расстёгивает зимнюю куртку дребезжанием молнии. Локи слушает и продолжает двигаться, продолжает заставлять себя двигаться в сторону двери, только приближается к ней слишком быстро. Тор, конечно же, двигает по столу его стаканчик с чаем, а ещё, конечно же, смотрит ему в спину — потому что в ответ на его слова Локи не смеется. Он их слышит, пропуская мимо ушей полностью и даже не запоминая.       А ещё он закрывает дверь. И замечает мимолетом Рамлоу, который неслышно шушукается о чем-то с Джаспером на входе, у стойки.       Локи точно никогда его не уволит. Или, по крайней мере, до момента, пока альфа не облажается.       Закрыв дверь, он неслышно вдыхает и заставляет себя обернуться. Его рука не желает отпускать ручки, пока ожидания смешиваются, все продолжая, и продолжая, и продолжая отрицать реальность. Сегодня Тор не в классическом костюме. Под полами зимней куртки Локи замечает ворот толстовки без капюшона, мельком проходится взглядом по синим джинсам. Только бы не смотреть ему в глаза, только бы не подходить — он делает и то, и другое, продолжая двигаться, продолжая дышать и продолжая притворяться, что все в полном порядке. Тор смотрит прямо на него, чуть склоняет голову на бок. Он точно пялится, Локи же неторопливо, медленно и спокойно возвращается назад к своему столу. После садится, слыша чуть насмешливое:       — Я слышал, что сбегать под утро после первого секса это дурной тон… Особенно, если вы в браке, — Тор поджимает губы многозначительно, а ещё не выглядит злым или опасным. Настолько опасным, что Локи стоит хотя бы вернуться к двери и открыть ее? Определенно. Медленно, рвано вдохнув, омега пытается выдавить из себя усмешку или какое-то слово, но у него ничего не получается. Ладонь обхватывает край бумажного стаканчика, тянет его ближе по столу. Стаканчик горячий и внутри у него чай — они со Стивеном уже обсуждали это. Обсуждали ещё в прошлый раз и Локи сказал ему тогда: он действительно беспокоился, что Тор мог подсыпать ему что-нибудь. Подлить, подсыпать, добавить, а после… Новая паническая мысль посещает его сознание и он лишь сжимает стаканчик чуть крепче самыми кончиками пальцев. Его бока проминаются, Тор вздыхает, точно замечая это. Он все ещё смотрит на него, — это кресло, видимо, создано буквально для того, чтобы каждый на нем сидящий смотрел на Локи, не отрываясь, — он все ещё медлит. Не долго правда. Качнув собственным стаканчиком, Тор интересуется: — Не думаешь, что нам стоит поговорить?       — Вчерашнего разговора не хватит? — «чтобы избежать этого» Локи не добавляет, потому что достаточным сверх нужного является уже то, что произвольно и нагло вылетает само из его рта. Это просто случается, просто происходит и он осознанно ерзает в кресле, усаживаясь чуть глубже. И глубже, и дальше от Тора, а лучше бы ему вообще переехать в какое-то другое помещение прямо сейчас. Брок ещё здесь и он сможет помочь ему перенести вещи. Тор же может поехать домой и… Он, конечно же, никуда не поедет. Медленно, напряженно подняв к нему собственный взгляд, Локи видит чуть скептично приподнятую бровь, а ещё взгляд. Тор не злится, но это уже фактически почти не является проблемой. Все, что есть в нем, все то, из чего он сделан — Локи ожидает разного и многого, но каждый раз видя, как его ожидания разбиваются вдребезги, начинает понимать все лучше.       Он в опасности.       Он не может предугадывать больше, а там, где он не может предугадывать, он не может подготовиться. Сжать зубы, чтобы не прикусить языка во время удара. Расслабиться, чтобы кровотечение было минимальным. Или вовремя вскинуть ладонь и защитить затылок… Тот все ещё зудит, напоминая о присутствии призрака чужого ночного прикосновения, в котором концентрируется весь аромат свежей, хрустящей снаружи и теплой внутри выпечки — от этой допущенной им уязвимости хочется беспомощно заскулить и забиться в какой-нибудь угол, потому что ее предательство не будет стоить Тору ничего вовсе.       И прямо сейчас Тор говорит:       — Той его части, где ты называешь меня дефектным альфой, или той, где ты под конской дозой успокоительного? Хотя постой-ка… — в его голосе Локи почти не слышит сарказма, того самого, агрессивного или жесткого, вместо этого видя перед собственными глазами лишь привычную для них интонацию. Колкая, смешливая, но не насмешливая. Она не пытается выситься. Она не пытается использовать всю ту власть, выигранную в генетической лотерее, которую Фандрал так ненавидит. Тор просто говорит, а следом вздыхает и отворачивается. Он усаживается на стуле лицом к двери входа, откидывается на спинку.       Вот он здесь — прямо посреди территории Локи; только легче от этого не становится. И собственные слова брать назад Локи не собирается. Тор действительно дефектный. То, что он делает, то, как ведет себя… Стивен предложил ему название «другой», но у этого названия была проблема неизведанного, странного и нового. С «дефектным» было проще. Дефектность значила поломку, неисправность и что-то, что можно было по крайней мере попытаться обозначить догадками и собственными умозаключениями.       С «другим» ни догадки, ни стереотипы, ни любые индивидуальные рассуждения не работали. «Другого» нужного было узнавать, но узнать его было невозможно, не подойдя на то самое, близкое и небезопасное, расстояние.       На то самое расстояния, что всегда в жизни Локи значило лишь смерть.       — Мне стоит… Ещё раз извиниться? — медленно покручивая в пальцах свой стаканчик с чаем, Локи смотрит на Тора и отказывается отводить глаза. Сердце все ещё бьется сильно и крупно, отзываясь собственным боем где-то в грудине, но чем больше минут проходит, чем больше слов он вынуждает себя сказать, чем больше Тор отвечает, тем как будто становится спокойнее. Они уже были здесь на самом деле. Они уже обсуждали и это, и что-то другое. Вот сейчас Тор вздохнет, качнет головой, а может быть и нет, но в любом случае никакой экспрессии не будет. Тор достаточно сдержан, а ещё закипает всегда не быстро, если не был взбешен чем-то другим до этого. Но когда закипает, переходит на крик все же быстро, но держится — на расстоянии. Злясь, он не пытается задавить собственной фигурой, не пытается возвыситься и почти никогда не переходит на личности. Почти — это, конечно же, брачная ночь; но в моменте Локи думает вовсе о другом.       Он рассматривает каждую мысль, что пронизывает суетливо и напугано его сознание, он вглядывается в них и только с тяжелым, дрожащим выдохом поджимает губы. Это ведь все не правда, не так ли? То, что он уже знает о Торе, все то бесконечное количество информации, особенности его поведения и характера, его привычки, что ему нравится, а что нет, что ему может быть нужно… Вот сейчас Тор повернется к нему, дернется и реальность обнажит самую большую и бездарную ошибку в жизни Локи — ошибку доверия.       И Тор поворачивается действительно. Ставит свой чай на его стол, опускает поверх столешницы обе ладони, а после дергается вперёд и рявкает… Нет. Просто смотрит на него и просто ему говорит:       — Слушай… Я не желаю тебе зла, ладно? — его голос спокоен и никто не успел взбесить его до того, как он пришел сюда. И ведь он пришел — Локи оставил ему записку утром, на поверхности его тумбочки, рядом с кружкой напрочь остывшего, недопитого чая. Локи его пригласил. Сквозь весь собственный ужас и сквозь понимание: сам факт существования Тора где-то рядом прямо сейчас пугал его намного больше даже чем расторжение брачного контракта. Именно поэтому, именно из-за тех слов, что Тор говорил прямо сейчас, именно из-за того, что он пришел, он принес ему чай, а ещё продолжал подшучивать, точно пытаясь расслабить все напряжение обстановки. Тор очевидно и явно шел ему навстречу. А ещё смотрел, всматривался и замечал. И ждал, что будет делать сам Локи со всем этим. — И мне ничего от тебя не нужно. Кроме того, чтобы будущие пять лет ты пиздел всем вокруг, что очень сильно меня любишь, конечно, но это можно опустить сейчас, я думаю…       Тор смотрит ему прямо в глаза и мелко, еле заметно улыбается. Он точно дефектный, не иначе. На следующий его день рождения Локи стоит подарить ему кружку с большой, заметной надписью об этом. Или, и правда, футболку? Тор замечает его дрогнувшую в ответ улыбку даже раньше, чем сам Локи чувствует ее. Он замечает, кивает сам себе, а после отстраняется назад и вновь подхватывает свой чай.       Вот что он делает. Локи сторонится его так же, как сторонится каждого нового шага ему навстречу, но все равно делает их один за одним — ему нужен этот брачный контракт. Ему нужно время. Ему нужна иллюзия, что круг не сужается, что Тор — единственная угроза для него во всем этом мире альф, созданном для альф. Ему необходимо это и поэтому он идет. Соглашается на все жестокое и оно оказывается для него самоубийственным. Теперь у него есть Стивен, который спрашивает в начале каждой сессии, как прошла его неделя, а ещё теперь на его счету с десяток ночей в одной постели с Тором. В той постели они спят, в той постели они разговаривают, а ещё в той постели они читают временами, притворяясь, что Локи ещё не проснулся, что никто не заметил, как он напрягся, только вынырнув из объятий сна. И они, конечно же, играют в ней в карты — звучит звонок и Локи получает сполна за все свое доверие, но не получает ничего.       Тор рассказывает ему о положении дел. Ещё Тор отвечает на вопрос: кто такой Билли? Локи сможет засадить его за решету на десяток лет, если использует всю ту информацию, которую знает теперь. И Тор не может не предполагать этого, но рассказывает все равно. Он отдает ему доверие и власть над собой, он делает шаг навстречу, потому что ему нужен это контракт ничуть не меньше. Стоит ему разорваться раньше времени, как созданная ими ложь, разрушится разом вся. Полностью. До основания.       Глядя на него прямо сейчас, Локи все ещё не верит — Тор говорит, что желает видеть, как он властвует, но это глупость. Немыслимая, идиотская и совершенно бесполезная. А до этого Тор спрашивает, как много таблеток он выпил, даже до того, как Локи успевает то ли оправдаться, то ли правда решиться на то, чтобы сказать правду. Вот что волнует его и такую ложь не выдать сиюминутно и быстро. Ее не придумать в моменте. Ее не создать на пустом месте.       Опустив взгляд к собственному стаканчику, Локи обнимает его пальцами крепче и поднимает со стола. Это движение, это чертово решение дается ему ничуть не проще чем в прошлый раз, но Стивен говорит — «другой». Стивен говорит, ни к чему не принуждая и не пытаясь сделать из него идеального, социально одобряемого омегу. Стивен работает с ним не от лица Тора и всех его запросов и потребностей. Стивен работает именно с ним и поэтому уточняет: после прошлого чая Локи почувствовал себя плохо?       После прошлого чая Локи позволил себе то, что не мог позволить десяток дней до этого — он вернулся в квартиру Тора. Он не смог позволить себе этого тогда, он не смог позволить себе этого сегодня и поэтому поехал переодеваться к себе в квартиру. Позавтракать хотел, но не смог — от успокоительного тошнило слишком сильно. И это, именно это, было единственным последствием, единственной платой, которую он отдал за собственное решение и весь собственный план по разоблачению лжи. Ему очевидно нужен был новый, более качественный, более стоящий, но в голове отчего-то было по-глупому пусто. И жестоко хотелось просто вернуться в тот момент вчерашней ночи, где еле возможно держать тяжелые веки, вкусно пахнет свежеиспеченным хлебом, а еще хочется просто потереться щекой о мягкую подушку и вырубить вновь. И поспать. И ничего не ждать. И будто бы даже почти ничего не бояться.       Чай действительно черный и с отчетливым привкусом ежевики. Локи отпивает его, глядя куда-то на поверхность собственного стола. Даже языка не обжигает. Тепло ныряет куда-то в желудок прямо по пищеводу. Оно решает обосноваться там на десяток минут, он же сам медлит еще немного. Вдыхает. Говорит:       — Я не… Я пытаюсь контролировать это, но оно… Оно очень большое, — если не называть вещи своими именами, то говорить намного проще. Если не произносить, не признаваться и не открывать всей собственной уязвимости, то говорить будто бы даже можно, но тяжело все равно. Он говорит. Он говорит и обнимает стаканчик с чаем двумя ладонями. Видя краем глаза, как Тор медленно оборачивается к нему, Локи добавляет чуть тише: — И у меня не всегда получается контролировать это… — слов о том, что он правда старается, никто не услышит. Слов о том, насколько действительно все это непосильно для него, не прозвучит в реальности. Это слишком опасно и слишком непозволительно, а еще от этого нет спасения. Он просыпается в страхе и в страхе засыпает. Страх сопровождает его постоянно. Ездит с ним вместе на работу, готовит с ним под руку и завтрак, и ужин. А еще временами накатывает так, что становится трудно дышать — как сегодня утром. И слова не помогут вовсе, а еще не помогут ни действия, ни предложения, ни уговоры, только Тор говорит языком фактов. Снова, и снова, и снова. Банально, но в этом Локи признается еще Тони. Тогда почти не врет. Сейчас не стал бы врать вовсе. Все произносимые Тором факты уводят его в самую глубь ужаса, только вместе с этим следом за собой приносят другое. И «другого» приводят тоже. Тот «другой» оборачивается к нему, смотрит на него и Локи поднимает глаза в ответ. Тут же вздрагивает крупно, видя его приподнятую скептично и саркастично бровь в ответ на все собственные слова. С легким раздражением поправляет себя сам, все ещё не собираясь признаваться в том объеме усилий, которые прикладывает: — Ладно, допустим, у меня вообще не получается.       — Я не это имел в виду, — Тор качает головой, отбрасывая прочь ту самую правку, в которую Локи не верит и которая на самом деле не является искренней. Он прикладывает усилия. Он точно знает, что прикладывает их, но все они всё ещё окупаются вовсе не так, как можно было бы ожидать, даже с поправкой на то, что Локи ждёт жестокости. Получает же лишь новый чужой шаг навстречу. И шагает сам… Его лицо расслабляется само, замирает в ожидании чужого слова. Тор же почти не медлит. Добавляет неспешно, почти без лишней осторожности: — Просто было бы круто, если бы ты говорил со мной прежде чем собираешься сделать что-то подобное.       Вот и всё. Вот оно — случается. Не то, чего он ждёт. Не то, что он может предположить, представить или задумать. Тор смотрит на него прямо и спокойно. Пожимает плечами. А где-то в ночи накрывает ладонью его затылок, оставляя тавро бесполезности и ненужности ему. Локи чувствует, как горло запирает ком и как новый вдох приходится с усилием проталкивать сквозь него. У него вздрагивает ладонь, коротко дергается колено где-то под столом и мелочно хочется подорваться с места, а ещё заорать. Бессвязной брань, и матом, и мгновенным переходом на личности, и просто криком. Не только о том, как по мнению Тора он должен просто говорить об этом, но обо всем сразу. Обо всем, что происходит, обо всем, что приводит его в ужас… Тор ничего не требует. Он говорит — было бы круто, но если нет, пусть так. Ничего. Все нормально.       Локи хочется спросить у него, уточнить у него прямо и по фактам: Тор видит, что у него правда что-то получается, или просто терпит; но это вопрос не имеет смысла. Потому что Тор все же является тем, кем является, и терпеть что-либо в его мире для него просто не имеет смысла.       — Ладно… — Локи говорит лишь это и кивает. Он тянет к губам стаканчик с чаем вновь и тот сменяет собственную классификацию из предположительного яда в нечто, за чем можно хотя бы попытаться спрятаться. Попытка, конечно же, себя не оправдывает уже через пару секунд, когда Тор спрашивает:       — И ты будешь делать это? — он не звучит давяще или назойливо. Он не рычит, не рявкает и всё ещё ничего не требует. Они будто бы обсуждают бизнес. Условия, обязательства… Локи знает, как это работает, но все равно лжет Тору прямо в глаза:       — Вероятно… — пока правда кроется именно здесь: если не называть вещи своими именами, то о них хотя бы можно пытаться говорить. Образно, сюрреалистично, метафорами и всеми другими возможными обходными путями. Иначе у Локи не получится и он знает это слишком хорошо: он будет жертвовать до края, выбирая это, вместо того, чтобы стать убийцей, но здесь и сейчас жертва не оправдана. А Тор все ещё слишком умен. И, пожалуй, Локи мог бы даже начать симпатизировать и этому в нем тоже, но итог… Он был слишком напуган для чего-то подобного, когда Тор спросил:       — Нет? — единственное, краткое и слишком смиренное. С мелким, скептичным вздохом, а ещё легким прищуром глаз. Тор не должен был выглядеть так, будто смеялся над ним, но был именно таков. Локи хотел бы соврать ему, Локи смог бы соврать ему и никогда в таком случае уже не смог бы ответить за свои слова. Потому что действительно старался контролировать весь собственный ужас, но тот все ещё был слишком велик. И прошедшая ночь точно была не последней подобной в череде будущих пяти лет их совместной жизни.       — Нет… — потянув локти ближе к бокам, омега напряженно поджимает пальцы на ногах и забывает вдохнуть. Тор кивает и просто пожимает плечами. Все то, что для самого Локи выглядит жалким и мелким, для него оказывается достаточным, только сейчас почему-то давая ему вновь заметить это ощущение — равенства. Точно такое же у него было вчера, где-то среди сумрака и рядом с Фандралом. Точно такое же у него частенько было последние годы напротив Брока. С последним оно, правда, разнилось, потому что от Брока всегда в лучших традициях всех альф несло какой-то возмущающей наглостью и надменностью. Локи, его реабилитационные центры и всех живущих в них омег она берегла и защищала. На всех остальных — скалила грозную пасть.       Ни в Торе прямо сейчас, ни в Фандрале вчера этого не было. Но того, что было, почему-то в моменте оказалось достаточно, чтобы все же почувствовать симпатию. Не к Фандралу, конечно. Лишь к языку фактов Тора, а ещё к интеллекту — если бы альфа не продумал все заранее, ещё после брачной ночи, он был бы сейчас чрезвычайно разочарован и точно не сидел бы здесь.       И все же он сидел. Он продумал. Он просчитал. И он согласился.       — Ладно. Отвезти тебя в McDonald’s? — вытянув обе ноги вперёд, Тор разваливается на стуле и вальяжно отпивает свой чай. Локи смотрит на него — все же похожего на Брока в этой позе, — и только смешливо фыркает. Поводит успевшими окаменеть плечами, прячет маленькую улыбку за новым глотком. Чай вкусный, теплый, а ещё, наконец, будит тот самый, забытый где-то в утренней, тошнотной суете голод. Тор же уже предлагает и отказываться от чего-то подобного Локи не станет никогда уж точно. Потянувшись одной рукой к компьютерной мышке, говорит:       — Да, я сейчас оденусь, — и он даже не лжет. Заметив краем глаза, как Тор кивает в его сторону, соглашаясь и будто бы предлагая не торопиться, Локи сохраняет все открытые рабочие документы, закрывает все вкладки и правда выключает компьютер. Прежде чем подняться из-за стола, вновь отпивает чая. Мысль же его все кружит и кружит вокруг ощущения: вот Тор сидит, вот они говорят о том, что Локи сделал, вот они обсуждают это и приходят даже к какой-то определенной точке понимания. И друг друга, и фактов реальности, и факта союза, в котором находятся, пока движутся друг другу навстречу. Точнее движется Тор. Локи же просто пытается и, уже дойдя до шкафа с прячущимся внутри пальто, ожидает многого, но уж точно не того, как резкая, наглая мысль дёрнет его где-то внутри сразу за все, до чего сможет дотянуться. Пальцы сжимаются на ручке деревянной дверцы почти болезненно, сам же омега оборачивается резко и быстро. И спрашивает почти даже связно: — Для альф? Кабинет твоего отца был для…       Тор замечает его резкое движение, но повернуть головы не успевает. Он так и смотрит в одну точку где-то на поверхности двери выхода, когда Локи задаёт свой вопрос точно чуть громче, чем стоило бы прямо здесь и прямо сейчас. Поверить не получается, но весь вопрос веры отпадает сам собой, когда омега видит, как альфа медленно, чрезвычайно нагло растягивает губы в самодовольной улыбке. И все же переводит к нему взгляд — Локи думает только том, как же им везет, что здесь нет Брока, потому что за дрочку в главном центре Regeneratio тот точно был бы уволен. Хоть в туалете, хоть в подсобке, ни единой разницы.       — Я думал, ты догадаешься быстрее, — Тор пожимает плечом и ухмыляется почти по-блядски. Локи иррационально чувствует, что хочет врезать ему. Ещё чувствует, что хочет поцеловать, потому что прекрасно помнит, а теперь уже и складывает все простые числа — для Альферда просьба сына имеет значение, потому что они супруги и бесконечно любят друг друга, но в реальности она имеет значение много большее. Тор допускает его туда, где генетическая лотерея выдает регалии и привилегии, что являются отвратительным, ничуть не пустым, к сожалению, звуком. Но Тор же допускает и приглашает его.       Ровно так, как на ледяном балконе опускается перед ним на колено, объясняя все свое, подноготное.       Ровно так, спорит с ним, ругается с ним, разговаривает с ним каждый раз.       Ровно так, как среди ночи шепчет ему нелепое, дурное и неважное — он желает видеть, как Локи властвует.       Локи ему не поверит точно и уже никогда, в моменте закатывает глаза, бросая краткое:       — Позёр, — а после отворачивается. И даже не пытается сдержать собственной довольной усмешки, в которой растягиваются его губы, пока внутри теплеет и ширится что-то, что совершенно точно не связано ни с черным чаем, ни с заваренной в нем ежевикой. Так ощущается уважение и отчего-то растерявший собственную значимость, позабытый почти всеми язык.       Тот самый язык фактов, на котором Тор говорит идеально. ~~~       — Ой, а высади меня тут, пожалуйста, Тор. Мне ещё в магазин зайти надо, — Пеппер тянется к передним сиденьями сзади и указывает куда-то в сторону небольшой автобусной остановки. До его дома они не доезжают совсем немного, и поглощенный собственными раздраженными мыслями Локи даже успевает заметить это, но никак не комментирует. Сидящий за рулем, сбоку от него, альфа коротко согласно угукает, включает поворотник легким движением ладони, а после перестраивается на соседнюю полосу.       Его руки, лежащие на руле, все такие же красивые, как и всегда, но сегодня Локи на них не смотрит. Весь обратный путь от самого последнего просмотренного ими помещения он нервными движениями пальцев вновь и вновь пролистывает электронный документ у Пеппера в планшете. Ничего нового, ничего, помимо всех тех помещений и участков, которые они успели объехать и осмотреть за последние три дня, он так и не находит.       Не то чтобы правда рассчитывает найти, но раздражение копится, и копится, и копится последние дни, не находя для себя ни выхода, ни успокоения.       — Приехали. Завтра в это же время? — Тор успевает не только перестроиться, но и припарковаться даже, а ещё включает аварийку. И, конечно же, спрашивает — Локи хочет бросить ему колкое, что он сам на все это согласился и сам все это предложил, так что пусть теперь не выебывается, но он отмалчивается. С недовольным щелчком кончика языка о верхнее небо закрывает документ, блокирует планшет и протягивает его куда-то себе за плечо. Пеппер забирает его сразу же и сам закрывает чехол, но не пытается ни успокоить его, ни замотивировать хотя бы единым словом.       Они, любые возможные слова, здесь не помогут так же, как и факт реальности: Тор не выебывается.       — Нет, завтра, наконец, выходной. Даже целых два, — Пеппер мелко, лживо смеется и еле слышно вздыхает, не произнося вслух: им снова предстоит этот привычный тягомотный путь длинной чуть ли не в сотни лет до момента, пока они не выкупят какую-нибудь халупу по задранному к небесам ценнику. После нужно будет делать капитальный ремонт, если не строить вообще все полностью, начиная с самого основания, как было с главным центром, после нужно будет набирать персонал и производить ещё кучу различных махинаций, только все это меркнет пред единый фактом первого шага.       Позволять им так просто купить что-либо не для омег даже, для бет в этом мире альф, созданном для альф, никто не собирается.       — До понедельника, — даже не оборачиваясь, Локи бросает лишь два слова сомнительного прощания, а после раздраженно сплетает руки на груди. В присутствии Тора любое обсуждение не представляется возможным да к тому же не имеет большого смысла. Огибая даже все новые слова Пеппера о том, что «у них действительно есть некоторая стесненность в средствах», все те слова, которые Локи перерубает вновь и вновь на протяжении последних месяцев собственным и твердым, любое обсуждение является фактически не нужным.       На собственный счет его недоброжелательность Пеппер привычно не принимает и быстро прощается с Тором, а после покидает его автомобиль. Локи видит, как он плотнее кутается в пуховик уже снаружи, накидывает на голову бежевый капюшон с мягкой опушкой. Его шаг устремляется прочь, в сторону небольшого супермаркета, расположенного на первом этаже находящегося чуть дальше дома, под аккомпанемент щелчка выключаемой аварийки. И, конечно же, вновь включаемого поворотника.       — Какие-то проблемы? — вот какой вопрос Тор задаёт ему три дня этих нескончаемых поездок спустя. На самом деле подходящее здание — достаточно большое и достаточно одноэтажное, — они находят ещё в самый первый день, но как только возникает вопрос о покупке, у них, конечно же, спрашивают, от лица какой компании она будет совершаться. Локи знает, чувствует даже, что проблем будет намного меньше, если он назовет собственное имя, но все равно произносит «Regeneratio», не имея ни малейшего желание заниматься оформлением на себя всей недвижимости, а после ещё и ее переоформлением. Вся эта бюрократическая бесконечная муть ему уже встречалась в самый первый раз, когда он решил, что имеющегося в наличии центра им уже недостаточно, и прошлый опыт повторять ему совершенно точно не хотелось.       Как, впрочем, и во время всех предыдущих поисков, что помещений, что подходящих участков земли для строительства.       — Ничего нового, ничего удивительно, — мелко, раздраженно оскалившись стеклу боковой пассажирской двери, Локи очевидно огрызается, чтобы одернуть себя почти сразу же, через пару секунд. Тор не выебывается и злиться на него бессмысленно. У него привычный, пост новогодний отпуск, а ещё безвозмездное предложение: составить им с Пеппером компанию и покатать их по городу.       Звучит ещё в самом начале, три дня назад, оно, конечно же, не так. Тор просто спрашивает, как он планирует отдыхать и предлагает сходить куда-нибудь вместе на днях. В кино или на каток — Локи не привередничает и даже соглашается, пускай все ещё помнит, насколько хорошие снежки умеет лепить этот альфа и насколько метко их бросает. Его предложение приходится даже почти к месту. Его предложение даже почти вызывает интереса больше чем страха. Оно пахнет ненавязчивым времяпрепровождением в хорошей, мирной компании и не предполагает ни опасности, ни ругани, ни угрозы. На коньках Локи кататься умеет, но в итоге на пересчет всех трех дней они доезжают разве что до кинотеатра.       Все проходит не так уж плохо и даже хорошо — если не брать во внимание того раздражения, которое появляется в момент, когда на первое же, идеально подходящее им помещение ценник задирают такой, что легче оказывается выкупить пару отелей Тони и даже тогда ещё деньги останутся. Именно об этом раздраженно и без перерыва Локи думает на протяжении всего киносеанса, поедая свой попкорн, слыша, как рядом, в соседнем кресле, время от времени посмеивается Тор. Комедию он выбирает хорошую, достаточно качественную, чтобы она могла пробраться к Локи в его напряженное, забитое под завязку мыслями нутро, а ещё даже единожды рассмешить, но положения дел это не меняет.       Локи все равно огрызается. И тут же одергивает себя: наполовину из мысли о том, что с альфами нельзя так разговаривать, если не хочешь проблем, наполовину из понимания, что Тор в принципе не выебывается, а ещё вообще-то последние три дня помогает и возит их от одного помещения к другому. Слишком много им осмотреть не удается все равно, но весь список тех, что Пеппер находит для него ещё в декабре, оказывается вычеркнут полностью. Два участка в черте города оказываются слишком заброшенными, непригодными ни для чего пустырями, ещё два и одно здание очень приходится им по вкус, в трех других Локи успевает разругаться с владельцами нахрен, потому что они говорят ему прямо в лицо и даже без должного уважения.       Вести с ними дела никто не будет. По причине отсутствия у них во главе альфы. Или по причине самого названия — возможность расширения для Regeneratio им вовсе не нравится.       — Извини, — поморщившись, Локи качает головой и чуть встряхивает напряженными рукам, расплетая их. Тепло чужого салона подогревает ему и так неслабо горящую задницу, а ещё пресекает любую возможную мысль о том, чтобы выходить наружу, где по-январски морозно и холодно, но, впрочем, его никто и не гонит. Тор хмыкает только, продолжая неспешно вести автомобиль прочь с окраины и наперерез всему городу, в сторону собственного поднебесья. Вопроса своего он не повторяет. Локи же, помедлив и потянувшись ладонями к волосам, говорит: — Нам нужно новое помещение, но эти сраные ублюдки либо отказываются напрочь с нами разговаривать, когда слышат откуда мы, либо задирают такой ценник, будто у них яйца стальные для подобной херни и никто не посмеет привлечь их за мошенничество.       Локи привлёк бы, если честно, но для начала у него все ещё находился в подвешенном состоянии вопрос с поиском нового юриста, а для середины ему чрезвычайно не хотелось заниматься ещё и этим. Им просто нужна была чертова новая территория, маленький клочок земли, а этот мир давно уже не был животным и вроде даже пытался лгать, что не подвластен инстинктам так сильно, только территорию, как и в далеком прошлом, все ещё, видимо, было нужно отвоевывать. И злиться было, конечно, нельзя, но это, все это… Пеппер, пускай и редко, но продолжал говорить о деньгах, притворяясь, что опустошенные личные счета Локи являются тем единственным, что его волнует, но ни единожды не произнёс лишнего слова о реальной ситуации: даже большого количества денег было недостаточно. Перед альфьим лицом каждого нового владельца помещений и участков, денег было недостаточно так же, как было недостаточно всех имеющихся на счету Локи регалий и статусов. Он был омегой и тот факт, что у него были его права, являлся той самой подстроенной случайностью, о которой никому не стоило знать, только всем было плевать на это.       Альфы, живущие в мире, созданном для них, желали говорить с себе подобными. С настоящими людьми, а не с теми, кто был к ним приложением.       — Потому что вы из Regeneratio? — Тор непонятливо хмурится и на пару секунд поворачивает к нему голову, пока Локи прочесывает волосы пальцами в попытке себя успокоить. После последних трех дней, что он сдерживает все собственное раздражение, норовящее перейти в яркую, очевидную злость, помогает это движение так себе. Но ничего лучше придумать или вообразить все равно не получается — злиться ему нельзя ни при каких обстоятельствах. Только эти чертовы ублюдки… Локи морщится кисло и раздраженно, потирает голову кончиками пальцев. Он ведь все равно добьётся того, чего хочет, и никто его не остановит, только положение дел от этого не меняется совершенно. Эти чертовы ублюдки буквально ставят палки ему в колеса, будто это — самое верное и корректное, что они могут сделать.       — И да, и нет. Потому что я — главный там; и я — омега, Тор, — прочесав волосы вновь от самого лба, он собирает их резинкой с запястья в мелкий пучок на затылке и поводит плечами. По крайней мере Тор не доставляет проблем и Бальдр за последние дни не звонит ему ни единожды. По крайней мере ни у одного из омег в его реабилитационных центрах не случается панической атаки, спровоцированной громкими звуками салютов. По крайней мере — никогда не работает и сейчас злит лишь сильнее, появляясь в его мыслях. Скрипнув зубами, Локи сдергивает руки вниз, себе на бедра и поворачивает голову к альфе. Говорит: — Потому что я априори несостоятельный, неблагонадежный и сомнительный, если не стою за плечом у альфы. А ещё потому что мой авторитет не существует. Его просто нет. Там, где ты можешь прийти и взять все, что хочешь, я приду и дай мертвые боги не окажусь отпизжен, пока меня будут выгонять прочь, приговаривая, чтобы без альфы не возвращался. Добро пожаловать, блять, в Disneyland, — в какой момент его ладонь вскидывается и указывает на Тора так, будто он виновен во всем этом сраном цирке, Локи не знает. Только заметив это, тут же забирает руку назад. Вздыхает, пытаясь все же немного себя усмирить. И напомнить себе — Тор не выебывается, не мешает, не доставляет проблем и говорит языком фактов. В первый же вечер нового года, сидя вместе с ним в машине посреди парковки McDonald’s, спрашивает, есть ли у Локи планы на ближайшие дни, а после, в ходе обсуждения, предлагает — он мог бы повозить их с Пеппером по нужным адресам. Для него это не сложно. Ему все равно нечем заняться. И нет, в дела Локи лезть он не собирается, он может просто ждать их в машине, пока они смотрят и обсуждают свои вопросы с владельцами. Локи не то чтобы верит ему, но перспектива не тратить миллионы на такси ему чрезвычайно нравится. Тор же все так и продолжает говорить языком фактов — из машины он не выходит ни единожды, пускай даже точно видит где-то во вчерашнем дне, как Локи ругается с владельцем пустого дачного участка где-то на окраине Бухареста. Видит и слышит, конечно же, потому что матом Локи орет так, что и в лесу какой-нибудь Франции птицы взлетают с веток деревьев. Ругань естественно ни к чему не приводит, но по крайней мере помогает ему выплеснуть хоть какую-то часть собственной злости. Феромон развеивается по ветру, улетает куда-то ему за спину, в сторону припаркованного на обочине автомобиля Тора, и разбивается о капот, но никого так и не ранит. Владелец, стоящий по ветру, даже носом не ведет. Пеппер, находящейся в стороне, просто отмалчивается, но не кашляет и не начинает задыхаться. Это хорошо, это правильно, так и должно, только новый день и новые помещения, которые они смотрят, злят его вновь новыми же владельцами, что кривят губы, не прячась и не мысля вовсе о тактичности или вежливости. Им она неведома и неизвестна. В их картине мира омега — привлекательное тело, которое обязано иметь хозяина, но даже имея его, не имеет голоса. Почти звучно скрипнув зубами, Локи тянется к боковой двери, нажимает одну из кнопок и немного опускает окно. Холодный январский воздух тут же жалит собственным присутствием его шею. Будто кусает в отместку за всю его злость или за все его существование. Поморщившись, Локи говорит: — Им не нравится, что Regeneratio разрастается, потому что мы громко и чётко заявляем о наличии в обществе тех проблем, с которыми никто не желает разбираться. Потому что мы создаем территорию, на которую альфам нет ходу… Ты бы знал, как это бесит их! — мелко всплеснув руками, он качает головой и шумно, раздраженно выдыхает. Удивленным Тор не выглядит и все так же продолжает следить за дорогой. Его комментарии Локи не требуются, только раздражение, еле удерживаемое, чтобы на загореться ярче, уже мысленно нарекает альфу десятком бранных слов за все ответное молчание. Ни единственного Локи, конечно же, не произносит, добавляя другое: — Время от времени у нас под окнами даже пытаются устраивать акции протеста, но у них ни черта не получается, просто потому что Брок отлично умеет подбирать людей… А нам нужно новое чертово помещение, что б их.       Дернув головой вновь, он с шорохом рукавов пальто сплетает руки на груди крепким движением, шумно выдыхает и на несколько секунд прикрывает глаза. Изнутри беснуется и бурлит от всей этой вопиющей несправедливости. Чем он хуже, а? У него есть чертовы деньги, есть чертова работа и есть чертово образование, но нет, конечно же, нет, этого не достаточно и достаточно никогда не будет. Потому что он омега и это чертово клеймо, что делает любые подобные его попытки бессмысленными, если за ним нет альфы, который мог бы ему помочь.       Тони мог бы, но обращаться к нему у Локи не было ни единого желания: ровно там, где он купил бы любое помещение через него, Тони накинул бы сверху пять процентов при продаже. Не от ненависти, конечно же, но из банального желания заработать везде, где заработать можно. И в любом другом состоянии, в любой другой ситуации Локи не стал бы винить его в этом, но прямо сейчас, если бы Тони только посмел ему позвонить, он выслушал бы чрезвычайно много хорошего.       Тони так и не звонит. Локи раздраженной мыслью перебирает всех ближних и дальних знакомых, только каждый же, кто приходит на ум, в гипотетической ситуации, где он просит помощи, спрашивает, для чего им ещё один центр. Локи врет, что для омег, и слышит тяжелый вздох, а после полчаса слушает, как его пытаются отговорить. Локи говорит правду — для бет; и всё выходит ещё хуже, чем если бы он соврал.       Потому что они — местная чума, пытающаяся разрастить еще шире чем есть и заразить всех омег поголовно своей «чушью» вроде карьеризма, равной оплаты труда, а ещё отказом вступать в браки с альфами. На поверку и в реальности этого, конечно же, нет и никогда не будет. Regeneratio дает свободу выбора и возвращает то шаткое чувство безопасности, которое необходимо, чтобы продолжать двигаться и продолжать жить после пережитых ужасов. Никто никого ни к чему не принуждает, не заставляет и никому ничего в голову не «вдалбливает».       Но самого факта их существования достаточно — чтобы хрупкое альфье эго перепугалось до обосранных штанов.       — Хочешь открыть новый реабилитационный центр для омег? — Тор интересуется спокойно и лаконично. В его интонации не слышится ни затаенной угрозы, ни разрастающегося раздражение. Локи смотрит на него, поджимает губы, пробегаясь взглядом по его профилю. Ничуть не случайно вновь глядит на руки. Тор говорит языком фактов, но как долго будет использовать его неизвестно. Его суть все ещё требует проверки, требует апробации и испытания, пока в запасе Локи остается лишь единственное. Он обдумывает его, засыпая в первый вечер нового года в собственной постели — потому что никто не настаивает, когда он говорит, что поспит у себя. Они разговаривают, когда Тор приезжает за ним, они едут в McDonald’s и неплохо проводят вечер вместе, но оплачивать этот вечер ему так и не приходится ровно как и все остальное.       Идея с сексом — оправданная, но неудачная, — откладывается им в самый дальний мысленный ящик. В том виде, в котором Локи может предложить его Тору, тот не нуждается. Сам Локи — в реальности не желает этого вовсе. Но успокоиться нет ни единой возможности. Он уже сказал и то было правдой — это больше его. Как бы Тор ни вел себя, как бы ни говорил фактами и какие бы решения ни принимал, он был альфой, заклеймленным именем жестокого монстра, как и все другие. Здесь не было исключений, пускай Локи мог бы сказать, что не боится Тони или Огуна так сильно. Это не было бы ложью в полной мере, и все равно от них он ждал того же. В меньшей степени. Не так параноидально и панически. От них, от кого угодно…       Стивен говорил, что есть «другие», и Локи мог смириться с этим, не собираясь отрекаться от важного аргумента — Стивена там не было. Именно там, в том жестоком феврале, Стивена не было. Он не видел, он не присутствовал, а Тор уже спрашивал: спокойно, лаконично и ровно так, как, вероятно, вел весь собственный бизнес. Локи мог соврать ему и это ничего бы ему не стоило, — надо же, удивительно даже, — но ему все ещё было необходимо дойти до какой-то неизвестной, невидимой границы и перекопать все чужое нутро, чтобы только успокоить свое собственное. Успокоилось бы оно, вероятно, вряд ли.       Но просто оставить себя здесь, посреди живых и дышащих волн постоянного ожидания насилия, Локи просто не мог. Он должен был обнажить ложь или найти что-то, хоть что-нибудь, что могло бы заставить его чувствовать большее спокойствие. И он был готов заплатить за это столько, сколько потребуется.       — Нет… Для бет, — не нарочно дождавшись, пока машина остановится в ряду других, встрявших перед светофором, Локи говорит и не лжет. Он отдает Тору правду, оставляя ему всю его будто не сомнительную мораль, все его точно поганые ценности и весь его язык фактов.       Тор замирает, вздрагивает кончиками пальцев на поверхности руля, а после медленно поворачивает к нему голову. Локи мысленно исписывает листа три теми словами, которые альфа может бросить ему в ответ, начиная от удивления, для чего вообще это нужно, и заканчивая банальной агрессией. Только Тор, впрочем, как и всегда, явно живет не ради того, чтобы его ожидания оправдывать. Вначале он оглядывает его всего, попутно зачем-то выглаживая большим пальцем край обтянутого кожей руля — Локи, конечно же, видит. Локи смотрит в ответ. Локи ждёт и видит, слишком несовременно вспоминая самое бесполезное: именно это прикосновение приятное. Лживо неопасное, достаточно медленное, чтобы его можно было изучить и распробовать, докопаться до его сути и главного смысла. Последнего в нем правда нет. Ни власти, ни привычного для альф самолюбования, ни гордыни, ни даже жестокости — из всех тех, принадлежащих Тору прикосновений, что Локи чувствовал на себе последние месяцы, там никогда не было ничего из этого. Но это отнюдь не значило, что оно не могло появиться.       Не произнося ни единого слова, Тор возвращает собственный взгляд к его глазам, а после медленно, точно так же по-блядски, как в первый вечер нового года, и просто до немыслимого нагло расплывается в широкой ухмылке. Локи такие знает: за ними всегда следует скабрезное предложение, а ещё они никогда не оказываются кому-то отданы. Альфы гордятся собой, восхваляют себя и вычесывают собственное эго по шерстке до стабильного, фонового урчания. В их мире, для них созданном, это буквально их самое любимое занятие.       Пока Тор — дефектный, сломанный или просто тупой. Локи не знает. Локи теряет все словами, потому что его осматривают, а после заглядывают в глаза и отдают именно эту ухмылку именно ему. Гордую, высокомерную и действительно самовлюбленную, только не по собственные заслуги или успехи. В этой ухмылке концентрируется весь тот миг, в котором Тор просит у отца разрешения, отвести его в кабинет, а после выдерживает долгий миг бессловесного обсуждения, а после получает разрешение, а после ведет… Мир альф, созданный для альф, имеет определенные правила, одновременно с этим, не имея их вовсе. Здесь не жалуют никого, кроме альф, но и альф не жалуют тоже, если они не могут противостоять другим, себе подобным. Здесь царит закон силы феромона, закон величины власти, припрятанной в рукаве, а ещё закон первенства — кто первый кусает, того и добыча.       Тор приводит его в кабинет и они играют в бильярд на равных. Ни насилия, ни жестокости не случается. Никто не возит его лицом по ковру, озлобленно шепча о том, что его место именно здесь и всегда здесь будет — у альф под ногами. Они просто играют. Тор просто пялится, но здесь Локи уже даже скидку ему может сделать по двум важным причинам: следом за его взглядом ничего не случается, а ещё альфа не пытается манипулировать им с помощью липкой, омерзительной лести. Они просто играют.       И победитель получает свой выигрыш, не требуя вовсе, чтобы ему выдали больше, потому что когда-то раньше он так же победил в генетической лотерее. Условия сделки соблюдаются идеально от начала и до конца.       — Какого черта ты лыбишься, а? — чувствуя, как у него внутри сердце начинает мелко, странно подрагивать в каком-то иррациональном волнении от всех этих мыслей, мечущихся внутри его головы, Локи вскидывается возмущённо и во имя защиты всего, что у него есть. Потому что Тор все ещё смотрит и все ещё ухмыляется. И все ещё — отдает эту ухмылку ему в единоличное пользование. Вот что он имеет в виду, говоря, что желает видеть, как Локи властвует. И думать об этом Локи не собирается никогда вовсе, потому что прямо здесь и прямо сейчас чувствует: где-то у затылка пробегает свора точно жестоких, довольных мурашек удовольствия.       И доверия. Того самого, которое не имеет права на существование.       — Нет, ничего, просто… — мелко рассмеявшись ему в ответ, Тор бросает взгляд в сторону светофора, проверяя не нужно ли им ехать, и тут же возвращает его назад. Он выглядит настолько горделиво, что Локи хочется мелочно, быстро врезать ему. Или хотя бы просто стукнуть? Чтобы хоть чем-то уравновесить понимание, что гордость Тора вовсе не по его альфье нутро и даже не пытается лгать. Локи не делает ничего. Он просто смотрит на него, раздраженно и взволнованно, а ещё чувствует, как мелко где-то у подбородка поглаживает смущение. Разобраться с ним омега не успевает. С ним разбирается Тор, интересуясь все ещё гордо и с каким-то большим затаенным смыслом: — Кто дальше? Альфы?       Смущение умирает от выстрела меж глаз. Локи замирает, ровняется сам собой на пассажирском сиденье и его взгляд затягивает ледяной, твердой коркой. Тор замечает перемену мгновенно, потому что не заметить ее невозможно — омегу вымораживает изнутри льдом бесконечной, жестокой ярости. Та запирает в себе и взметнувшееся волнение, и раздражение. Она замораживает все и интонацию его голоса тоже, когда он говорит:       — Никогда.       Твердо, холодно и не предлагая места для обсуждения. Его не будет так же, как альфам не будет ни единого безопасного места. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. После всего, что они сделали?! Локи купит себе попкорн и будет с упоением наблюдать, как они перегрызают друг другу глотки. Он не сделает ни единого движения, чтобы вмешаться. Он не произнесет ни единого слова — будет только смеяться и объедаться попкорном, наблюдая лучший боевик из всех, что могли бы существовать.       Тор хмурится и уже приоткрывает рот, но так ничего и не говорит. Выражение его лица выглядит так, будто он собирается извиниться — это никому не поможет и уже никого не спасет. Локи отворачивается к своему окну первым и просто впивается пальцами в собственный локоть. Стоит светофору сменить собственный цвет, как автомобиль тут же сдвигается с места и продолжает свое движение в гробовом молчании его ледяной ярости.       Ни объясняться, ни извиняться омега не станет. Ему здесь не за что — ни гипотетически, ни по фактам. А вот перед ним очень многим бы стоило, но никто не будет. В мире альф, созданном для альф, определенно существуют важные правила — наравне с их полным отсутствием.       Тор все же остается собой. Они успевают проехать две улицы, когда он говорит спокойно и лаконично — лучше бы молчал, вот о чем думает Локи. Он не желает ругаться. Он не желает устраивать конфликта и в очередной раз за последние дни отстаивать собственное право. Без разницы уже даже на себя или на собственную злость, только Тору плевать. Он начинает говорить и он говорит. Локи ждёт от него многого и жестокого, только привычно не дожидается ничего подобного. Вместо этого слышит:       — Если хочешь, я могу купить помещение, которое тебе нужно от лица OdinsonGroup, а после продать его вам, — его интонация спокойна и тверда. Он обсуждает бизнес, рассматривает варианты и явно желает помочь. Оказать услугу? Каждая подобная всегда чего-то стоит в том мире, где они есть, в том мире, из которого им нет выхода. Тор из него выходить, правда, не хочет вовсе, Локи же светит ярко и солнечно — когда его вынесут, то это будет вперёд ногами. Помедлив немного, он оборачивается к альфе, всматривается в него. Эта схема ему уже известна: Тони никогда не делает ему скидки, оставаясь одним из сотен других напоминаний о реальности. И это определенно стоит благодарности. Но временами до отвратительного бесит, потому что вряд ли может быть обозвано помощью.       — С какой наценкой? — вот что он спрашивает у Тора в ответ на его предложение. В благодарностях не рассыпается. И на шею не кидается именно так, как точно стоило бы благодарному омеге. Ничто не является бесплатным, даже если так было бы и лучше, и правильнее. На удивлении согласия с ним у Тора не находится, когда он отвечает:       — Без. Даже скидку сделаю, когда удастся ценник сбить этим придуркам, — спокойным движением рук выкрутив руль, Тор задевает парой пальцев включенный поворотник и выключает его, стоит ему только перестроиться на соседнюю полосу. Локи точно слышит его, но вновь почему-то смотрит на его руки. Крепкие, длинные пальцы, костяшки с мелкими, еле заметными потемнениями давно заживших шрамов, а ещё сильные запястья. Сегодня Тор без часов и без перстней. Ничто не прячет его рук и Локи не стоит точно всматриваться в них так настойчиво, но он уже здесь. И он смотрит. И он слышит его слова. В легкой, удивленной глубоко внутри прострации говорит:       — Когда? Твоя самоуверенность, Тор… — вся его ледяная ярость мелко поскрипывает, исходя трещинами, раздражение же разбавляется присутствием альфы. Не любого возможного, лишь именно этого — Тор говорит языком фактов, предлагает помощь и ничего не желает забрать взамен. Это случается уже отнюдь не единожды. Это случается, и случается, и случается… Бальдр пытается затащить его в клуб в день смерти его папы и Локи зовёт Тора, говоря сразу: использует его, чтобы просто сбежать оттуда через час. Тор пытается затащить его к Стивену и Локи соглашается, говоря сразу: будет ходить один и хер что Тор узнает о его россказнях и разговорах. Даже если бы мог узнать, — в этом плане Локи теперь уже все-таки достаточно доверял Стивену, — Локи все равно вновь, и вновь, и вновь проводил границу так, будто хотя бы одна из них могла защитить его от клыков, впивающихся в затылок.       Именно поэтому раздражение разбавляется, сменяется собственный вектор и обращается рабочим, спокойным и уверенным ощущением. Тор говорит, что не будет набивать цену за собственные услуги, а ещё говорит, что сможет сбить ее. И Локи верит — в оба его слова. Верит, но все равно спрашивает, тут же видя, как альфа пожимает плечами.       — Все хотят зарабатывать больше, но в реальности не все могут себе это позволить. Я могу напрячь свой отдел строительства, чтобы провели инспекцию в помещениях. Уверен, после этого скидка процентов на пять наберется точно, — это звучит так по-альфьи, что у Локи не получается не скривится мелко и быстро. Но улыбка все равно тянет уголки его губ чуть выше, плечи же расслабляются. Все начинается где-то там, где Локи отвечает правду о новом реабилитационном центре для бет и ждёт смеха или ярости, а заканчивается вот здесь. Спокойный, твердый и уверенный Тор рассматривает варианты событий, в реальности глядя лишь в тот, который точно создаст сам — его люди приходят, его люди осматривают помещения и измеряют ровность стен, а после ребром встает вопрос об обязательной скидке. Конечно же, к той сумме, которую предложат Тору, а не той, которую предложили Локи. Поведя плечами, омега вытягивает ноги чуть вперёд, откидывается в пассажирском кресле расслабленнее. Все возвращается на те круги, на которых никогда не было, но на которых же было последние месяцы. Подняв, наконец, глаза выше, к лицу альфы и прочь от его рук, Локи спрашивает ненавязчиво:       — Ты занялся строительством? — ему на самом деле не сильно интересно, как все это устроено, но мысль о том, что Тор может привнести в эту сферу что-то такое же твердое, спокойное и «другое», как он сам, вызывает маленькую, довольную усмешку. Альфа ее, конечно же, замечает. Бросает на него быстрый взгляд, не поворачивая головы. Сам улыбается на уголок губ тоже. Локи явно уже стоит просто смириться с этим — и с кругами, и с тем, что ужас не оставит его никогда, и с тем, что все будет вновь и вновь вот таким. Они опять едут куда-то и откуда-то, они разговаривают спокойно и просто, они разговаривают на равных и никто не пытается притвориться, что за всем этим стоит что-то большее, чем банальный бизнес или человечность… Чуть сдвинув руки, Локи расплетает их просто обнимает себя за бока под расторгнутыми полами пальто. Не крепко и без попытки удержать все, что рушится или ломается. Ничего вроде бы не рушится. Он просто обнимает, добавляя своего собственного комфорта — чтобы того, который распространяет вокруг себя Тор, было не слишком много.       — Да, решил найти себе новое маленькое хобби, — коротко кивнув, Тор не добавляет конкретики и произносит именно те слова, что дают понять слишком просто и спокойно: он не будет ни обсуждать, ни распространяться. Локи понимает и все равно не пытается выдавить улыбку прочь с собственного лица. После чужих слов, после прозвучавшего предложения купить, а после продать и даже без наценки она почему-то ощущается слишком правильной. Собственным присутствием Тор решает его проблему, но все ещё не требует от него в обмен ни громадной платы, ни чего-то в обмен. Глубоко внутри Локи этого, конечно же, ждёт. Ближе к поверхности — просто смотрит, мелко улыбается и чувствует, как посреди его сознания ставится мелкая, быстрая галочка напротив пункта с покупкой места для нового реабилитационного центра. Самым приятным и определенно важным, определенно именно тем, в чем концентрируется и «другой», и человечность, является банальное: Тор остается альфой, попутно оставаясь тем, кто все ещё не кичится этим. На глубине Локи ждёт от него именно этого, но на поверхности слышит совершенно другое: — Так что насчет моего предложения?       — Я согласен. Съездим завтра? — пожав плечами, Локи вновь опускает глаза к чужим рукам и мелко, почти незаметно закусывает щеку изнутри. Чем больше времени проходит, тем привлекательнее становится чужой язык фактов и тем меньше становится тот промежуток времени, в который Локи доходит до этого ощущения спокойного, будто расслабленного даже удовлетворения. Его проблема решена и ему можно больше не волноваться об этом, но вряд ли благодаря альфе. Именно что благодаря Тору.       — В понедельник, — Коротко отрицательно качнув головой, Тор снижает скорость и тормозит перед шлагбаумом, перекрывающим въезд на подземную парковку башни. Когда они успевают доехать, Локи даже не замечает, но почему-то не отдает этому должного внимания. Дождавшись, пока шлагбаум среагирует камерой на присутствие его автомобиля и номерной знак, Тор бросает легкое, чуть насмешливое: — Некоторые все-таки отдыхают после нового года. Ну, знаешь, ходят на каток или на шоппинг…       — Из твоего рта слова об отдыхе звучат очень абсурдно, Тор, — не рассмеяться у Локи не получается, потому что Тор буквально является одним из самых заядлых трудоголиков, которых он вообще встречал в собственной жизни. Ещё — Тор вновь зовёт его на каток. Лепить там снежки у него не получится, — а если получится, Локи самолично попросить администратора, чтобы Тора выгнали со льда к чертям, — но они действительно могут не так уж плохо занять друг другом собственное свободное время. И обсудить какие-нибудь особенности их новой сделки? Эта, конечно же, будет заверена уже на государственном уровне в отличие от их брачного контракта, только большего смысла от этого не появляется.       Ни в самом начале, ни сейчас вопрос никогда не стоял о том, перед кем они будут отвечать в случае невыполнения собственных обязательств. Потому что отвечать им в любом случае предстояло перед самими собой и друг другом.       Именно поэтому Локи не ждал от выбранного альфы чего-то хорошего. А в итоге получил — то ли «другого», то ли «дефектного», но определенно говорящего языком фактов.       Парковку они преодолевают в тишине. Тор все ещё мелко, расслабленно улыбается в ответ на весь его саркастичный смех, Локи просто сидит, и ждёт, когда они приедут, и никуда не торопится. Чуть позже ему нужно будет написать Пепперу, что он решил вопрос с помещением, а ещё попытаться отказаться отвечать на любые расспросы. Попытка эта, конечно, ему не поможет и в итоге все равно придется сказать, что Тор предложил помощь, а после наблюдать за тем, как их личная переписка заполняется восхищенными лаврами в сторону Тора. Только подумав об этом, Локи кисло морщится, кривит губы и качает головой — омеге он определенно точно просто соврет. Так всем будет проще.       Уже припарковавшись, Тор выключает зажигание, вытаскивает ключ и медлит пару секунд. Локи видит. Не знает вовсе, чего хочет альфа, но видит это, ровно так же, как и то движение, которым Тор передумывает. Отворачивается. Тянется ладонью к ручке водительской двери. До того, как она оказывается нажата, Локи говорит негромко:       — Тор, подожди… — это кончится плохо, потому что всегда так кончается. Иначе не будет, но отнюдь не потому что внутри него живет нечеловеческий ужас — именно это он, впрочем, ему и нашептывает. И кричит. И резко взвывает. Локи говорит достаточно громким шепотом, чтобы его можно было услышать, Тор же является самим собой достаточно, чтобы не проигнорировать. Просто не выйти. Не спросить, какого черта Локи все еще сидит, так, будто никто не звал его и не останавливал. Тор не делает этого и оборачивается, так и не открывая двери. Его ладонь укладывается на подлокотник, не сжимаясь в кулак, который может быть явной, ощутимой угрозой. Только ведь все равно ею является — Локи не смотрит на него, глядя лишь альфе в глаза. Они здесь уже были тоже, и он перехватывает эту мысль, как только ее замечает. Они уже были здесь четыре месяца назад, только-только заключив брачный договор. Тор подвозил его в Epoque Hotel, чтобы Локи забрал вещи, именно на этой машине. Припарковался он тогда у входных дверей, а ещё спросил про прикосновения. Они уже были здесь, но тогда Локи скалился ему прямо в лицо и оголял клыки — он выжил. Ничего не случилось. Это отнюдь не значило, что ничего не могло случиться сейчас, но это было опытом какой-то дефектной безопасности, верить которой все же было себе дороже. Локи не верил. И с мелкой, спокойной усмешкой произнёс все равно: — Спасибо.       Это было честно и оправдано. Тор возил их с Пеппером по всему Бухаресту уже три дня кряду, не задавал вопросов и ни разу не пытался влезть в их пространные обсуждения, которые омеги вели уже в машине, на пути от одного осмотренного места к другому. Они оба старались не называть вещи своими именами, потому что так было и легче, и правильнее, и спокойнее. Никому не стоило раньше времени знать, что они затеяли. Даже при том, что они уже искали помещения, никакой речи о рекламной компании все ещё не было, потому что она собиралась стать достаточно мощным и привлекающим внимание взрывом — чего-то подобного без должной подготовки к последствиям Локи позволить себе просто не мог.       Тор же ничего не спрашивал. Он просто предложил помощь той же интонацией, которой до этого предлагал сходить в кино или на каток. На каток они, конечно, так и не сходили, но, впрочем, у них было ещё два выходных и… Локи был не против. Ни посмотреть на неуклюжего Тора на льду, ни обогнать его пару раз забавы ради. В этом было что-то уже привычное — то, как они ужинали вместе временами, не мешали друг другу работать, а ещё спали вместе. И вместе проводили время, обсуждая все на свете, от количества иголок на спинах ежей до вероятности существования мирового правительства. Пожалуй, они могли бы даже попробовать стать друзьями в будущие пять лет, вот о чем Локи подумал случайно, стоило Тор обернуться к нему с мелкой, самодовольной — уже привычно и по-альфьи, — улыбкой. Стоило ему сказать:       — За потраченный бензин, дорогой? — в этом определенно было много больше смеха, чем чего-либо другого. В этом определенно не было ни единого требования заплатить за чужое потраченное время или что-то подобное. И удержаться было слишком сложно — закатив глаза, Локи разжимает пальцы, отрывает руку от собственного бока и легко пихает Тора ладонью в плечо. Говорит:       — Прекрати, — движение не дает ему ничего и с места альфу не сдвигает. Не то чтобы Локи пытается. Он даже руки не убирает, пока изнутри все заходится дрожащим от напряжения ужасом. Взгляд сам собой опускается к собственным же пальцам, сбегая прочь от внимательного выражения на лице Тора. Тот все ещё усмехается, ныне ещё выглядит ровно таким же, как и всегда. Им здесь явно задерживаться больше не за чем. Локи благодарит его за потраченное время спокойным словом, а за все остальное… О таком не говорят. Он не знает, как об этом говорить. Банальной фразы о том, что чужой язык фактов выглядит привлекательно, будет уже вовсе недостаточно. Этот фразы не хватит ему и, даже если хватит Тору, это не будет иметь никакого значение. Чуть двинув собственной ладонью выше, Локи подцепляет пальцами мех опушки чужого капюшона и перетирает искусственные волоски меж пальцами. Они совсем не настоящие. А у него определенно не так много времени до момента, пока он начнёт выглядеть очень странно или тупо, но набраться сил… Ему требуется физическое и почти болезненное усилие, что произнести: — Могу я…поцеловать тебя?       Без запинки не получается. Губы поджимаются сами собой, замирают пальцы, притворяющиеся, что не цепляются за искусственных мех и не пытаются спрятаться за ним. Не пытаются спрятать много большее: Тор решает его проблему за две минуты времени без единого последствия для Локи и без единого требования заплатить ему сполна. Он просто может, он просто делает… «Другой»? Локи не собирается соглашаться с этим, но ему очень хочется высказать большую благодарность. Ему хочется ступить навстречу и показать хоть немного больше, чем раньше: он правда старается. Он слышит язык фактов, которым говорит Тор. Он видит, что тот делает. И правда очень старается. Тор же, еле заметно склонив голову к плечу, спрашивает:       — Ты собираешься или хочешь? — в то, что он не прицеливается, Локи отказывается верить совершенно. Его взгляд выглядит именно так, внимание его глаз выглядит именно так, а ещё так выглядит его ладонь, спокойно на несколько секунд сжимающаяся в кулак. После она расслабляется, разжимается вновь, Локи же как можно менее растерянно приподнимает бровь в не высказанном вопросе. Соглашаться с тем, что он знает разницу слишком хорошо, он не станет и все же тянет слишком долго: все, что есть внутри него, перечеркивает весь посыл и все желание разом, под натиском нарастающего ужаса уже готовя план побега. Ничего не получится. Глупо было даже предполагать, что получиться может. Тор уже вздыхает в ответ на выражение его лица — вот он, отличный, очень удачный момент, чтобы вспылить, сказать что-нибудь не чрезвычайно обидное, но колкое, а после выйти и хлопнуть дверью. И Локи должен использовать его. Ему нужно вернуть руку назад от опушки чужого капюшона, ему нужно сматываться как можно быстрее, а ещё ему нужно… Тор целуется приятно. Ненавязчиво, спокойно и уважительно. Временами, в те редкие проблески секунд, когда волнующийся внутри ужас отпускает его, Локи может даже признаться себе — это не столь плохо. Это правда приятно. В этом правда может быть какое-то неспешное, не навязчивое удовольствие. В этом и правда может быть большое чувство, не имеющее ничего общего с вертикалью власти и потребностью почувствовать собственную силу за счет чужой слабости. И все это, каждая эта мысль и каждый факт, явно не могут остановить его или предупредить его побег, но все же теперь они существуют. И Тор добавляет: — Есть разница и даже не пытайся мне врать, что нет.       Он не двигается. Он смотрит на него, смотрит прямо ему в глаза. И спорить не имеет никакого смысла, пускай для Локи не составило бы большой сложности отстаивать ложь, что разницы вовсе и нет. Это, к тому же, помогло бы ему устроить скандал в кратчайшие сроки, а после сбежать из машины прочь. Все внутри него буквально нуждалось в этом, запечатывая ужасом каждую дрожащую клетку и каждую мышцу. Все внутри него продолжало, и продолжало, и продолжало говорить, а ещё кричать — ему ни в коем случае нельзя было давать альфе понять, что желание есть, потому что это было определенной смертельной слабостью теперь. И после, свершив что угодно, разъяренное и жестокое, Тор мог с легкостью оправдаться: Локи сказал, что хотел.       И это вряд ли давало альфе право на что угодно. Но, впрочем, в мире альф, созданном для альф, все четкие законы существовали на том же уровне, где законов тех не было вовсе. Вопрос же о том, как много Локи мог заплатить за это, за правду… Он не имел ни малейшего смысла. Там, где правда оказывалась убита быстрее, чем успевала родиться, она стоила очень дорого.       Локи сказал:       — Хочу, — и ощутил, как внутренности выворачивает наизнанку почти физической болью. Пальцы вздрагивают, сжимаясь на искусственном мехе опушки чужого капюшона, не нарочно вырывают пару волосков. Одно колено, то, что ближе к двери, медленным движением устремляется прочь от Тора. Локи точно знает, на каком уровне находится ручка, открывающая боковую дверь и буквально просчитывает мысленно, как будет тянуться к ней. Сейчас. Вот сейчас, уже через секунду… Оставаться рассудительным и рациональным у него не получается, в то время как Тор просто кивает. Он верит ему, все ещё смотрит на него и не делает ни единого движения в его сторону, но не из желания позлорадствовать и посмотреть, как Локи собирается сделать это: потянуться к нему, поцеловать его. Тор просто говорит:       — Ладно… — и попытка омеги найти злорадство в его взгляде, найти там возмездие, не оправдывается вовсе. Тор смотрит на него, Тор ведь точно ждёт, только сам разворачивается к нему всем корпусом, а ещё поднимает руку. Медленное, неспешное движение не пытается спугнуть его шорохом рукава зимней куртки и выстраивает собственную ось — пальцы отрываются от поверхности руля, преодолевают расстояние пространства между ними. Локи замечает, как успевает задержать дыхание и как забывает сделать вдох. Если не дышать, его не услышат. Если не издавать ни звука, его найдут, не обнаружат и никакая жестокость не свершится… Тор говорит негромко: — Ты помнишь стоп-слово?       И без воздуха ему не ответить, но ответить необходимо, потому что его рука уже дотягивается, самые кончики его пальцев задевают нижнюю челюсть Локи. Это совсем не больно. В этом нет насилия. В этом будто бы даже отсутствует жестокость. У Тора пальцы теплые и неспешные. Большой задевает его щеку, покрывая кожу прикосновением, а еще еле ощутимым ароматом табака. Локи не видел, чтобы он курил, но, впрочем, последним они смотрели именно помещение и провели там десятка два или три минут. Тор мог успеть покурить точно, и это не важно, это не имеет значения — не может иметь его для кого-либо помимо Локи.       Он просто собирает информацию, потому что информация — всегда безопасность. В обменниках она дешевле, чем правда, пускай тоже чего-то стоит, и Локи собирает, Локи запоминает ее, связывая свое прошлое со своим настоящим, чтобы колени не слабели от ужаса слишком заметно и сильно. Все связанное он пытается выслать в какое-то ближайшее будущее, чтобы просто утихомирить хоть что-то из всего, ютящегося в агонии у него внутри, но почему-то чем дальше навстречу он шагает, тем страшнее становится. И спокойнее, и страшнее одновременно. Так не бывает, но именно так происходит. Тор же все ещё смотрит и все еще ждёт. Локи говорит:       — Я помню. Ты будешь спрашивать каждый раз? — вот что он спрашивает, медленно и напряженно подвигаясь ближе, но на самом деле спрашивает другое. Каким человеком ты являешься? Какое большое зло ты несёшь мне в своих обыденно красивых, крепких руках? Локи тянется перед и чувствует, как изнутри все окаменевшее тело исходит трещинами от этого движения. Ему будет стоить это всего, что у него есть, Тору же никто не предложит чека для оплаты — эта мысль крутится, крутится, крутится и орет прямо посреди его сознания, но Локи подвигается все равно. Тепло чужой ладони задевает его ухо кончиками пальцев, большой поглаживает его щеку. Спокойно, неспешно и обстоятельно — в этом нет власти. В этом ее будто бы никогда и не было. Вся его свобода остается при нем, пока он задаёт множество вопросов одним-единственным и абстрактным. Пока Тор отвечает:       — Буду, — и вот он, язык фактов. Он звучит, Локи слышит и ему нельзя верить, ему нельзя подходить, ему нельзя двигаться, потому что это не принесёт ему ничего кроме боли и унижения, а ещё прошлое… Все оно перетянуто плотной дымкой запаха все того же языка фактов. И действий, его подтверждающих. Тор говорит на нем идеально, он учился ему явно всю свою жизнь и сейчас он не двигается ему навстречу вовсе. Все внутри Локи орет, что это ловушка и что опасность очевидна. Чужая рука обнимает его лицо и она теплая, но она же с легкостью может сжаться в кулак. Тор заманивает его? Тор просто ждёт, давая ему возможность «распорядиться ситуацией», только вряд ли замечает — насколько жестока эта непосильная тяжесть просто приблизиться. Согласиться и с происходящим, и с собственным желанием, что не может нести ничего, кроме угрозы и жестокости. — Но целоваться с тобой не буду, если ты сейчас начнешь реветь…       Между ними остается намного меньше места, чем должно и чем стоило бы оставить. Тор смотрит ему в глаза, рассматривает его лицо и говорит — его слово обнажает то ощущение, что теряется где-то среди всего ужаса, всего гомона царящего внутри. Локи кратко, быстро моргает, действительно чувствуя, как щиплет в носу и насколько плотный ком запирает горло. Предсмертная дрожь ожидания жестокости увлажняет его взгляд, но признаваться в чем-либо он уж точно не собирается. Бормочет с наигранным, напрочь лживым раздражением:       — Привереда… — а после, наконец, дотягивается. Он закрывает глаза за секунду до прикосновения и платит за всю правду резким ударом собственного сердца. Оно грохочет похоронным звоном, будто громадный, звучный колокол, и его звук бьется меж стенок черепа Локи, даже не собираясь затихать. Все, что он делает, лишь впивается пальцами в опушку капюшона чужой зимней куртки, а ещё целует и это не происходит просто, ничего простого здесь совершенно точно не существует.       Губы у Тора теплые и мягкие. Локи уже целовал их. Локи точно знает, как Тор целуется. Он может быть требовательным, но в его губах нет жестокости. Есть лишь ложь об ее отсутствии, не так ли? Он не знает. Он не может думать и целоваться одновременно. Его напряженное тело замирает в неудобном наклоненном положении, под его пальцами искусственная опушка, а Тор целуется, но не так, как обычно. Локи почти не чувствует его участия, почти не замечает включенности, все равно видя — губы Тора двигаются, его ладонь двигается, забираясь кончиками пальцев куда-то в волосы, его большой палец останавливается поверх его скулы. Что-то происходит, что-то просто случается без простоты: Тор дает ему возможность «распорядиться ситуацией», а ещё дает место. Дает время. Дает обстоятельства.       У него теплые, подвижные и мягкие губы. Локи не собирается открывать глаз, не собирается смотреть на него и определенно собирается расплачиваться за все это позже. День, два, пять лет — правда стоит дорого. Тор говорит языком фактов, что выстраивается поверх его языка из правды, но Локи не чувствует: ни его языка, ни того, как вырывает ещё пару волосков из опушки его капюшона. Сердце бьется где-то в горле, крича на него — он не должен был оказаться здесь никогда. Он не должен был никогда позволить себе подобной уязвимости. Закрыть глаза, чувствуя чужую руку, лежащую на его лице… Они уже были здесь. Они уже целовались. Локи знает, как Тор целуется, но сейчас почти не чувствует этого. Тор отдает ему почти все место, просто позволяя. Привыкнуть, адаптироваться, а ещё сбежать. Локи, конечно же, выбирает побег, потому что все, что есть внутри, требует именно этого, но остается. Он вылизывает чужие губы, вдыхая каждые три движения собственных. Это не помогает протолкнуть кома, засевшего в горле, а еще не пробивает мерзкую, перепуганную почти до слез щекотку в носу.       Все, происходящее сейчас, походит на все прошлое, но отличается от него кардинально. Когда сам Тор приближается, когда сам Тор спрашивает разрешения, не возникает ни единого вопроса — ему нужно удовольствие, ему нужно выгладить собственное эго и напитать его властью. Ее, конечно, ни единого раза не появляется, Локи выискивает и вглядывается, но так ее и не находит, только настоящее всё равно разительно отличается от всего прошлого, потому что ему — не нужно это. Он не может желать быть униженным, он не может желать украсить собственную кожу синяками, а кости трещинами и переломами. Он не может желать лишиться тех хрупких проблесков свободы, что имеет.       И он не желает этого. Тор просто предлагает — он купит и перепродаст. Без наценки. С обязательной скидкой, потому что он самоуверенный альфа, а ещё потому что он умеет вести дела. Он работает так, он так живет. Локи смотрит на него и хочет высказать это словом, понимая, что «спасибо» не хватит. За все его ощущения, за все место, за все время, за все обстоятельства и за это легкое, почти совершенно незаметное среди всего затапливающего его ужаса, удовольствие. Оно пробивается в единый миг мурашками где-то у затылка, когда Локи пытается толкнуться кончиком собственного языка меж чужих губ.       Это очень плохо.       Это конец.       Он умрет здесь, а если и выживет, ему придется постараться, чтобы научиться хоть немного жить снова.       Это — самое худшее из возможного. И действительно таковым становится. Тор шумно вдыхает, его большой палец вздрагивает где-то поверх скулы Локи. Кость там твердая, одним пальцем ее не сломать, но если несколько раз ударить кулаком, то можно проломить так, что не каждый хирург сможет что-то сделать с этим после. Тор вдыхает и это очень плохо. Локи замирает, успевая закрыть рот и спрятать язык до того, как ему откусят его к чертям собачьим. С альфами ведь нельзя так, не так ли? Локи не знает. Локи не целуется с альфами и вообще ни с кем не целуется, а ещё ни с кем не занимается сексом, потому что секс значит смерть в его личном, жизненном словаре. Мгновение растягивается на вечность, которая заполняется ужасом и тремором. Локи заставляет себя разжать пальцы, чтобы не изодрать опушку чужого капюшона окончательно, а ещё уже тянет руку назад… Он извинится, он попробует урегулировать эту ситуацию, но не посмеет ударить феромоном в ответ, кем бы там Тор ни являлся и кем бы мог гипотетически оказаться. Он все ещё помнит, на каком уровне располагается ручка боковой двери и как далеко ему до нее тянуться. Он может попробовать убежать, потому что Тор уже говорит:       — Всё нормально… Ты можешь… — и это совершенно точно не то, что Локи ожидает от него услышать. Это вообще не то. Это звучит чуть хрипло, негромко, а ещё его большой палец приходит в движение поверх скулы омеги, но не пытается вдавить кость вовнутрь или схватить крепче, не позволяя вырваться. Локи приоткрывает рот, не имея возможности произнести ни единого звука. Он хочет открыть глаза, посмотреть на Тора, спросить у него, уточнить ещё раз сто, а после использовать весь этот бесконечный диалог в качестве повода для побега. Он хочет этого неистово во имя собственного выживания, но чувствует слишком отчетливо — он убежит и не вернётся.       И тот мелкий зуд удовольствия, мелькнувший только что где-то у затылка, не вернётся к нему тоже.       — Я могу… — он все же шепчет и не задаёт вопроса. Интонация дрожит пересохшим ртом, язык пробегается по губам, пытаясь выправить всю эту ситуацию, которая никогда подобному не поддастся. Это конец. Все очень и очень плохо. Он задевает кончиком языка губы Тора, и тот бормочет в ответ крайнее:       — Можешь, — а после тянется к нему сам, еле ощутимо, не прикладывая силы вовсе и притягивая его лицо к себе. Локи вздрагивает, потому что он живет среди бесконечного ужасающего ожидания боли и удара. Локи вздрагивает крупно, случайно теряя равновесие, уже заваливаясь вперёд. Его рука реагирует быстро и ловко, но делает все лишь хуже, вслепую выбирая в качестве опоры бедро Тора. Тот кажется бормочет ему в рот какую-то брань, но даже не отвлекается. Он целует его вновь, он возвращает его назад в тот миг, где у затылка появляется дрожь, отличная от дрожи ужаса, властвующей внутри. Локи сглатывает и не верит ему. Локи не поверит ему никогда. Это конец. И все становится лишь хуже с каждым мгновением, но ему необходима правда, ему необходимо высказать благодарность, а ещё… Он пробирается к Тору в рот собственным языком. Там влажно и жарко. Ровный ряд зубов, беззащитная слизистая. Локи сглатывает собственную слюну, вместе с ней сглатывая и чужую, а ещё делает вдох, только сейчас чувствуя — Тор пахнет. Прохладной металлической сталью, которую ещё никто не тронул и из которой ещё никто не выстрелил. В этой стали вся его твердость. В это стали он весь, и Локи вдыхает его не нарочно, он точно не планирует этого.       И не успевает спросить — Тор возбужден. Это опасно. Это плохо. Это грозит ему самым банальным и обязательным: в мире альф, созданном для альф, живут те, кто берет то, что хочет, не спрашивая разрешения. И бить бесполезно. Остается только терпеть или бежать. Терпеть или бежать, терпеть или… Локи взволнованно, напуганно сжимает пальцы на чужом бедре, чувствуя, как Тор спускает ладонь к нему на шею. Его большой палец опускается ему на подбородок, надавливая почти неощутимо, но без настойчивости — лишь с предложением. Очередным в череде других и точно таким же, не несущим Локи ничего хорошего или безопасного. У него не получается ни защититься, ни закрыться от этих мыслей, что заперты внутри его головы на бесконечное завтра и жестокое сегодня. Тор же поднимает руку: это конец, это конец, это конец и… Он обнимает осторожными пальцами его, Локи, ладонь и тянет к себе, укладывает ее куда-то себе за воротник. Это разрешение, это позволение, а ещё это предложение. От него пахнет удовольствием, пока Локи вылизывает его рот, а ещё у него влажный и горячий язык. Его Локи чувствует тоже, мысля даже — он может откусить Тору язык к чертям, потому что лучшая защита это всегда нападение.       Он может, но никогда не поступит так, потому что не желает зла.       Тор — не поступает тоже.       Его язык двигается, вылизывая язык Локи, он сглатывает снова, и снова, и снова, а ещё тянется ближе. Тепло его ладони спускается Локи на шею окончательно, большой палец укрывает прикосновением кадык. Они уже были где-то здесь точно и вряд ли единожды. Локи собирался умереть, и выжил, и не приобрёл ни единого синяка, ни единой трещины в собственных костях, ни единого чека для оплаты. Локи точно был готов ко всему этому разом, но соединяя прошлое с настоящим и даже видя все факты, произносимые чужим твердым голосом, не мог вытолкнуть их в будущее. Не мог сделать этого точно так же, как не мог уже отвернуться: чем дольше все происходило, тем отчетливее становился зуд у затылка. Он собирался спуститься на плечи, чуть надменно выгнать ужас и ниже, и дальше, отвоевать его территории. Изгнать его прочь не вышло бы никогда, но все это…       Это было ужасающе от начала и до конца. Это был конец. Здесь была только смерть.       У Тора же был горячий, влажный рот и подвижный язык. Локи не успел заметить, в какой момент он оказался у него во рту, и слишком поздно заметил, что не успел испугаться. Здесь они уже были тоже. Он мог предугадать чужие движения, он мог предположить какое-то будущее, которое гипотетически не принесло бы ему ни смерти, ни страдания. Но верить в него не собирался так же, как и в возбуждение, очагами чумы вспыхивающее где-то внутри. Печень, правое легкое, левое бедро… То, что у него под рукой, принадлежит Тору и напрягается секунда в секунду, как Локи выгоняет его язык из собственного рта. Это провокация, что слишком похожа на их обычные и словесные, и она не должна сработать здесь так же, она просто не может сработать прямо здесь и прямо сейчас, но она срабатывает. Тор то ли фыркает, то ли пытается вдохнуть, а ещё целует его вновь. Приоткрывает рот, будто бы приглашая.       Его большой палец все ещё поглаживает Локи по кадыку, пальцы другой руки выпускают его ладонь. Локи не будет этого использовать, Локи знает, знает, знает, черт побери, чем все это чревато, но все равно обнимает ладонью альфу за шею и забирается кончиками пальцев под воротник его толстовки. Чужая кожа теплая и упругая, мышцы вздрагивают от появления его прикосновения, будто не ожидали его, будто не сами его пригласили. А после Тор просто отстраняется, тянется ближе и утыкается губами куда-то в край его челюсти, туда, где только что была его ладонь и его пальцы. Он дышит быстро, Локи же замирает, впиваясь пальцами в его верхние шейные позвонки.       Локи ждёт, но так и не дожидается — Тор не делает ни единого движения. Он дышит, он вздыхает, а ещё пахнет. Он точно возбужден. И Локи не будет спрашивать его об этом, пускай глаза ему открыть и приходится. Когда он слышит хриплое, теряющееся где-то в коже его шеи:       — Чур, я занимаю ванну, чтобы подрочить… — Тор говорит, но увидеть его лица не удается. Локи медленно моргает, поджимает губы, чувствуя слишком заметный, какой-то зацелованный зуд на нежной коже. Его дыхание торопится тоже, ничуть не меньше ужаса, который тормозит резко и летит кубарем с его вершины мысленной лестницы. Тор не предлагает, не настаивает, не пытается продавить — он просто бронирует себе ванную, пока Локи пытается собрать все переполненные ужасом, растерянные и растерявшиеся мысли в кучу. Получается, правда, только произнести:       — Я не собираюсь дрочить… — он не уверен даже, что действительно лжет. В джинсах ощущается неудобство, с которым он не согласится никогда, но уже соглашается. Соглашается ещё в тот миг, когда начинает мастурбировать в качестве выполнения домашнего задания от Стивена. Соглашается и позже тоже — когда, говорящий языком фактов, Тор опускается перед ним на колени. Обдумать что-то из этого или все разом не получается вовсе. Под дыханием Тора нервные рецепторы его кожи просто закорачивает, когда альфа совершенно серьезно говорит:       — Соболезную, — а следом в последний раз целует его в шею возбужденным, прощальным и приоткрытым ртом. Он отстраняется медленно, Локи же отворачивается достаточно быстро. Забирает свои руки назад себе, ничего не отвечает и выходит из автомобиля, сразу принимаясь запахивать теплее пальто. Январский холод отвлекает, успокаивает, возвращает контроль, но под ладонью все ещё подрагивает твердость мышцы чужого бедра, а на затылке ощущается слишком громкое и сказанное слишком твёрдыми фактами: за мгновение до того, как Тор трогает губами его шею, его ладонь сдвигается и накрывает собственным центром затылок.       И отстраняется она только после того, как Тор поднимает голову. ~~~       — Что произошло после, Локи?       У него все хорошо. Он жив, а ещё на выходных они с Тором ходили на каток. Проведенное вместе время можно было даже назвать веселым — его тело все ещё помнило, как держать равновесие на коньках, а ещё не собиралось давать Тору форы в том заезде по кругу, который они решили устроить. Вышло даже лучше, чем сносно: к моменту, когда они приехали на каток, там уже не было никого, кто мог бы помешать им победить и проиграть. Катка, впрочем, не должно было быть тоже, потому что приехали они только под ночь, за пять минут до закрытия, но на удивление Локи в этом мире ещё были места, где деньги решали.       Деньги и, конечно же, альфье обаяние, которым Тор не отказался воспользоваться, убеждая омегу за стойкой продажи билетов в том, чтобы дать им покататься хотя бы полчаса.       Омега согласился на час. Локи заплатил тройную цену, а ещё оставил ему на чай, пускай в таком заведении это и вряд ли было принято. Но в любом случае было честно — если бы он не опоздал на четыре часа, им не пришлось бы ни договариваться, ни просить, ни переплачивать. На самом деле опоздали они оба. Это просто случилось, а после…       — Локи, вы слышите меня?       Стивен пытается достучаться до него уже во второй раз и Локи слышит, но среагировать не получается. Это было на выходных. Они собрались на каток и даже выехали — сейчас думать об этом было легче и предпочтительнее, чем обо всем другом. Об этой сессии, являющейся превентивной мерой перед исполнением его нового плана. Обо всем том, что он рассказывал последний час мерной, выдержанной и холодной интонацией. Потому что его рассказ был не перевариваемым даже столько лет спустя. Его невозможно было ни убить, ни уничтожить, ни выжечь из памяти. Он просто был.       Локи же просто опоздал на каток на четыре часа, но на самом деле опоздали они оба. Это было на выходных. В субботу. Они собрались на каток и даже выехали, а после ему позвонил Рамлоу. Сам его звонок был предвестником чрезвычайной ситуации — никогда Брок не звонил ему ради того, чтобы поболтать или рассказать о положении дел. Сам Локи звонил ему временами. Не часто. Достаточно редко, чтобы это было показателем его сохранности и лживой, несуществующей безопасности.       Жестокой, искалеченной и кровожадной — не имеющей ничего общего с любыми иллюзиями о том, что в их мире можно было выжить.       Разговора не получилось. Тот, что они вели с Тором, направляясь на каток, был оборван, Локи взял трубку и маршрут сменился мгновенно. Брок сказал:       — У нас рецидив в третьем центре, — а после Локи просто назвал Тору адрес. Тот не был обязан слушать его, везти его и сопровождать вообще, но за все это, за всю его помощь, Локи заплатил сполна: и за каток, к часам работы которого они опоздали, и за штрафы о превышении скорости, которые пришли Тору буквально вчера. Надеяться на их отсутствие было определенно бессмысленно, потому что гнал Тор через город так, будто бы действительно куда-то очень сильно, жизненно важно сильно опаздывал.       Он — определенно нет.       Запершийся в медицинском кабинете третьего центра омега — тем более.       Идея с наймом новых альф в их штат всегда была сомнительной и каждый новый раз следом за собой вела именно эти обстоятельства. Рецидив, истерику, попытку самоубийства и узнавание в новом лице того, чужого, что когда-то свершило большое зло. Поэтому, пускай и не только, у них в штате было достаточное количество психологов, а еще медбратов, которые умели оказывать экстренную помощь жертвам насилия. Поэтому перед первым рабочим днем каждого нового альфы всех омег в нужном центре собирали и рассказывали им — прозрачно, понятно и с четкими фактами. Они увидят нового альфу, вот его фотография, его зовут так, ему столько лет. Он будет работать здесь, если это возможно и все согласны, либо он будет работать в другом центре. Он проверен, ему можно доверять, его выбирал Брок и на него согласился Локи.       Все это всегда проговаривалось заранее, всегда звучало их с Броком именами, а ещё всегда имело место для корректировок. Если находился хотя бы единый омега, который высказывал страх и нежелание сталкиваться с новым альфой, они перенаправляли его в другой центр. Потому что ни рецидивы, ни трещины в чужом, только взращиваемом назад чувстве безопасности им были не нужны. И потому же всегда звучало имя Брока — каждый омега в каждом центре, находящемся под надзором Локи, знал его в лицо. Это определенно не было обязательным, но точно было инициативой Брока. Локи ее не ограничивал и не пресекал, прекрасно видя результаты: там, где его омежий авторитет мог быть недостаточным посреди мира альф и для других омег, всегда был авторитет Брока. Твердый, гранитный и априори предполагающий, что Брок безопасен для них. Он все ещё альфа. Он нагл, он высокомерен, но вместе с тем он — главный альфа здесь и везде, в каждом центре Regeneratio, а ещё он не приемлет полумер.       И каждое омежье обращение рассматривает чётко и быстро. Ни единый налажавший альфа никогда в штате не остается, каким бы ни был и как бы ни выглядел.       Это просто случается. И в субботу, и в другие времена иногда. В этот раз в центр привозят нового омегу, а новый альфа заступает на службу — он не лажает. Об этом Брок рассказывает ему уже позже, через три часа после их с Тором приезда и после того, как Локи выходит из медицинского кабинета и вместе него туда заходит медбрат. Об этом, о случайности, о непреднамеренном триггере, что формируется сам собой. Ни омега, ни альфа друг с другом не знакомы. Один просто видит другого и его переклинивает быстро и незаметно. Альфа успевает поздороваться, омега отшатывается и срывается прочь на дикий, с запахом животного испуга бег. Медбрат, видящий это, конечно же, реагирует, но догнать не успевает.       Поступивший в центр за два дня до этого омега запирается в первом помещении, которое видит и отказывается выходить оттуда, угрожая убить себя, если его попытаются заставить. Рамлоу вызывают сразу же, потому что альфы это его юрисдикция, но Рамлоу, даже до того, как приезжает, вызванивает Локи — потому что это его омеги.       Никто не задаёт ни единого вопроса, никто ничего не спрашивает, потому что все прекрасно понимают: иногда смерть бывает предпочтительнее, чем возвращение в жестокое, насильственное прошлое. О том, что Тор не спрашивает ничего тоже, Локи думает уже где-то посреди катка. Напряжение сходит медленно, легкая, тревожная заторможенность мыслей отпускать его не торопится. Тор же действительно ничего не спрашивает, не предлагает ему взять такси и не устраивает истерики, какого черта их планы выламываются из-за его работы. Ещё — Тор собирает половину штрафов Бухареста. Он гонит так, будто от этого зависят его дела.       Это же… Оно просто случается. Локи покидает автомобиль, стоит Тору только подъехать к кованным воротам центра, и даже не дожидается, пока он припаркуется. Брок ждёт его у калитки, кажется отдает приказ одному из альф пропустить и Тора тоже. Да, вместе с машиной. Да, под его ответственность. В здании центра их уже ждут два медбрата и еле заметные макушки омег, выглядывающих из своих спален. Они выглядят взволнованными происходящим, Локи же твердым и резким движением скидывает на руки Брока пальто, а после выхватывает из его ладони связку ключей. В данной ситуации ни у кого нет права входить в помещение, потому что никто не должен брать на себя эту ответственность — каждый омега, находящийся в каждом центре Regeneratio, существует под опекой Локи.       Тот, что запирается в медицинском кабинете, бьется в истерике и отказывается выходить оттуда, угрожая самоубийством, угрожая единственным, что ещё остается в его власти — тоже.       Даже имея ключ от двери, Локи не вламывается. Он здоровается, он рассказывает о себе, а ещё просит разрешения войти. Пускают его не сразу, даже при том, что он говорит всем покинуть коридор, не появляться и не издавать ни звука. Из-за двери доносится завывающий, перепуганный рёв, а ещё угрозы — это длится на протяжении часа или около того. Локи не смотрит на время и не пытается призвать к ответу того психолога-омегу, что находится на смене. Его авторитет и степень безопасности не срабатывают, потому что омега, находящийся за дверью, приезжает в центр за два дня до этого. Он новенький. Он только-только вышел из больницы и он все ещё на средних дозировках обезболивающего. Личная сессия уже была, но этого не может быть достаточно — Локи никого не обвиняет. При всей той безопасности, о которой он заботится неистово и яростно, иногда это просто случается. Среди дня или среди ночи, среди выходного, праздника или рабочего дня.       Иногда они вызывают его напрямую, иногда вначале вызывают Рамлоу. Если альфа лажает, они всегда в первую очередь вызывают Рамлоу, но иногда так просто случается — это не срабатывает, потому что Рамлоу на вызове. Поэтому в NOR в конце августа Локи приезжает с яркими чаевыми фингала за все свои старания и за всю свою работу. Единичные случаи, случайности, жестокие и беспринципные, не являются корреляторами его работы, потому что час разговоров спустя он получает разрешение зайти в медицинский кабинет. Омега, которого он находит там, держит в руках найденные в одном из шкафов ножницы, а ещё пытается забиться глубже в угол, в котором сидит.       Локи запирает за собой дверь и говорит сразу — ключ есть только у него. Никто не зайдёт. Никто не причинит вреда. Никто не тронет, не посягнет и все уже услышали, потому что это чуть ли не самое страшное — когда что-то случается и весь мир молчит, и весь мир пропускает это мимо собственных ушей.       Ножницы выпадают из чужих рук почти сразу. Никто не угрожает больше ни убить себя, ни самому Локи. Они говорят долго. Сквозь омежьи слезы, рыдания и всю ту боль, которая цветет и цвести будет ещё месяцы, а может и годы. Локи не предлагает успокоительного, потому что ему нужно заручиться доверием, а ещё потому что ему нужно показать — все в порядке. Плакать можно, можно кричать и ругаться, можно говорить, и говорить, и говорить. Все то, что он не может позволить себе и не позволит уже никогда, имеет место быть во время каждого из таких рецидивов, потому что это необходимо. Потому что новый омега приезжает в центр за два дня до этого и потому что первой личной сессии с их психологом не может быть достаточно.       Одна сессия никогда не работает.       Работает атмосфера, присутствие других омег, распорядок дня, группы поддержки и терапевтические кружки. Ещё работают успокоительные. И авторитет — самого Локи. А ещё Брока. За два прошедших дня тот успевает познакомиться с этим омегой и переговорить с ним дважды. Пустые разговоры ни о чем, но о белках, о смесителях, о рычании, звучащем из-под капота его автомобиля, дают важный, обстоятельный контекст. Кто такой Брок, чем он живет, как реагирует на неудобства и что из себя представляет. Контекст всегда успокаивает прямо пропорционально тому, как сильно накапливается.       — Налить вам воды, Локи?       Стивен зовёт его вновь после долгого промежутка молчания и Локи вздрагивает, слишком сильно утопнув в тех единственных мыслях, что могут защитить его прямо сейчас от его прошлого. Это случается в субботу. Они с Тором едут на каток, но доезжают до него с опозданием. Произошедшего не обсуждают, не ругаются и вообще не заговаривают. Перед катком Тор предлагает ему заехать за чаем. Находящийся в прострации после всего случившегося Локи просто соглашается, но даже сейчас не может вспомнить, в какой момент времени стаканчик с чаем действительно оказывается в его руках. Это просто случается, в то время как его копилка чужих жутких, леденящих кровь историй пополняется. Новый омега заезжает в третий центр за два дня до субботы. Он все ещё на обезболивающем, а ещё каждые несколько часов меняет памперсы, которые помогают ему от кровотечений после выкидыша на восьмом месяце беременности. Ещё помогают обезболивающие: от гематом, трещин в ребрах и последствиях сотрясения. Его переводят к ним из больницы, потому что там ему больше не могут обеспечивать безопасность.       На поверку они тоже справляются так себе, но ситуацию удается урегулировать три часа разговоров спустя, а ещё удается заручиться доверием. Успокоительное Локи, конечно же, дает и даже наливает ещё воды, но только лишь в самом конце, когда опухший от слез, со следами крови на штанах омега почти перестает плакать. Ситуацию удается урегулировать — Локи держится за это субботнее воспоминание на протяжении всей сессии и оно даже помогает, как бы, вероятно, ужасно это ни было. Больше держаться ему не за что. Только за это воспоминание и за себя, напряженными, впившимися в бока пальцами.       — Нет, спасибо, — быстро, кратко моргнув, он переводит собственный взгляд к Стивену, а после резкой ладонью утирает влагу, набежавшую на щеки. Стивен смотрит внимательно и спокойно. Стивен слушает его весь последний час, не торопит и не пытается вгрызаться в его оголенное нутро собственными вопросами. Это все дается Локи тяжело, но это — лишь часть той цены, что он обязан заплатить за правду. Вторую часть заплатит через неделю. Когда сам придет сюда. Когда Тор придет сюда вместе с ним. И когда Локи повторит все вновь в его присутствии. Вот тогда он заплатит сполна и, наконец, получит — правду. Всю ту, что возможно подарит его нутру чуть больше спокойствия. Всю ту, что обнажит чужое догола и уже не позволит Тору притворяться и дальше. — Вы не могли бы повторить свой вопрос, пожалуйста?       Вот что он спрашивает, не прося ни сострадания, ни сочувствия. Это не сработает. Это не сможет сработать никогда уже, потому что субботнюю ситуацию с чужим рецидивом ему удается урегулировать, но сделать так же с собственным прошлым никогда не получится. Оно будет внутри, его отголоски будут снаружи. Никто ради него не вышлет Тюра с Бюлейстом на другую планету так же, как сам он отсылает нового альфу в другой центр в первый же день его работы. Отсылает, конечно же, вместе с Броком, но это не приходится ни объяснять, ни проговаривать. После того, как он выходит из медицинского кабинета, туда заходит медбрат и забирает нового омегу вместе с собой, чтобы вернуть его в его комнату, помочь ему переодеться, убедиться, что кровотечение находится в границах нормы после выкидыша и что в экстренной медицинской помощи нет необходимости, а ещё удостовериться, что омега сможет уснуть. После того, как он выходит из медицинского кабинета, он находит Брока, ждущего его на входе, у стойки регистрации. Ещё — находит Тора. Тот, кажется, разгадывает какое-то судоку, которое берет черт знает где.       Но он точно не улыбается и не выглядит радостным, когда Локи выходит. Ни радостным, ни злым, никаким вовсе. Все, что Локи видит в его глазах — так это твердость и стабильность.       Те самые, под руку с которыми до этого Тор гонит через половину Бухареста и собирает кучу штрафов за превышение скорости за три часа до этого.       — Я спросил, что случилось после, Локи, — Стивен медленно, глубоко вдыхает, явно рассчитывая, что Локи продублирует его вдох и это поможет ему почувствовать себя лучше, но этого не происходит. Заледеневше и медленно Локи кивает, вновь обнимает себя ладонью за бок. Там точно уже наметились синяки, а ещё у него болят задеревеневшие пальцы, но это все не имеет собственной значимости. Он говорит:       — А после они просто ушли. И оставили меня там. Одного. Один на один со всем, — его голос звучит механически твердо и пусто. На оба плеча усаживается усталость, непомерная тяжесть всех тех сил, что он уже израсходовал на собственный рассказ, а ещё на попытку защититься от него. На попытку не думать и вместо этого мыслить о субботе, о новом омеге, о случайности. Он заезжал туда в понедельник, а ещё заезжал вчера. Новый омега в порядке. Он хорошо спит, он ест, он даже пришел на группы, которые были во вторник. Локи с ним не виделся, но Джексон, находящийся на смене и в субботу, и вчера омега рассказал ему, что другие новенького очень хорошо приняли. Они видели, они все слышали и теперь старались ненавязчиво и мягко окружить его заботой и безопасностью.       Никто не бросил его. Никто не оставил его там. Ситуация была урегулирована.       — Спасибо за ваше доверие и за вашу откровенность, Локи. Мне было очень важно… — Стивен медленно тянется вперёд и садится ровнее. Он спокоен, он не высказал ни единого слова осуждения и ни единожды не засмеялся. Но все то, что он явно желал дать, Локи было на самом деле не нужно. У него был план. Предпоследний, похоже, но ничуть не менее важный, чем крайний. Резко и жестко вскинув ладонь, Локи сказал:       — Я сделал это не для вас. На следующей неделе я приду сюда с Тором. И я расскажу это снова. И я хочу, чтобы вы были здесь в этот момент. Я хочу, чтобы вы видели и слышали это, — он произносит это так же, как и все, что говорил до этого, пока движение его ладони запускает какой-то мелкий, важный винтик внутри его головы. Тот отвечает за краткосрочные планы и он очень порядочен: сейчас Локи выйдет, наденет пальто, вызовет такси. После Локи доедет до башни, примет ванну, поест, сделает себе чай. Он никуда больше не поедет сегодня, если его присутствие не будет необходимо, а еще включит затемнение на окнах в собственной спальне. Он засядет там, будет читать и пить чай. К возвращению Тора не выйдет, дверь запрет на замок, объяснится завтра, но вместо правды скажет ложь — Стивену нужно присутствие их обоих на сессии на следующей неделе. Все, что может быть и может существовать дальше, Локи мысленно обрывает резко и чётко. Тор может среагировать как угодно, может начать расспрашивать, может возмутиться или просто согласиться — со всем этим Локи будет разбираться уже завтра. Не сегодня. Не после того часа, в котором он медленно, спокойно и холодно вываливал на пол чужого кабинета собственное, даже после стольких лет горячее нутро. Не после того часа, в котором он просто взял и рассказал…       Стивен должен бы спросить что-то еще. Точно должен. Это его желание Локи буквально видит по его глазам. Но слышит лишь спокойное и лаконичное:       — Хорошо, Локи. Мне связаться с Тором самостоятельно или вы предупредите его? — «что мы будем его ждать» Стивен не добавляет. Может, и не должен. Локи не знает. Локи просто поджимает губы и делает медленный, будто бы первый за весь прошедший час вдох. Это, конечно же, не помогает, но, впрочем, не поможет уже ничто.       Так же, как никто не может просто взять и урегулировать ту ситуацию, что просто берет однажды… И просто случается. И весь мир остается — глух и слеп.       Весь мир остается миром альф. Для альф созданным. ~~~