Не нуждаясь в любви

~~~       Бьющееся где-то в глотке сердце толкается вперёд и наружу, пытаясь выйти из его тела прочь вместе со всей остальной слизью и желудочными соками, гонимыми прочь из его тела очередным спазмом. Тор соглашается почти без сопротивления и сплевывает вновь, но сердце издевательский застревает у самого корня языка. Оно точно желает выйти, вывалиться и с плеском оказаться в сточной воде, но так и не выходит.       Ни сейчас. Ни за пять, ни за десять даже минут до этого.       Его тошнит так, как не тошнило даже во время течек Джейна — при всем обилии выделяемого во время течки феромона, у Джейна он всегда был настолько слабым, что вызывал головную боль разве что через двое суток. До блевоты не доводил никогда — по крайней мере именно феромон. Не Джейн, именно его феромон.       Закашлявшись вновь, Тор почти скребет ногтями по поверхности стенки туалетной кабинки, за которую безуспешно пытается держаться, и еле как продирает влажные от выступивших слез глаз. Каждое окно, находящееся в стене прямо перед его лицом, открыто, кажется, последний век, но это совершенно не помогает. Он вдыхает свежий воздух, пока вывернутые наизнанку в собственной функции, заблокированные рецепторы считывают только лишь один единственный аромат.       Ландыши. И сраная, омерзительная липа.       Хэлл точно находит этот искусственный феромон специально. Вероятно, даже заказывает его отдельно, исключительно для себя и для этого вечера. Откуда он берет информацию, Тор не знает совершенно, но вовсе не сомневается в важной истине — в этом мире продаётся и покупается все. Автомобили, территории, запахи, люди… Вопрос всегда становится ребром лишь о величине стоимости, и Хэлл точно расплачивается немалой суммой за собственное желание посмотреть, как он будет корчиться в страданиях и блевать.       Такого представления Тор ему, конечно же, не отдает. Его начинает мутить, стоит ему только почувствовать самую первую ландышевую ноту, что настигает его со спины именно так, как обычно с ласковыми объятиями любил кидаться на него Джейн. В такие моменты он всегда целовал его в лопатку, крепко обнимал руками за торс, а ещё ощупывал кубики пресса и смеялся… Проклятое. Вот каким было всё это теперь, и сейчас, и стало оно таковым задолго даже до смерти Джейна. Задолго даже до того, как они разошлись, но если точнее — до того, как Тор вырвал из его жестоких лап все свое нутро и всю свою шкуру вместе с тем самым сердцем, что сейчас так сильно яростно пыталось вытолкнуть себя из его глотки вместе со всей тошнотой.       Это было невыносимо и немыслимо. А у Хэлла явно не были ни совести, ни такта, ни чувства собственного самосохранения. Его попытка взять реванш за их прошлое столкновение в сентябре была самым настоящим объявлением войны, но самым худшим во всем произошедшем было отнюдь не это.       Самым худшим было то, что Тор позволил себе сбежать, когда почувствовал, как в глазах начинает темнеть от удушья.       Врезав по уже и так настрадавшейся стенке туалетной кабинки, он еле-еле распрямляется. Голова тут же идет кругом, пресыщенное самым настоящим ядом тело покачивается. И кафель с издевательским, презрительным смехом двоится перед глазами, но оказывается твердым и крепким, когда Тор упирается в него рукой, вытягивая ту вперёд. Открытое окно — ни единое их тех, которые они распахивает с остервенением, стоит Локи выйти нахуй из уборной, — не помогает совершенно, пусть даже он и тянется к нему, поднимает голову выше. Январь пахнет приторными ландышами, пахнет сладкой до зубной боли липой, а ещё пахнет ужасающим, жестоким чувством, которое будто пытается утянуть его назад и в самое больное его прошлое.       В том прошлом Джейн смеется ему и ему улыбается, и Тор не знает вовсе, как может не любить его, как может вообще в него не влюбиться. За всю его мягкость, за его колкости и сам звук его смеха… Все это обращается медленно убивающим его ядом слишком быстро, но собственная слепота не помогает разглядеть ни единого чужого слова о том, что он снова вообще-то набрал вес и альфам выглядеть так не положено, ни единого слова о том, что он лжет и на самом деле задерживается совершенно не на работе, ни единого его слова — всех его гребанных, омерзительных, жестоких слов. Каждое из них, каждый их звук оказывается каплющим ему на язык ядом. По одной мелкой капле каждый день и каждый час, после каждого поцелуя, во время каждого секса. У Тора должен бы выработаться иммунитет, но этого не происходит. А тот, что был до Джейна, он теряет все больше с каждым новым мгновением.       — Вали нахуй из моей головы! — разъярённо взвыв, Тор бьет ребром кулака по кафелю, но никто не отзывается ему в ответ. Только краткий грохот слышится из окна, со двора отеля, где обычно паркуются мусоровозы и грузовики, привозящие в кухню продукты, но ответа так и не раздается. Среди холла Grand Hotel Continental он выдерживает сотни лет напротив Хэлла и его попытки отыграться за прошлое собственное поражение, и он желает выдержать больше, он нуждается в том, чтобы выдержать все — и он не выдерживает.       Потому что в единый момент Хэлл говорит:       — В какой-то момент влюбленность всегда остывает. И неожиданно обнажается печальная правда о том, что все мы отнюдь друг для друга не столь идеальны. Уделяем мало внимания, забываем про вкусы друг друга, дарим нелепые подарки… Не так ли, Тор? — и его заколачивает изнутри слишком хорошо отрицаемой дрожью — он лучше всего этого. Он был лучше всего этого, ясно? Ни единое обвинение Джейна, ни единое его слово не были правдой на протяжении всех тех лет, что они встречались друг с другом! Он уделял ему столько внимания, сколько мог, он занимался спортом, чтобы нравиться ему и выглядеть хорошо, он помнил, что Джейн не любит кабачки и черный чай, он всегда дарил ему самые желанные и дорогие подарки, он был отличным альфой для него, он был хорошим партнером для него, понятно?! Все то, что ему хочется заорать Хэллу прямо в лицо в ответ на его жестокий выпад, норовящий точно развязать между ними кровавую войну, остается у него внутри и пахнет приторной, тошнотной смесью ландышей и липы. Тор просто уходит.       Бросает жесткое, ответное, а после уходит на почти не гнущихся ногах.       Он не запоминает, как доходит до туалета с нужной табличкой, а ещё не запоминает, у кого спрашивает дорогу. Его обонятельные рецепторы блокирует придавливавший все сознание к полу аромат, напоминающий слишком настойчиво о самом болезненном.       — Блин, посмотри на себя, Тор! Если так дальше пойдет, в тебе вообще ничего от альфы не останется, — Джейн смеется с него и смеется ему прямо в лицо, протягивая кружку с черным чаем с лимоном. На самом деле он не сильно-то доволен и это чувствуется: они собирались пойти в клуб вечером, после работы, но с утра Тор слег с температурой и ни о каком клубе, как, впрочем, и о работе, речи быть не могло. У Джейна в тот период работы не было. Он только-только уволился со своей старой — он работал тренером в спортивном зале для омег, — и уже который месяц искал новую. Тор не торопил и не настаивал, он зарабатывал достаточно, чтобы вообще ни о чем подобном не задумываться, но то и дело странно натыкался на размышления о том, что работу Джейн почему-то искал по клубам и барам.       И Джейн был, конечно же, недоволен. В тот день, в день до этого, в каждый предыдущий и последующий. Ему не обязательно было оставаться тогда с Тором и нянчится с ним, — у того всего лишь была температура около тридцати восьми или девяти, а ещё был заложен нос, — но он все равно остался. И весь вечер ходил вокруг него, приносил чай, жаропонижающее, а ещё просто сидел с ним вместе. Он определенно заботился о нем, но в реальности он просто сказал — те его слова Тор запомнил. Не то чтобы правда пытался. Он обычно вообще не занимался подобным. Джейн ведь беспокоился о нем, Джейн просто хотел, чтобы он был лучше, чем есть!       Проклятое, проклятое, проклятое. И жестокое. Омерзительное. Его сознание штормит и швыряет из одного угла в другой жестокими руками прошлого и настоящего. Это болезненно и от этого хочется блевать вновь ничуть не меньше, чем от заблокированных рецепторов, которым все так и пахнет ландышем да липой, липой да ландышем. Джейн никогда не пах так сильно. У него был слабый феромон и вопиюще громадное самомнение, которое точно поддерживало весь его мир на собственных плечах. Тор заметил это далеко не сразу. А когда заметил — отвернулся. Он был влюблен в него и старался видеть в нем только лишь лучшее. Его остроумие, его нежность и доброту, весь тот свет, которым Джейн был… К последним месяцам их отношений от него не осталось и единого следа. Каждое действие Тора, каждое его решение и каждое его слово — все было каким-то не таким, неверным, неправильным и совсем не-альфьим.       Жалким, слабым и недостаточным.       Это уязвляло тогда и уязвляло прямо сейчас каждым вскидывающим голову воспоминанием, каждым новый и очередным, бесконечным ощущением чужого аромата прямо у него под носом. Распрощавшись с Джейном раз и навсегда, Тор поклялся себе, что никогда не окажется там вновь — там не было жизни. Только ложь слепоты влюблённого сердца и бесконечные словесные тычки, нескончаемые нравоучения, вечные презрительно кривящиеся гримасы лица… Самым удачным среди всего этого было то, что Джейн всегда повторял вновь и вновь — он любит его. Он обнимает ладонями его лицо, он заглядывает ему в глаза, в после улыбается снисходительно, но слишком искренне, чтобы это можно было заметить, и говорит ему о любви, о том, что Тор сможет стать ещё лучшим альфой, если постарается.       И Тор старается снова, и снова, и снова, по единой избавляясь от всех своих слабостей. И Тор прикладывает сотни усилий, чтобы зарабатывать больше, чтобы бронировать самые лучшие столики в самых лучших ресторанах, чтобы готовить вкуснее, чтобы бросать курить быстрее и чтобы… Чтобы заниматься сексом не сносно, а хорошо? Его лицо кривится в остервенелом, беспомощном и разъяренном выражении в момент, когда каждая его мысль приводит его в ту самую финальную точку, где он уже был и где он потерялся среди всей собственной памяти. Финальная точка протягивается толстым канатом алой нити к тому единственному омеге, который прямо сейчас имеет право жить в его квартире. Этого омегу зовут Локи. И Локи говорит ему:       — Сносно, — когда Тор спрашивает у него, понравилось ли ему. Злобливая и будто лживая в собственной злобливости мысль о том, что он вообще-то старался, крутится в его голове недели напролёт каждый раз, когда Тор не случайно думает о сексе, но правда все равно кроется именно здесь, потому что Джейн каждый раз вновь и вновь говорит ему то же самое. Ещё он смеется, влюбленно и с удовольствием. Ещё повторяет вновь и вновь, что очень сильно его любит.       И Тор верит ему! Тор верит ему так сильно, что чуть не ругается вдрызг с Фандралом, когда тот пытается отрезвить его, когда тот пытается вырвать его к чертям из этого ядовитого болота, что по единой капле обрушивается на него и на все его территории. Джейн заражает их собственным присутствие с такой же легкостью, с какой Локи обнажает всю чужую гниль, но с определенной разницей. Джейн поселяет внутри него сомнение под видом его собственный мыслей. Тор не замечает, как они появляются, не замечает, как они обживаются внутри него, а ещё с очень большой уверенностью и гордо поднятой головой мыслит после разрыва — его не беспокоит это больше. Он точно знает, кто он есть, он точно знает, чего он стоит, только Локи произносит свое жестокое «сносно» и то оседает где-то внутри, незаметно пополняя все, что уже есть. И каждый страх, что так никуда и не уходит.       О том, что он действительно недостаточно хорош. О том, что он — не настоящий альфа. О том, что он презренный слабак, любить которого — лишь акт презрительного милосердия.       Зажмурившись, Тор качает головой и делает новый вдох, который в реальности не приносит ему ничего нового — только ландыши, и липу, и мелкую, переполненную презрением дрожь в уголках губ Локи, когда он видит его. Тору хочется не рассмеяться, проржаться в голос, потому что собственный идиотизм выглядит слишком нелепо: в какой момент он действительно решил, что здесь может быть как-то иначе? Локи был буквальным, физическим воплощением всей социальной ненависти и всего социального презрение к альфам. Локи считал их отвратительными, жестокими, трусливыми и слабыми. Бесхребетными. Омерзительными.       И Тор точно знал, что не был таковым. Он был лучше их. Он делал все, чтобы быть лучше их, но стоило только тяжелому, приторному аромату накинуться ему на плечи, как первой же мыслью стала самая простая и самая важная — никто, и Локи в частности, не должен увидеть его таким. Этого просто не должно произойти. Ему нужно выдержать столкновение с ублюдком-Хэллом до конца, а после просто выйти на улицу и продышаться. И высидеть аукцион. И сесть как можно дальше от Хэлла. И после окончания как можно скорее уйти, но так, чтобы не вызвать ни единого подозрения у кого угодно.       И у Локи, который совершенно точно не будет расшаркиваться перед ним и его слабостями.       Первым же, что он сделает, будет ровно то же, что делал Джейн. Потому что на самом деле все они делают именно это и… Эта мысль не ведет его никуда и злит лишь сильнее, создавая вокруг него непроницаемый кокон из омерзительной реальности, в которой быть лучше, чем есть, в которой быть настоящим альфой, у него никогда вовсе не получится. Если они все считают именно так, они не могут ошибаться. Они все вместе и разом просто не могут ошибаться!       Оттолкнувшись ладонью от кафеля, Тор становится ровно, забывает нажать кнопку слива и пошатываясь выходить его туалетной кабинки. Он не замечает сорванной с одной петли дверцы, пока его сердце все ещё бьется где-то в горле, пытаясь вырваться наружу и совершенно не желая возвращаться назад в тело. Одна из раковин, расположившаяся вместе с остальными напротив туалетных кабинок, обращается почти четырьмя и множится, множится, множится прямо перед его глазами. Уже дойдя до нее, Тор опирается на край тяжелым движением обеих рук, вскидывает одну, открывая кран с холодной водой. Поднять на себя взгляд у него просто не хватает сил — только бы не видеть, что тот, кто пах ландышами и липой, был действительно прав. Каждый раз, каждое его произнесенное слово, каждой его презрительный смешок и каждое его «сносно»… Тор вообще-то старался. Обеспечить безопасность, позаботиться, приготовиться вкусный ужин. Заказать цветы, зацеловать и вылюбить, убедиться, что никто случайно не поставил в его расписание встречу на время их совместного обеда, на который Джейн забудет прийти. Тихо двигаться по спальне по утрам, собираясь на работу, не брать его любимую тарелку, выключать звук телефона на ночь, чтобы не разбудить звонком пьяного Фандрала чуткий омежий сон. И на каждое возмущенное, какого черта он все ещё не познакомил его с родителями, находить десятки сотен оправданий… Только бы не говорить правды о том, что вначале просто ждёт, а после — уже сомневается.       Тор вообще-то старается. Не забывать о том, что помимо сильно любимой им работы, есть ещё и личная жизнь и ей нужно внимание тоже. Не забывать предупредить, что задерживается на работе, и в подробностях рассказать, что это за работа, чтобы Джейн в очередной раз не заподозрил его в измене. Не забывать о важных днях и датах, не забывать, чтобы в списке заказываемых продуктов было его миндальное молоко, его шампунь и его гель для душа. Не забывать обязательно присылать цветы трижды в неделю, но никогда не четырежды, потому что это уже подозрительно и Джейн несколько раз устраивает ему истерики, обвиняя в изменах, из-за этого, а ещё никогда не дважды, потому что это дает Джейну почувствовать себя так, будто его не любят.       Но Тор любит. Влюбляется в него случайно, когда замечает, в коридоре тренировочного центра, куда решает начать ходить, чтобы развеяться и не засиживаться в четырех стенах собственного зала, находящегося в его квартире. И Джейну он, кажется, нравится тоже. Джейн улыбается ему, смеется с ним вместе и ему очень нравится ходить на все обязательные для Тора благотворительные вечера и светские рауты. Он учит этикет ради этого, на каждое новое приглашение покупает себе новый наряд, а ещё умеет мило смеяться прикрыв рот и вовремя замолкать, когда его не спрашивают. И Тор любит его всего, влюбляясь в него случайно, а ещё старается. Он перевозит его вещи в свою квартиру, когда Джейн соглашается переехать к нему, почти месяц мучая его неизвестностью и шутками о том, что вообще-то он собирался расстаться с ним, а не съезжаться. Каждый раз он говорит, что это все и правда шутки, и Тор смеется вместе с ним, пока изнутри с каждым подобным месяцем начинает подрагивать лишь сильнее — вдруг он потеряет Джейна?       Он ведь тогда уже совсем не сможет найти хоть кого-то, кто согласится любить его в ответ.       Когда Брок говорил про заек, он назвал это когнитивным искажением, и Тор определенно точно не был зайкой, но прямо сейчас чувствовал себя так, будто был бы очень рад Броку не врезать даже — въебать. Сильно, и резко, и просто так. За его сраную правоту. За его сраную твердость. Бьющееся все ещё где-то прямо посреди его глотки сердце пытается вырваться вновь с очередным толчком тошноты и Тора скручивает прямо над раковиной. Он жмурит глаза, чувствует, как жалко слюна стекает из приоткрытого рта. Его тошнит только лишь ею и желудочными соками, а ещё собственным сердцем, потому что больше нечем. Он не успел поужинать, торопясь приехать сюда. Он не успел поужинать и вот что получил взамен — ублюдка-Хэлла и Локи, который прибежал за ним, чтобы поиздеваться в момент его слабости. Ждать чего-то другого от них обоих было бессмысленно, но Тор не мог себе даже представить, что это случится именно так.       Призрак Джейна и всего того яда, которым он отравил Тора за годы их отношений, накидывается на него со спины, будто они старые, добрые друзья.       Этого нет и так уже никогда не будет. Все это проклято от начала и до самого своего окончания. Проклято, проклято, проклято… Он любил его, он влюбился в него и он делал для него все, что мог, он старался и прикладывал усилия, но этого никогда не было достаточно! В самую же первую их встречу в том коридоре тренировочного зала Джейн сказал ему с обольстительной улыбкой:       — Я вижу вы пришли привести себя в форму, — и Тор уже был в форме, и Тор слышал это, но в ответ ему лишь рассмеялся. Он смотрел лишь ему в глаза, он смотрел на него и он видел свет, не чувствуя, как тот медленно выжирает собственным теплом сетчатку его глаз, ослепляя. Он влюбился в него и он верил ему. Он верил, что Джейн не желает ему зла до самого конца, он верил в это настолько сильно, что почти разосрался с Фандралом вдрызг и навсегда. Фандрал говорил ему тогда, что все это дерьмо, и это же Фандрал говорил…       Дефектный альфа, вот как Локи назвал его уже не единожды. При всей его ненависти было даже удивительно, как он до сих пор не опустился до чего-то более жестокого и унизительного, однако, все же в том не было ничего удивительного вовсе. У Тора не было слабостей. Тор сделал все, чтобы их не было больше. Тор сделал все, чтобы точно знать — он умен, он силён, он настоящий альфа. У него есть честь и уважение даже к тем, кто того вряд ли заслуживает. У него есть необходимость обходиться с другими по человечески, даже если те, с кем он обходится так, не являются людьми совершенно. У него есть власть, деньги и перспектива будущих пяти лет, в которых ему не придется ни тревожиться, ни волноваться, ни ждать — это начнётся сейчас или позже. Если он случайно опять свалится с температурой, он вновь услышит смех и презрительный взгляд, обращенный к его немощности? Если он наберет пару килограмм, среди всей суеты собственной работы позабыв заглядывать в зал достаточно часто, он снова увидит, как в его сторону разочаровано кривят губы? Если он задержится до вечера в Bucharest Tower Centre, его вновь обвинят в измене и неверности?       Этого не будет. И Фригг с Альфердом будут ждать наследника так долго, как будет необходимо, но больше Тор там не окажется. Потому что там страшно. Не с самого начала, отнюдь нет, но в какой-то момент действительно становится… Он правда делает недостаточно? Он действительно некрасив? Он по-настоящему плохой партнер, если его подозревают в неверности?       Его что, и правда невозможно любить?!       Подавив озлобленное, живое и дышащее в грудной клетке рычание, что прячет за собой бесконечный, захлестывающий его страх, Тор наклоняется и опускает голову под кран. Ворот рубашки режет кадык, врезается в горло и придушивает его, пока ледяная вода уничтожает — всю его прическу, весь его внешний вид и всю важную, совершенно не наносную ложь. Хэлл приносит ему уродливое прошлое, потому что он ублюдок и желает мести, но отнюдь не понимает, что за шлепок по руке никто никогда не бьет по лицу. А он бьет. Он находит информацию, потому что все продаётся и все покупается. Он находит феромон. Он добивается своего.       Этого не будет! Вновь там, где был, Тор не окажется. У него есть влияние, у него есть Фандрал и у него есть чуть ли не все деньги этого мира. Локи называет его дефектным, но опускается лишь до этого, потому что Тор не дает ему ни единого повода. Он не дает их никому больше. Он знает как звучит это ощущение — кожа расползается круглыми язвами тут и там от каждого нового слова и смеха. В смехе не звучат злоба и ненависть, но перед ним звучит:       — Сносно, Тор, даже не знаю, как тебе удается затаскивать к себе в постель всех твоих любовников, если ты так трахаешься.       Поверх каждой язвы он надевает белую рубашку и черные брюки. Классический, идеально сидящий костюм, сшитый на заказ у портного, сидит лучше чего другого, а ещё дает понять — не пробить и не пробиться. Он — настоящий альф. Самый истинный. Самый лучший среди всех возможных. И он в безопасности, потому что он точно знает, как это может быть, а еще потому что отношения ему не нужны.       Потому что на самом деле язвы не заживают ни после расставания, ни после даже смерти Джейна. Они перестают зудеть и больше не липнут сукровицей к ткани его рубашки. Они забывают даже сразу же среагировать болью, когда Локи называет и его дефектным или когда говорит:       — Сносно, — но все случается так, как и должно, а еще не удивительно. В одну из первых встреч Тор расспрашивает его, потому что все неизвестное в любом случае всплывет за будущие пять лет. Потому что никто не может быть неуязвимым так долго и потому что Тор заботится о собственной безопасности. Условия, предлагаемые Локи, подходят ему идеально — сухой, строгий и выверенный бизнес. Без любви, без требований, без личных романтических обязательств. Если Тор заболеет, он позаботиться о себе сам. Если он задержится на работе, ему не придется объясняться, потому что в его квартире больше никогда не будет жить тот, чья любовь оставит на его коже новые язвы собственным ядом.       Локи и не оставляет, но трогает старые — незаметно. У Тора начинает зудеть негодованием сразу же и он просто не смотрит туда, где зудит, успокаивая себя сотней фактов и аргументов, а ещё надевая очередную белую классическую рубашку. Та пропитывается сукровицей у локтя и ключицы. Ткань липнет к коже, ткань болезненно отдирается от нее, когда звучит:       — Сказал дефектный альфа…       С Локи не так уж плохо. С ним спокойно, не обременительно и интересно. С ним не нужно высчитывать, какое количество букетов в неделю будет идеально достаточным, с ним не нужно морально готовиться к очередному скандалу по возвращению домой, а ещё его не нужно любить. И можно точно знать — он не любит тоже. Ему это не нужно, он в этом не нуждается. Безопасность, вопросы доверия и насилия, обсуждения переживаний — это не сложно и совершенно необременительно, пускай и определенно ново. С Джейном у него такого не было. Джейну было вообще на все эти заморочки плевать. Секс с Тором для него, правда, тоже был сносным, и было больно даже пытаться возмутиться прямо сейчас, как он не вспомнил об этом сразу же, на первом же слове Локи.       Не вспомнил, но тело, покрытое язвами, помнило слишком хорошо, чтобы дать ему забыть. Физиологическая реакция на любое насилие отпечатывалась на подкорке много глубже, чем он мог бы откопать или разыскать. Язвы не заживали. И зудеть начинали по нарастающей. Заметил бы он это, если бы не Хэлл с его желанием возмездия? Тор не был уверен в этом. И с Локи было не так уж плохо. Занимательно, временами скандально, но вовсе не так, как с Джейном. Теперь так, как с Джейном, быть уже не могло — у Тора не было слабостей и все его язвы были скрыты под накрахмаленной тканью рубашек, пиджаков и брюк.       Локи не мог добраться до них, пускай и пытался — Тор был согласен спустить ему то, прошлое, оставшееся среди злобной брачной ночи. Тор был согласен, потому что понимал причины, Тор был согласен, потому что видел последствия. Локи объяснил ему, они поговорили, они разрешили конфликт, они остались в границах брачного контракта и с ним было совсем не плохо… Сжимая зубы почти до боли, он жмурит глаза и впивается пальцами в края раковины, не позволяя себе убрать голову из-под струи воды. Фандрал предупреждает его насмешками и словами, сказанными между делом, но это ничего не меняет, потому что не меняется Тор — он все ещё не ждёт подвоха. Он ведь хорош, блять. Он умен, он красив, он зарабатывает деньги и он точно делает достаточно… И его не так сложно любить, понятно!       Проклятое. Его кожа теперь, его сознание, все припекшееся на подкорке так, что не отодрать. У него этого никогда не было. Ни внутри, ни снаружи у него этого просто не существовало, а потом пришел Джейн… И теперь пришел Локи. Со своими мелкими, брошенными будто невзначай, но слишком громкими «сносно» и «дефектный». Тор посмеивался ему в ответ так же, как Джейну в самом начале, и в середине, и ближе к концу. Тор посмеивался, потому что это было забавно, потому что это было действительно смешно и это было не правдой, но вынуждало все же редко, кратко мыслить: а вдруг было?       Если вначале так говорил Джейн и теперь так говорил Локи, вдруг все это было правдой, а?       Не было, не было, не было, не было… Проклятый ворот рубашки намокает и липнет к коже, пока проклятую голову заливает ледяная вода и жмурятся его проклятые глаза. Хэллу стоит сказать спасибо, похоже, потому что собственной выходкой он знатно его отрезвляет и наставляет на истинный путь, на истинную реальность, в которой Локи не удается выжечь ему пару новых язв лишь потому что Тор не показывает слабости. Локи лишь трогает застарелые незаметно. Один раз, другой, третий… Локи лишь врывается в уборную, прибегая следом за ним, и Тор выгоняет его прочь, не желая слышать ни единого слова вовсе, но все равно видит — как чужие губы изгибаются в презрении.       К его беспомощности. К его слабости. К единому мгновению, против которого он не может бороться, против которого его тело и его обоняние ему просто отказывают… Это клеймит его за мгновение каждым словом Джейна из прошлого, а ещё собирается заклеймить каждым новым словом Локи из будущего. Что он скажет, а? Что Тор слабак, конечно же, что он нелеп и бездарен в собственной физиологической невозможности противостоять этим сладким, омерзительным феромонам, а ещё… Что угодно. Старое, уже ранившее не единожды, а ещё новое. Локи же ненавидит альф, а значит будет избирателен, будет умен и изощрен в собственных оскорблениях. Но как прежде уже не будет. Тор не выйдет молча из квартиры, слыша, как брань и оскорбления летят ему в спину, и думая о том, что Джейну просто нужно время, чтобы успокоиться, потому что на самом деле Джейн любит его, Джейн волнуется за него и Джейн желает, чтобы он был лучше — так больше не будет. Он не станет терпеть этого. К черту всю ложь, к черту все обязательства и Локи к черту тоже.       Одно слово и Тор расторгнет контракт, не моргнув и глазом, но подобного отношения к себе вновь он не допустит. Ни сейчас, ни завтра, никогда больше. Все это проклятое ему не нужно. Все это, ядовитое, множащее болезненные язвы на поверхности его кожи — нет, нет, нет.       Самоубеждение не помогает, возвращая его в петлю жестокости, что существует вне времени и пространства. Ее сплел Джейн. Джейн ее ему подарил, Тор же просто любил его и… И теперь он был здесь. С головой, сунутой прямо под ледяную струю воды, и вновь возвращающейся жестокой мыслью-сомнением: вдруг это было действительно невозможно? Любить его именно таким, а? И верить такому ему? Верить в то, что он не изменяет, любить то, как ему дорого его дело и его работа, любить даже то, насколько безобразно немощным он может быть, оказавшись лицом к лицу со сладостью чужого аромата…       Дернув головой, Тор бьется затылком о кран и приплюснутый поток воды брызжет во все стороны. Спина рубашки увлажняется тоже, намокает майка, а ещё голова начинает болеть сильнее. Душный смрад не проходит, следом за ним приходит почти убийственный холод — распрямившись, Тор только лишь умывается несколько раз, а ещё полощет рот. Он сморкается, прочищает влажными от воды пальцами ноздри, пытаясь смыть со слизистой вцепившийся в нее синтетический феромон. Уже это помогает, но не так хорошо, как хотелось бы. Вдохнуть без ощущения сладости, удушающей приторности все ещё не получается. Вся эта дрянь в его крови и она будет там, пока не изживет себя через пару часов или половину суток. Таблетки от головной боли помогут вряд ли. У него очевидная интоксикация аллергена, а значит ему нужно пить больше воды, принять какой-то сорбент и… Он поднимает глаза к отражению в зеркале, почти сразу просто закрывая их и отворачиваясь в сторону. Он выглядит паршиво. Красные от тошноты и не сдержавшихся слез глаза, мокрые, взлохмаченные волосы и измятая, тоже мокрая рубашка. От реального, столь важного и самого настоящего лоска не остается ничего так же, как от всей внутренней силы и мощи. И мысль все крутится, крутится, крутится… Джейн говорил ее не единожды. Джейн говорил и повторял снова и снова на протяжении полутора лет, что кто-то вряд ли согласится любить его такого, кроме него.       Вначале Тору казалось это милым. А после он понял — это было проклято тоже, как и все, что касалось Джейна.       Но понял — все равно слишком поздно.       Потянувшись руками к волосам, Тор прочесывает их пальцами, не открывая глаз, а после делает вдох поглубже. Парасимпатическая система не активируется из-за запаха угрозы физической целостности и оставляет его запертым в агонии. Тор притворяется, что этого нет. Тор делает вдох, задерживает дыхание, а после открывает глаза. Он не может позволить себе ни остаться здесь, ни выйти отсюда беззащитным. Он должен быть готов, он должен отбиваться и соглашаться не имеет права — это не правда. Он не жалок и не глуп. Он чертовски хорош. Он охуеть как хорош и он делает достаточно. И его можно… Его можно любить?       Злобным, резким движением выключив воду, он глядит себе в глаза несколько мгновений, скалится так, что верхняя губа поднимается над клыками. Туда, где он был, туда, где Джейн одарил его и язвами, и ядом, и этой жестокой петлей, от которой ему отлично удавалось отворачиваться все это время, Тор больше не вернётся. Есть и другие омеги, вот что он знает точно. Есть омеги, подобные его папе — нежные, любящие по-настоящему и без жестоких манипуляций. Они точно существуют. Они точно где-то есть и он точно может понравиться им. Он может и он будет когда-нибудь позже. Сейчас же только кивает себе бескомпромиссно и разворачивается. Крепкой хваткой подбирает с пола пиджак, встряхивает его, после надевает. Он застегивает все пуговицы, раздраженно срывает галстук-бабочку, который завязывал не сам. Тканевая лента озлобленно пихается в карман, вместо себя выдавая ему номерок от гардероба и предложение, от которого он не станет отказываться.       Уехать. Вернуться домой. Содрать всю эту одежду, а после лучше бы даже сжечь ее и забраться в душ. Вымыться с головы до ног, выпить пару литров воды. И с Локи — не разговаривать.       Тот точно сможет вызвать себе такси, точно сможет съездить за документами и найти дорогу обратно до башни. Он не маленький и Тор не станет потворствовать всей его жестокости. Для него это уже слишком дорого, и остальное он оплачивать точно не станет. Все то, что придет следом за уже отзвучавшими «сносно» и «дефектный», он не будет слышать, потому что больше просто не будет слушать. И разговаривать. Второй подобной ошибки он не допустит, даже если его уже успокоившийся мозг попытается убедить его, что все это было несерьезно. У Локи же есть проблемы, верно? У него насилие в прошлом, у него сложности с восприятием реальности и секса из-за когнитивных искажений… Тор — не сраная благотворительная ярмарка. И дожидаться нового потока оскорблений, сказанных между делом, он не станет.       Единое слово — он расторгнет контракт. Он вынудит Фандрала сделать это, заставит его поклясться, что Фандрал сделает это, даже если Тор начнёт вдруг сомневаться в необходимости, как было тогда, как было с Джейном.       Крепче сжав пальцами номерок, Тор сжимает зубы и разворачивается в сторону выхода из уборной именно с этим устремлением. Но вновь на себя в зеркало так и не смотрит, чтобы просто не дразнить.       Так и бьющуюся посреди его головы, пробужденную от казалось бы вечного сна мысль о том, что его действительно может быть невозможно любить. ~~~       Избавиться от Локи так просто ему, конечно же, не удается. Стоит Тору переступит порог входа в Grand Hotel Continental, как он тут же замечает чужую освещенную со всех сторон фигуру, стоящую на парковке около его автомобиля. Локи стоит у пассажирской двери и курит, попутно сверля его взглядом на протяжении всего того времени, что Тор идет до машины. Спрашивать его о том, успел ли он замерзнуть здесь, среди января и в одном пальто, пока ждал его, Тор не собирается и не спрашивает. Если и задаст этот вопрос, то только со злобной, ядовитой интонацией — конфликт, который начнется после нее, точно является последним, что ему нужно в этой ситуации. Среди всего забившего нос аромата цветущего поля ландышей, среди всей липовой рощи, которую он не может покинуть, даже выйдя из отеля и оказавшись на улице. Его кожа чувствует январский холод, кончик носа реагирует на смену температур, подмерзая почти сразу, но обоняние молчит и кричит одновременно о том, что им нужно обороняться, им нужно защититься и защитить каждую уже существующую невидимую язву, а ещё предотвратить появление новых.       Не позволить Локи создать ни единой подобной.       К моменту, когда он подходит к машине, Локи не докуривает, но все равно бросает бычок на асфальт парковки и втаптывает его черным кроссовком в склизкий снег с нескрываем остервенением. Тор не смотрит. Тору плевать и вовсе нет до этого дела, а ещё нет ни единого сомнения — Локи пошел следом, чтобы выразить свое величайшее, высокомерное уважение его слабости и вдоволь поиздеваться. Чтобы снова назвать его монстром?! Хэлл ненавидел его, сколько Тор вообще себя помнил. Хэлл ненавидел его всего и по отдельности, по маленьким, крошечным кусочкам, на которые точно был бы рад его разорвать. Каждая их встреча была постоянным, неизбежным унижением, которое было невозможно пресечь — любая публичная агрессия в сторону омеги или беты была вне правил хорошего тона, которым его учил отец. Не публичная, впрочем, была таковой тоже, но за последний крик в сторону Локи ему не было ни стыдно, ни неловко. Тот хотел кинуться первым — Тор просто предупредил угрозу. Все равно увидел этот презрительный изгиб чужих губ, но по крайней мере смог выгнать его.       Чтобы не получить урон.       Чтобы случайно самому его не нанести.       Потому что в этом была вся суть и весь смысл. Годы напротив Хэлла или Джейна, напротив других омег, бет, да кого, блять, угодно — он никогда не участвовал и не собирался участвовать в конфликтах, которые те вновь и вновь устраивали. Хэлла терпел, во время истерик Джейна просто разворачивался и уходил, отмалчивался, просил прекратить, успокоиться и подумать о том будущем, их будущем, которое Джейн мог разрушить собственным словом. И рушил ведь, только оно, будто вылитое из металла, все как-то не рушилось. Снова, и снова, и снова Тор уходил, а после возвращался, принимал сомнительные извинения, которые больше звучали, как смущенные обвинения, и всегда соглашался: конечно же, он знает, что Джейн его любит.       Джейн любит его так, как никто и никогда полюбить не сможет…       Последнее, что нужно было Тору, это снова выслушивать прямо сейчас от Локи поток матершинного мусора о том, что он злое чудовище, крошащее налево и направо безвинных и беззащитных омег. Они не были такими! Никто из них не был таким никогда! Даже неугомонный, чрезвычайно любимый им Натаниэль вряд ли когда-нибудь даже слышал такое слово, как тактичность. И Тор всегда терпел это дерьмо, пока оно не переходило границы допустимого так, как перешло их на свадьбе. Не будь там Натаниэля, быть может, они с Локи смогли бы хотя бы попытаться обсудить… Но, конечно же, нет. Это было придурью, самой идиотской мыслью, которая приходит к Тору в голову в момент, когда он садится на водительское сиденье. Локи садится тоже, не спрашивая ни разрешения, ни позволения. К собственному счастью и собственной целостности молчит даже — удивительно, блять. Тору хочется обернуться к нему и оскалиться. Даже без слов. Ему хватит взгляда, ему хватить клыков, виднеющихся из-под края приподнявшейся верхней губы, а ещё ему хватит…       Феромона.       Резким, взбешённым движением вставив ключ в замок зажигания, он открывает все четыре окна и заводит автомобиль. То, во что превращается его сознание, бьющееся в агонии среди заблокированного обоняния, выглядит омерзительно и омерзительнее становится только лишь с каждой новой минутой, но у него не хватает сил вовсе на то, чтобы просто сказать:       — Вызови такси, тебе лучше поехать отдельно, — или произнести: — Мы поговорим позже, сейчас мне надо успокоится.       Очередное признание в слабости и возможность для Локи поглумится над ним — вот как это выглядит в его голове, вот как в его голове выглядит любое слово, кроме крика и брани, прямо сейчас. И тот факт, что на соседнем сиденье кутается в свое пальто тот самый ядовитый, точно жестокий и ничуть не менее проклятый, чем Джейн, глубоко внутри омега, лишь подначивает. Холодно ему, блять? Пусть задубеет нахуй. Тор вывезет его за город, а после свалит все на Брока — из злобливого принципа и за каждую ясность, понятность и прозрачность. Только бы зайки были в порядке, только бы заек не заклинило, только бы они чувствовали себя в безопасности, только бы не плакали…       Каждая эта сраная зайка была ничуть не меньшим ублюдком и Тор не пытался даже заставить себя усомниться в этой мысли прямо сейчас. Потому что они тоже делали это, блять. Они тоже умели кидаться с кулаками, впиваться ногтями в кожу так, что легче было ее просто содрать, чем оторвать их от себя. Они всегда отлично манипулировали и чрезвычайно хорошо бросали пыль в глаза, пока Брок был очередным гребанным идиотом, который повелся на всю эту чуть с равноправием и потребностью угомонить альф. Если, конечно, их чертово равноправие не подразумевало попытку изжить альф со свету — в таком случае все было очень даже логично. Просто охуеть, как логично.       Стоит им отъехать с парковки отеля и оказаться на дороге, как Тор почти что вжимает педаль газа в пол. Все, о чем он думает, так это то, что Локи нужно было заехать за документами — он буквально ждёт момента, когда тот напомнит об этом. Он почти вылизывает всю эту мысль ожидания с головы до ног, надеясь, что ему снова выпадет шанс просто послать его нахуй. Или лучше остановиться прямо посреди дороги и выпиздить его прочь из машины? Прекрасная идея. Потому что он никуда не поедет. Нахуй документы, нахуй Локи, нахуй каждое его «дефектный» и «сносно». Тор сыт этим по горло уже давным-давно и сейчас жрать это проклятое дерьмо снова не желает. Он подписывал брачный контракт, чтобы иметь возможность работать, а ещё — чтобы ему не пришлось разбираться именно с этим. Никаких чувств, никаких претензий, никакого напряженного ожидания незаслуженного обвинения.       Все равно ведь ждал. Первые недели, месяцы, в первую ссору и после. Он ждал этого почти постоянно, не дожидался и отлично, чуть ли не идеально собственное ожидание игнорировал, потому что ни единого другого способа разобраться с ним не существовало. А потом вся его попытка поделиться удовольствием, вся его попытка показать, что может быть не страшно, может быть хорошо и классно, оказалась сносной. Средненькой. Ну, такое себе, ясно, потерпеть как бы и можно, из великого, высокомерного уважения. Насладиться тем, как он стоит на коленях? Ох, ну естественно, удивительно даже, что Тор не подумал об этом раньше.       Удовольствие от того, как альфы страдают — в связке с Локи эта мысль должна была быть первой, что пришла бы ему в голову.       Но не пришла. Ни тогда, ни сейчас, если бы Хэлл не дал ему хорошего такого пинка под зад и не облился запахом ландыша и липы с головы до ног. Эта мысль и каждая другая были то ли беспечны, то ли страдали крайней степенью даунизма, но они даже не попытались пробиться на передний план его сознания. Потому что Локи не желал ему зла и сам говорил об этом, потому что у Локи были проблемы и об этом он говорил тоже — проклятое. Ядовитое. И жестокое. Джейн говорил, что любит его, и подавал это вкуснейшим десертом, каждый раз посыпая его сверху цианидом оскорблений, унижений и презрительных словечек.       Эффект совершенно точно нивелировался, а после прошло два года, они разошлись и Тор увидел — все сраные зудящие язвы, которые у него от Джейна остались.       Позволять Локи выжигать себе новые он точно не собирался.       Вся та поездка, на которую они потратили почти полчаса, сейчас занимает от силы пятнадцать минут. Город не настолько пуст, чтобы он мог позволить себе гнать так сильно, но он все равно делает это. Локи молчит. Не напоминает о своих делах, не требует сбросить скорость и просто вновь и вновь кутается в свое гребанное пальто, но окон Тор так и не закрывает, пока они не оказываются на парковке жилой башни. Из машины он и хотел бы выйти первым, но слишком долго возится, вытаскивая ключ из замка зажигания — первым выходит Локи. Даже дверью не хлопает. Спасибо ему за никто не скажет, Тор только с радостью предложит съебать к чертям из собственной квартиры. Потому что правда обнажается и лишь за нее, за всю ее дороговизну, он мысленно соглашается не отвечать на последний выпад Хэлла. Пусть живет себе, блять, пусть развлекается и дальше со своими ебанными игрищами. Сейчас же вопрос становится ребром отнюдь не по его душу — Локи выходит из машины первым и первым доходит до лифта, а, пройдя открывшиеся двери, никуда не уезжает.       Он ждёт его. Он буквально держит кнопку, запрещающую дверям закрываться, вдавливая в нее палец так, что белеют костяшки. А ещё смотрит ему прямо в глаза и сам Тор не отворачивается тоже. Он проходит в лифт медленно, гордо и надменно, прекрасно чувствуя кожей, как плотнеет пространство воздуха под натиском его все ещё сдерживаемого феромона и желания Локи посмеяться вдоволь. Пусть только попробует. Пусть только посмеет, блять.       Тор не позволит ему произнести и единого слова, потому что не сомневается вовсе — Локи может быть жестоким и это не будет стоить ему ничего. Издевательства, насмешки над всеми презренными, омерзительными альфами. Он не произносил этого ни единожды в их прошлые конфликты, потому что тогда Тор был тверд и все свои слабости прятал так глубоко, что туда было просто не добраться. Сейчас же он был открыт со всеми своими, спасибо, что не гниющими, язвами, но ещё он был зол и он не собирался терпеть это вновь. Он не собирался возвращаться вновь туда, где Джейн поливает его грязью, бьет посуду и неистово истерит, какого черта Тор такая бесхребетная мразь или какого черта он так настойчиво лжет, что не изменяет ему. С Локи, конечно, будет иначе, у них отношения другие и другие обязательства, но лифт уже закрывается, лифт везет их наверх, на нужный им этаж… Подеруться? И пусть бы, блять так, только бы — нет. Он чувствует кожей, как плотнеет воздух, но обоняние все ещё дразнит рецепторы приторной, удушливой сладостью. Руки сжимаются в кулаки до натягивающейся на костях кожи. Он сжимает зубы. Он закрывает глаза.       Он не будет драться с ним. Он готов к этому сейчас, но после его отпустит. Он вымоется, он сожжет все эти вещи дотла, у него перестанет болеть голова и он снова сможет дышать нормально — и он будет жалеть. Что о словах, что о любых непозволительных ударах. Что бы Локи ни хотел сказать, Тору нельзя позволить ему сказать ничего вовсе. У него есть власть, у него есть Фандрал и право разорвать брачный контракт — вот что является его настоящим оружием морали и приличия. Как бы изнутри ни билась злоба прямо сейчас за каждое «сносно», за каждое «дефектный» и за тот презрительный изгиб чужих губ, который он увидел в уборной Grand Hotel Continental, он не может позволить себе опуститься так низко.       Он просто не может позволить себе предать все то, что ему по-настоящему важно, ценно и дорого, даже если изнутри уже вгрызается в ребра мысль о том, что они могут быть правы. Со всем своим презрением. Со всеми своими насмешками и оскорблениями. С каждым своим манипулятивным словом — нахуй их всех и нахуй их слова.       Насилия не будет.       Краткий перезвон лифта оповещает его о прибытии и Тор тут же открывается глаза. Он прорывается сквозь распахивающиеся двери твердым и резким шагом, оставляя Локи позади себя. Ванная закрывается на замок — она поможет ему. Он дойдёт до нее, он не позволит втянуть себя в диалог, а после врубит воду и просто не услышит. Он позвонит Фандралу и тот подготовит документы к завтрашнему утру. Потому что это Фандрал. Потому что он всегда был, он есть и он будет на его стороне. Потому что он был тем, кто открыл ему глаза на Джейна до того, как стало поздно.       Поздно становится где-то в тот миг, когда он решает все же не гнать Локи из машины на парковке отеля. Тот садится, тот едет вместе с ним, а ещё заходит с ним вместе в квартиру. Он на несколько шагов позади, ему ещё нужно скинуть пальто и разуться, Тор же сбрасывает зимнюю куртку на крючок и похуй. Это неважно. Клининг все уберет. Следы мокрого, грязного снега на паркетных досках, отпечатки его злобы и его крайней попытки спасти себя самого.       Спасти того, кого никто нахуй в этом доме спасать не собирается.       — Не думаешь, что нам нужно поговорить, Тор! — вопросительной интонации не звучит совершенно. Ни ее, ни вопроса — Тор не слышит ничего кроме хлесткого, резкого окрика, раздающегося от двери. Что-то внутри него резко, жестко щелкает совершенно нечеловеческой клыкастой пастью, ухо улавливает топот чужой подошвы по паркету пола. В собственном рвении поиздеваться Локи, похоже, пренебрегает и чистотой этой квартиры, и собственной безопасностью. Вот чего все оно стоит на самом деле, это его рвение себя защитить, и Тор впивается коротко стриженными ногтями в собственную ладонь. Весь его контроль, притянутый насильно лишь принципа ради, трещит по швам под натиском злобы и желания защититься, пока сам он удерживается, бросая резко и жестко:       — Мы поговорим позже, — его шаг не замедляется ни на секунду, позволяя ему почти шагнуть на порог гостиной и заступить в коридор. Но лишь почти. Чужой взбешённый до крайности крик трогает вначале его плечо, будто рывком ладони, лишь после достигает слуха. И звучит:       — Нет, мы, блять, поговорим сейчас! Не смей бежать, как последний трус, после того дерьма, которое вывалил на меня! — Локи ощущается непропорционально злым. В его интонации не гремит ни единого звука насмешки или издевки, но то, что он говорит… Тор оборачивается так быстро, что на секунду у него начинает двоиться в глазах. Головная боль будто начинает стучать громче в висках и у затылка. Локи же не подходит к нему и не приближается, останавливаясь прямо в центре гостиной. Его лицо искажается гневом, краснеют скулы и глаза мелко, еле заметно искрятся кислотной зеленью. Тор замечает, но даже не пытается обратить на это внимания — в его голове шумит эхо уже произнесенного жестокого и самого ожидаемого слова, которое он мог только услышать. Он говорит, чеканя и предупреждая:       — Ещё одно. Гребанное. Слово, — его руки сжимаются в кулаки и у затылка шумит перекатывающимися в кровотоке ландышевыми лепестками его ярости. Локи зовёт его трусом, и за это его хочется без жалости ударить головой об стену, а после спросить: за все, что он сделал, а? За то, как он защищал его напротив Лаувейя под смрадом побелки и плесени?! За то, как он собирался защищать его перед лицом его ублюдков-братьев и кого угодно другого?! Это все, видимо, было трусостью тоже, но в реальности определенно ею не было. Противостояние феромону альфы для любого другого альфы никогда не было привилегией — это был необходимостью. Бейся или умри, потому что бежать некуда и бежать уже поздно. Трусить некогда. Есть лишь единый миг, растягивающийся в вечность до момента, пока кто-то не сдастся и не примет поражение. До момента, пока территории не будут отвоеваны вместе со всеми, кто на них проживает и жить собирается.       Локи ненавидит это так же, как ненавидит всех альф. Их жизнь, их мир, их переживания — все это ничего для него не стоит и не имеет смысла. Они все лишь помеха для жизни всех этих прелестных, блять, и почему-то априори невинных заек. Вот о ком он печется, но на самом деле он кретин и никто другой. Он слепой идиот. Либо видеть он просто не желает. Он не желает развернуться к другой части мира чем-то, кроме своего раздутого самомнения, ровно так же, как Тор не собирается разбираться ни с мотивами, ни с предпосылками прямо сейчас — он дергает головой резко, разъярённо, уже тянет одну ногу назад, чтобы шагнуть прочь из пространства конфликта. Нога не желает ни двигаться, ни делать шага, потому что все это обличит их слабость и их поражение. Сбежать от омеги ещё позорнее, чем сбежать даже от альфы, и Тор почти звучно скрипит зубами.       Тор почти выламывает себя до хруста бедренной кости, чтобы все же отступить и не предать собственной правды и истины.       А после Локи рявкает:       — Да хоть сотню, блять! — он всплескивает руками, полы пальто распахиваются от их движения в стороны. Тор так и не двигается никуда — его переебывает почти ощутимым в нервных окончаниях электричеством, потому что кожа чувствует резкий, жесткий толчок. Запаха ощутить не удается, с запахами на ближайший десяток часов у него охуеть какая проблема, но тело все равно чувствует — это ещё не удар. Это просто толчок. Резкий, жесткий, будто пытающийся отрезвить… Локи не имеет на это ни малейшего права. Кидаться на него с феромоном? Кидаться на него, только бы добить после всего, что уже произошло в этом вечере?! Он собирается сделать именно это, широким оскалом приподнимая верхнюю губу и оголяя свои омежьи клычки. Он уже делает это, рыча: — Я хотел убедиться, что ты…       — Что я задыхаюсь нахуй от этого смрада, а?! — Тор перебивает его и вскидывает руку, указательным пальцем будто пытаясь вдавить омегу то ли глубже в пространство, то ли в изгаженный грязным снегом паркетный пол. Возмущение в отношении чужой попытки атаковать его феромоном заставляет забыть обо всем на свете. И все теряется. Перед его глазами, перед его твёрдыми и решительными попытками не оставить на обозрение мира ни единого собственного слабого места. Что ж, Локи определенно очень старается, чтобы их найти, только Тор все ещё не благотворительная ярмарка и даже не зоопарк — он не станет показывать ему ни единого представления. И вместо любого подобного рявкает, делая резкий шаг вперёд: — Доволен, блять?! Удалось поглядеть на немощного идиота, который блюет? Можешь записывать это в свой сраный бестиарий. «Жалкие и слабые как вид, скоро вымрут, ждём», охуенно будет, разойдется миллионным тиражом, когда ты это напечатаешь, — у Локи в глазах искрится кислотная зелень его злобы, и Тор больше не будет: ни всматриваться, ни выискивать, ни беречь. Ему плевать. Все это проклято и было проклято изначально, в то время как он был слеп много больше, чем любая из язв, оставленных ему Джейном. Потому что они видели. Потому что они начали зудеть по нарастающей. Они желали предупредить его, они привлекали его внимание, и теперь Тор уже не был влюблен, как тогда, теперь Тор совершенно точно не любил, но все равно вновь и вновь — закрывал глаза. Отворачивался. Это же Локи, не так ли? Тот самый, с которым они танцевали прямо здесь, готовясь к свадьбе. Тот самый, которого Тор привёл в семейный особняк, но на самом деле вывел в сад папы — это было много важнее. И Тор доверился его рассудительности, ненавязчивости его разума и его стойкости. Тор доверился именно ему. Тор доверял ему снова, и снова, и снова после всего того дерьма, что творил этот полоумный, больной на всю голову омега. Только правда была в том, что доверию этому не было места между ними изначально. Локи был ничуть не меньшим уродом, чем Джейн или любой другой омега. — Если я терпел все твое говно все эти месяцы, это не значит, что я буду терпеть его все пять гребанных лет, понятно?! Ты…!       Он делает новый резкий шаг, не пытаясь даже высчитать, как много места между ними остается. Замечает все равно — Локи не отступает. Прямой и рослый, он стоит впереди, обозленно и с предупреждением выплевывает:       — Не смей… — Тору хочется расхохотаться ему в ответ, а ещё Тор не желает слушать его больше. Он услышал уже достаточно. Он услышал уже всё то, что слышать не желал нахуй. И про альф, и про себя, и про свои дела — каждое слово Локи было проклято. Каждое его движение. Каждый его шаг. Вся та лава, которой он пах, на самом деле не обнажала ничего вовсе. Она всегда лишь сжигала неугодных дотла, будто хоть кому-то было подобное позволено.       Она сжигала все равно. Она не спрашивала разрешения. Тор же не собирался вовсе — становится одной из новых ее жертв.       — Удивительно даже, как долго ты, блять, держался. Нигде не прижал свое презрение, а? — дернув рукой в сторону, он пропускает чужое предупреждение мимо ушей и делает ещё один шаг. Изнутри грохочет и гремит взбешенная, жестокая ярость, нуждающаяся на самом деле лишь в едином: в безопасности. Снять провонявшие чужой местью вещи и сжечь их, выпить воды, после сходить в душ. Успокоиться, вернуться к себе в кабинет и сидеть там чуть ли не до утра. Сидеть там, пока не станет спокойно и хорошо — вот он здесь, это его дом, это его территория и его никто здесь не тронет. Он здесь неуязвим и здесь он точно под защитой. Здесь он может восстановится и вновь попытался вернуть к балансу все свое сознание, стоящее вопросами о том, можно ли его любить, все громче и громче. Напротив Локи этого нет и так никогда не получается. За все то, на что Тор соглашается, пускай даже взвешивая собственные желания, Локи именует его трусом. За все то, что он делает, за все то, на что он готов пойти ради чужого спокойствия — Локи желает унизить его, обсмеять и сжечь. Сейчас же его лицо отчего-то вытягивается. И в глазах меркнет странная, непропорциональная галлюцинация кислотной зелени, что является очевидным бредом. Головная боль вгрызается в мозг Тора, заставляя резко мотнуть головой — от этого она будто становится лишь сильнее. В висках стучит, у затылка грызет агонией. Только чужое удивление вгрызается много больнее и глубже. Тор буквально отказывается на него не реагировать, тут же плюясь гневом собственных слов: — Хули ты такой удивленный, мы же взрослые люди, а?! Так давай называть вещи своими именами! Ты ненавидишь меня, ты ненавидишь всех нас, только со своими омегами и бетами носишься, как будто они бедные и несчастные. Вы все ничуть не меньшее дерьмо, понятно? Со своими сраными манипуляциями, со своими блядскими «я просто хочу, чтобы ты был настоящим альфой»!       Шагов остается два и Тор не считает, но делает первый. Его пальцы сжимают воздух, будто желая вырвать кусок его из плоти пространства, ладони поднимаются, тут же резко оказываясь одернутыми вниз. Каждое движение его губ, каждый его мимический жест переполнен его яростью настолько сильно, что удивительно даже, как он до сих пор не срывается на то, чтобы банально уничтожить Локи собственным феромоном. Локи обязан быть благодарен ему за это! Но вместо любой благодарности он лишь говорит:       — Если ты сделаешь ещё шаг, я врежу тебе, Тор, — по всем правилам добровольности, которая отсутствует, он предупреждает. Твердой, ледяной, будто вода, льющаяся в раковину уборной в Grand Hotel Continental, интонацией он отвечает ему без крика больше. Он точно желает выставить его и виновником всего происходящего, и ответственным за все это, но Тор не станет вестись на эту блажь. Все началось не с него, но если он обязан быть тем, кто закончит это — так тому и быть; вот о чем он думает, крича в ответ:       — Хочешь напугать меня, а? Ты знаешь, что силы не равны, вы все знаете, что силы не равны, и поэтому вы никогда не деретесь, вы добиваете нас своими сраными разговорчиками, своими блядскими высосанными из пальца истериками и постоянными требованиями… — это невыносимо. В этом мире невозможно существовать. И каждая клетка его тела, каждая капля его воняющей сладким смрадом крови взвывает у него внутри от невозможности ужаса — если он вернётся туда, где был, туда, где проклят и ядовит каждый миг, он ведь поверит однажды. Он просто поверит по любви, он просто примет как давность: любить его — всегда лишь акт презрительного милосердия и никак иначе. Любить его иначе просто невозможно. Никогда, никогда, никогда любить его не получится… Резким, остервенелым рывком, Тор довершает свой крайний шаг и оказывается прямо перед Локи, рыча почти криком ему в лицо: — Вот что вы делаете! Вам нужно равноправие, а? Вам нужно, чтобы вас перестали пиздить?! Вы…!       Чужая рука вскидывается резкой стрелой и крепкая ладонь хлестко, почти отрезвляюще бьет Тора по лицу до того, как он успевает сказать самое жестокое и вопиющее из всего, что только могло появиться в его мыслях. Голова дергается в сторону, щеку обжигает разъяренная злоба, что точно пахнет магмой, но на языке ощущается только копотью всего уже давным-давно сгоревшего. Копотью и металлом — Тор прикусывает себе щеку, даже не успевая заметить этого или предупредить. На мгновение гостиную перетряхивает перед его взглядом, головная боль бьется о стенки черепа. Ему хочется схватиться за нее, выдрать ее из себя вместе со всеми провонявшими ландышами костями и липовым спинным мозгом. Эта проклятая пытка, самая первая, самая жестокая, оказывается много большим, чем он может выдержать. Или сдержать.       — Я пришел. Чтобы убедиться. Что ты не сдох. И не грохнулся в обморок, — Локи еле дышит, задыхаясь от ярости, но собственное слово чеканит ничуть не с меньшей жесткостью, чем отхлестывает его по лицу. Его ладонь оставляет след и тот горит, пылает ярким пламенем, отражаясь у Тора во взгляде, когда он оборачивается назад. Только в глазах напротив все так и не видит: ни смеха, ни презрения, ни удовольствия от каждого мгновения его слабости и унижения. Локи смотрит разочарованно, а ещё будто обиженно, но Тор не верит. Тор не поверит ему. Тор пошлет его нахуй ещё хоть сотню раз, потому что это лучше, что угодно, блять, лучше, чем вновь оказаться там и не заметить, как ландыши врастают в плоть и прорастают ее насквозь, заставляя блевать липовой листвой. Не заметить, а после вырывать их все с корнями на живую и беспомощно смотреть, как зарастают дыры и как оставленные ядом язвы не исчезают. Они зудят долго. Они зудят не переставая на протяжении всего судебного процесса, они зудят ещё после и постепенно тот зуд сходит на нет, только ничто не исчезает бесследно и все остается. Локи желает вернуть его туда? Пусть лучше и правда сдохнет от того, от чего бежит, но Тор не позволит ему…! Тор не позволит ему продолжить то, что начал Джейн. Пока Локи, глядя ему прямо в глаза, говорит: — Я собирался вызывать тебе скорую. И хотел помочь тебе.       Он поджимает губы, поднимает голову выше. Почему ведет себя так, будто готов биться за эту жестокую ложь? Высокомерный, омерзительный кусок омежьего дерьма… И он не лжет. Тор чувствует его, чувствует его интонацию, а ещё так и не слышит ни смеха, ни издевки. Это откровение заставляет внутренности покрыться дрожью от попытки осознания собственного срыва, но дрожь не смеет перекрыть реальности: Локи вламывается в уборную, а после презрительно кривит губы.       В это Тор может позволить себе поверить. В этом ему нет необходимости разбираться ни с собственной внутренней обличающей дрожью, ни с тем, что чужие слова могут быть правдой.       Что ему делать тогда, если они являются правдой?       — От тебя это звучит жалко, — он выплевывает это омеге в лицо и кривится сам. В омерзении и отвращении, скрывать которых не станет, но Локи так и не смеется. Он прячет собственную правду поглубже, он ее бережет для случая получше, похоже, потому что сейчас только отшатывается. И отступает на шаг. И кратко дергает головой, отказываясь разом и от всего. А после говорит:       — Да пошел ты.       Тор не успевает ни ответить ему, ни схватить за руку, пускай именно этого сделать даже не пытается. Локи бросает последнее и крайнее. Локи просто уходит. Развернувшись на пятках, он идет почти по своим следам, не оставляя ни больше, ни меньше грязи от серого талого снега. Кто-то должен будет убрать это после, но Тор не собирается этим заниматься. Нахуй эту грязь, нахуй этого омегу, нахуй их всех.       Пока дрожь в его груди лишь усиливается и в какой-то момент входит в резонанс с дрожью стен — двери входа Локи не закрывает. Он захлопывает ее с оглушительным грохотом, будто ставя последнюю и крайнюю точку. Будто бы говоря.       Что возвращаться никогда больше не собирается. ~~~       Он сдирается с себя всю одежду прямо в гостиной. Кухонный ящик безвозмездно и с молчаливым осуждением отдает ему мусорный пакет, пока мысль даже не интересуется: какого черта Тор это осуждение чувствует и как много лейев он отдал именно за этот костюм несколькими месяцами ранее. В мусорный пакет он пихает все вплоть до белья, а после завязывает его так, что развязать не получится уже ни у кого. Только если рвать, драть мягкий пластик руками, впиваясь в него остервенелыми пальцами. Ему очень хочется швырнуть все это дерьмо в стену, но желание, даже оказавшись осуществленным, точно не оправдается — ничто не разобьется так, как разбивается он сам этим вечером среди ландышевого поля и липовой рощи.       Проклятое, проклятое, проклятое и пасет все равно. Смердит сомнениями и ужасом. Он бросает все свои вещи прямо в кухне, рядом с дверцей, за которой скрывается мусорное ведро, а после идет в ванную. В этот раз уже вспоминает, но отказывается — закрывать замки и о чем-либо печься. Все заканчивается много громче и помпезнее, чем начиналось, и в этом нет нужды больше: ни в опеке о чужой больной башке, ни в заботе о чужом состоянии. В ванной пахнет ландышами тоже. Ими пахнут металлические краны, стекло перегородки в душе, а ещё большая ванная с джакузи. Ими пахнет даже безвкусная ледяная вода, которой он полощет рот десятка два раз. Только язык замерзает, но это не дает ни единого результата.       Тор моется почти с остервенением. Растирает кожу мочалкой, пытаясь соскрести, убрать, изжить из собственным мышц и собственной крови все это, проклятое и жестокое до самого основания. Он сморкается, он давится водой и та идет носом, причиняя слизистой мерзкую боль. Кожа алеет под натиском его рук, обращая его одной большой язвой — каждое прикосновение, каждое касание теперь почти так же болезненно, каким ощущается глубоко внутри. Каждое сраное «сносно», каждое чертово «дефектный»… Его разматывает по окружности его переживаний снова, и снова, и снова до момента, пока под лейкой душа не становится по-настоящему холодно. До момента, пока дрожь, поселившаяся внутри, не выходит в передний план.       И в этот миг замирает всё. Каждое движение рук, пытающихся вымыть запах ландышей из волос вместе с шампунем, каждое движением глаз, что жмурятся, но мечутся под веками с остервенением. Замирает даже его дыхание, мерзлое, ледяное. Пока дрожь приносит ему самый злой дар из всех возможных. И откуда-то из-за его спины звучит голос Локи. Этот голос говорит:       — Вы так давно восседаете на кресле в совете директоров, что совершенно забыли банальную истину… Место под вами. Очень. И очень. Хрупкое, — пока Шмидт напротив него уже еле держится, чтобы по-настоящему не взорваться каждым первым оскорблением, что приходит ему на ум. Локи говорит все равно. Не потому что ему плевать, но именно что наоборот: Шмидт поливает его дерьмом, потому что знает, что Тор тактичен и не сможет ответить. Потому что Шмидту нравится это. Хорохориться за чужой счет, скалит рот так, будто он хоть чего-то стоит, а ещё высказываться, но всегда унижениями, всегда звуком отвращения к каждому, кто есть вокруг или рядом. Это приносит ему истинное удовольствие. Локи — приносит ему собственное защищающее Тора слово, а после приносит смерть в ответ на попытку это его слово перебить.       И Шмидт проигрывает, но, впрочем, именно это не имеет совершенно никакого веса. Тор роняет руки вниз, тяжелым, беспомощным движением включает теплую воду, а после опирается ладонью о кафель плитки. Растертой до красна, замёрзшей коже теплая вода не нравится, мыльная пена точно лезет ему в глаза. Потому что там щиплет, а ещё потому что отвернуться не получается — это их четвёртая встреча. И Тор не рассчитывает ни на что, пускай достаточно хорошо считает. Выходя из машины на парковке перед особняком Хэлла, Локи говорит ему прямо, что не будет ни мило улыбаться, ни прикрывать рот рукой во время смеха, и Тор ожидает от него разрушения. Ещё большего, чем обычно приносят ему все эти омерзительные, осточертевшие уже вечера для всех богатых и бессовестных. Ещё более дорогого, чем то, что он оплачивает обычно.       Отец учит его контролировать феромон, папа учит быть вежливым и тактичным. Тор не сомневается в том, что они любят его и желают ему лишь самого лучшего, но в конечном итоге он все равно оказывается здесь. Адреналин выветривается из крови раньше, чем аромат ландышей, и он медленно опускается на корточки, чувствуя себя самым последнем кретином во всем этом городе и во всей этой стране. Локи говорит, что хотел помочь ему, он буквально говорит, что волновался за него, и пораженное ядом Джейн нутро не желает верить ему, но факты — смеются. Именно они, только они, чуть ли не хохочут ему в лицо.       Четвертая же встреча.       У них еще даже нет обязательств и подписанных копий брачного договора на руках.       И Локи просто шлет Шмидта нахуй прилюдно и без лишней задней мысли — потому что Шмидт ведет себя, как кусок дерьма.       А Тор дает слабину и теряет это, просто теряет среди тех оскорблений, что летят Локи в ответ. Каждое из них пресекается словом Тора жестко и бескомпромиссно. Каждому из них он перерубает голову ещё в зачатке и без единого переживания испуга или неловкости. Та безопасность, которую он в силах и в праве обеспечить, является одной из причин, почему он может все ещё себя уважать. Все та безопасность… У них есть договоренность о стоп-слове, но отнюдь не о предупреждениях — Локи все равно предупреждает. У них есть чётко прописанный в брачном контракте пункт о насилии, которое непозволительно — Локи отшатывается от него, когда Тор сжимает его плечо в собственной хватке слишком сильно посреди холла Grand Hotel Continental, а после приходит. Медленно соскользнув ладонью по кафелю стены, Тор оседает на корточки и просто выдыхает весь воняющий ландышами воздух, что есть у него в груди.       Внутренняя дрожь стучит его мерзлым зубом, бьющимся о самого себя, стучит каждой его мыслью, что, наконец, замедляется. И успокаивается. И выдыхает тоже. Он в своей квартире. Он один. Локи уже не вернётся и, пускай вряд ли Тор может быть в действительной, реальной опасности напротив него, его отсутствие успокаивает. Никто не тронет его сейчас, никого, кто пахнет ландышами и липой, в этом мире больше просто не существует… Невидимые язвы, что покрывают его плоть, прокляты, но вряд ли меньше, чем он сам. И каждое прикосновение к ним вызывает реакцию, которую отлично удается купировать.       Не вступать в отношения. Заключить брачный контракт с самым неуживчивым омегой во всем мире. И надеть белую, накрахмаленную рубашку из плотной, не просвечивающей следов язв ткани. Тор соблюдает каждый из этих пунктов неукоснительно и действительно почему-то совершенно не ждёт отсроченного в будущее парада мертвецов, когда получает от Огуна сообщение о том, что Джейн мертв. Ещё вовсе не ждёт, что самый неуживчивый омега во всем мире действительно будет… Так сильно цепляться за их брачный контракт? Эта мысль выглядит настолько нелепо, что Тору остается только язвительно, болезненно и разочарованно сморщится. Замерзшая кожа покрывается мурашками от смены температуры воды, что льётся ему на голову и спину. Глаза все ещё щиплет и разобрать от чего именно уже почти не получается. Весь проклятый вечер, весь проклятый запах, вся проклятая головная боль, каждое проклятое слово Хэлла и он сам, проклятый ничуть не меньше — потянувшись ладонью к лицу, Тор трет глаза пальцами, чувствуя себя кретином и идиотом.       Хотел именно этого Хэлл или чего-то другого, сейчаc он должен был точно чествовать себя самого, потому что Тор попался глупо и бессмысленно во все силки и в каждую из выставленных для него ловушек. Душный, плотный запах синтетического феромона, что был слишком похож на настоящий и по тому точно стоил Хэллу больших денег. Слова о будущем, бытовом, что с легкостью вернули в каждый миг проклятого прошлого. Они довели до конца ту работу, которую начал аромат, и, стоя там, напротив Хэлла, Тор клялся себе, что выдержит, что не оступится.       А после в глазах помутнело.       И он побежал прочь так, будто был не в состоянии себя защитить. Будто Джейн действительно был прав каждым собственным словом, от которых Тор уводил все свои мысли достаточно настойчиво, которые Тор пытался похоронить достаточно глубоко — чтобы не видеть их больше. чтобы не чувствовать, как зудят эти незаживающие язвы и как рубашку приходится отрывать чуть ли не с мясом, но с высохшей влагой сукровицы. Ему явно стоило вновь и более обстоятельно пересмотреть все свое отношение к этим званным и благотворительным вечерам, потому что первый же новый точно собирался принести ему ещё один, ещё более жестокий выпад Хэлла, только сейчас этот пересмотр как будто не имел смысла.       Уходя, Локи хлопнул дверью так, будто…       Тору явно уже не стоило делать движение и единым пальцем, чтобы в завтрашнем дне разорвать брачный контракт.       — О мертвые боги… — качнув головой с сиплым от мерзлого горла шепотом, он делает новый вдох, краткий, дерганный и трет увлажнившейся глаза. Он всирает пять будущих лет своей жизни, он всирает собственную репутацию, а ещё собственное к себе же уважение за единый час одного проклятого вечера. Не будет удивительным, если уже завтра к полудню Хэлл успеет дать где-нибудь и кому-нибудь крайне занимательное интервью на отвлеченную тему, но именно о случившемся сегодня. Ох, это определенно принесёт ему немалое удовольствие — а после Тор засудит его нахуй. Он Фандралу сраный дом купит хоть с сотней сраных гектаров участка, если тот пробьет все обвинения и Хэлла привлекут к ответственности. За покушение, за оскорбления, да хоть за рожу его уродскую — за что угодно.       Это, конечно же, не поможет. Потому что Локи просто разворачивается и уходит, посылая его отнюдь не так яростно, как точно умеет. И эта обида, что мелькает в его глазах… Тору почти хочется побиться головой об стену, потому что чем быстрее остывает его кровь, чем больше он успокаивается, тем лучше и больше он вспоминает то, на что отказался обращать внимание в моменте. Каждое мгновение, каждая секунда — только искривившиеся презрительно губы всему этому перекрыть все равно не удается. И за плечо трогает легкая, но слишком болезненная, шершавая боль. Он не желает видеть этого вновь. Он не желает чувствовать вновь на себе чужое презрение так, будто он гребанный, ничего не стоящий кусок дерьма.       И чувствует все равно.       Потому что вокруг все ещё пахнет ландышами. А ещё потому что он срывается ровно так, как не имеет права. Заслужено? Сознание играет с ним в жестокие игры, пускай и помогает подняться на ноги, а после умыться вновь, ещё с десяток раз. И на каждую его мысль о том, что им с Локи точно стоит поговорить, ему самому точно стоит объясниться и извиниться, изнутри звучит вопрос о том, желает ли он вернуться туда, где температура то ли тридцать восемь, то ли тридцать девять, а он уже совсем будто и не альфа. Ещё немного, ещё совсем чуть-чуть — и точно перестанет им быть.       С новым тяжелым вздохом, он вымывает шампунь из волос до конца, трет усталой ладонью глаза. Под носом все ещё витает проклятый запах, но сквозь него пробивается и другой — в ванной пахнет шампунем, мылом и совсем немного, будто иллюзией или призраком, Локи. Горечь его аромата вызывает желание закрыть глаза и не открывать их никогда, но неумолимой, неспешной иглой незаслуженного спасения входит ему в висок, совсем немного уменьшая головную боль. За все самое худшее, за все непозволительное…       Выключив воду, Тор босоного шлепает по кафелю до полотенца — его путь начинается не там, но длится, и длится, и длиться. Надеть футболку, белье и домашние штаны. Сходить на кухню и выпить несколько кружек воды. В кухне, как и в гостиной Локи пахнет сильнее, но Тор не оглядывается, прекрасно зная, что это лишь следы и только. Пройдут сутки и они выветрятся. Пройдёт двое, а после неделя — ему стоит обдумать, когда он будет готов к разговору, ему точно стоит начать готовиться к нему уже сейчас ровно так же, как и к требованию омеги разорвать брачный контракт, но все, что он делает, так это закрывает входную дверь на ключ. Вздыхает вновь.       Телефон начинает звонить неожиданно и резко. Бесшумная дрожь вызова поверх кухонного стола тормозит его в том миг, когда он, проходя мимо, уже собирается найти себе и виски, и рокс — чтобы не было, как в тот раз, потому что у Локи все же было не так много кружек. Но телефон уже звонит. И Тор останавливается. Поворачивает голову. Среди всей сброшенной на поверхность стола ерунды вроде запонок, обручального кольца и мелочевки из карманов светится имя Фандрала, Тор же думает о том, что очень сильно не желает: ни ехать куда-либо прямо сейчас, ни разбираться с чужими отношениями с алкоголем. Он просто не может поверить в то, что этому вечеру мало, что ему не хватило и хочется ещё. То ли жестокости, то ли его силы и стойкости. Фандрал в завязке уже месяца два с половиной или около того, а Тор очень не хочет ехать никуда совершенно, но все равно делает шаг и подхватывает дрожащий от входящего вызова телефон на ладонь.       Если Фандрал сорвался, он не имеет права бросить его в этом. Даже если сам чувствует… Лишь проклятое.       — Да… — большой палец проскальзывает по поверхности экрана и он прижимает трубку к уху, просто закрывая глаза. С той стороны не слышно ни грохота музыки, ни заплетающейся на кончике чужого языка пьяной брани. Его собственный голос звучит обычно, только почувствовать к себе уважения это не помогает. Его голос звучит, и лжет, и притворяется, но Фандрал все равно слышит, потому что они все же слишком долго знакомы. Потому что есть сотни тысяч причин и каждая из них проклятая.       Каждая первая, каждая сотая, каждая-каждая. Помедлив, Фандрал вздыхает трудно и шумно. А после говорит:       — Баль… Бальдр позвонил. Сказал, что у вас что-то случилось и вы с Локи сбежали с благотворительного аукциона, — он спотыкается на имени, которое ему запрещено произносить, и соглашается с этим запретом. Тор почти видит на обратной стороне собственных век, как Фандрал садится ровнее, как поднимает голову, притворяясь, что заминки не было вовсе. Где-то очень далеко на заднем фоне играет джаз. И он один. И он не звучит пьяным вовсе. А ещё Бальдр звонит ему, потому что замечает их отсутствие. Успевает ли он позвонить Локи? Тор уверен на добрую сотню, что, если и да, Локи просто не берет трубку. Сбрасывает вызов. Блокирует телефон. Фандрал говорит медленно, почти очевидно подбирая слова. Фандрал спрашивает его так, как умеет только он: — Тор?       Вопросительная интонация волнуется где-то у барабанной перепонки Тора и та откликается дрожью, но вовсе не на интонацию и, впрочем, задолго до звонка. Головная боль все ещё жалит его у висков и затылка, под носом так и чувствуются ландыши, нутро же бьется, и бьется, и бьется: Локи говорит, что хотел помочь ему, хотел убедиться, что он в порядке, только среди уборной Grand Hotel Continental его губы кривятся в слишком знакомом презрении.       Тор верит им обоим. И омеге, и его губам, но большего понимания не обретает. Ему нужен виски, ему нужно лечь спать… Вначале — ответить на вопрос Фандрала, отвечать на который совершенно не хочется. Только прошлое твердеет собственным существованием: Фандрал хороший друг и совсем не козел. Прошлому Тор верит тоже. И поэтому говорит:       — Хэлл был там. Он надушился феромоном Джейна… — выброшенное из сознание и одновременно с этим забитое в самые его глубины имя звучит вслух чужеродно и неприятно. Он успевает мысленно произнести его раз сотню за последний час, но вслух оно звучит совершенно иначе. Оно не подходит больше этому миру. Оно никогда больше ему не подойдет.       Только уже надетая, чистая и свежая футболка все равно так и липнет ко вновь истекающим сукровицей язвам. Ему лучше бы снять ее сейчас, чтобы после не нужно было отрывать от кожи силой. Тор лишь качает головой, а после делает пару шагов вперёд и грузно, тяжело усаживается на высокий барный стул.       — И? — с напряженным, внимательным волнением, вот как это звучит. Фандрал не нуждается в подробностях, но ему нужно факты, ему нужно понимание ситуации, а ещё, кажется, он поднимается с места. Тор слышит, как скрипит его кожаный диван, стоящий в гостиной. Значит Фандрал дома. Он отдыхает, он слушает джаз и он один, но ехать к нему не хочется. Вообще никуда ехать не хочется. Новая мысль приносит желание перепроверить вновь закрыта ли дверь, а лучше — крепко ли заколочен гроб. И разложилось ли тело? Конечно разложилось. Джейна нет. Джейн не придет. И проигнорировать его так, как-то получилось в сентябре, уже не получится. Удивительно даже, как ему удалось это тогда, но, впрочем, ничего удивительного не было вовсе.       Локи был в опасности. А у Джейна был слабый феромон. Он оставил за собой кровавый след с настолько слабым запахом, что его не получилось даже почувствовать среди всего взбешенного аромата Локи и среди всей необходимости — убедиться, что он в порядке. Убедиться, что омега, живший на его территории, омега, существовавший в его присутствии, был в порядке.       Этот омега ушел, хлопнув дверью так, что добавлять словами было явно вовсе не нужно — быть им он больше не собирался.       — И меня закоротило, — уперевшись локтем в стол, Тор упирается лбом в ладонь, горбясь под натиском всего случившегося за последние несколько часов. Слез больше нет, а о тех, мелких и вовсе ведь незначительных, что были, никому знать не нужно. Даже Фандралу, пускай он и говорит:       — Блять… — с глубоким, тяжелым вдохом, со звоном брани у кончика щелкающего об небо языка. Он понимает и не произносит ни единого слова, не выспрашивает даже, что Тор сделал и как он мог. Напротив этого Фандрала собственная уязвимость почему-то в раз ощущается крепче. Тор чувствует, как пальцы впиваются в корпус телефона — они желают положить трубку и не слышать того, что сказать Фандрал точно имеет право. Про лицемерие вновь или про жестокость. Про все его ценности, про всю его выдержку… Тор чувствует себя гребанным куском дерьма, когда слышит негромко, твердое и вопросительное: — Локи?       Что омега сделал или что Тор сделал с ним? Фандрал спрашивает обо всем сразу, потому что он его адвокат, но, впрочем, лишь потому что он его друг. Вот что Тор слышит от него на самом деле, пока в горле скребет, скрежещет и давится — у него не получится сказать правды. Что он сорвался. Что он поддался ландышевому смраду и принял все пугающее, все требующее от него защититься и обороняться — за реальное. Даже эта правда будет звучать нелепо и слишком чрезвычайно глупо, только будь у него выбор, он не сделал бы этого. Он не поступил бы так.       Он игнорировал бы до последнего, пока не стало бы поздно, так же, как игнорировал с Джейном. И это было много страшнее всего остального.       Пускай Хэлла благодарить ему было, как будто, больше совершенно и не за что.       — Мы поругались. Он… — Тор лжет сквозь весь скрип и скрежет собственного голоса. Трет парой пальцев переносицу. И хочет сказать хоть что-то ещё, хочет ещё хоть что-то добавить о том, что Локи в порядке, что все нормально, что ничего не случилось — у него не получается, потому что эта ложь слишком жестока. И потому что Локи уходит прочь — он бежит. Тор срывается на него, пока в моменте зачем-то трет ладонью пострадавшую щеку, лишь сейчас возвращаясь к физическому ощущению. От пощечины не остается ни единого следа. Его пол перепачкан растаявшим, серым снегом, но на полу нет осколков посуды и меж стен не бьется эхо чужих оскорблений. Потому что Локи — не Джейн. Но лишенный обоняния Тор замечает это, думает об этом слишком поздно. Не обманывается все равно, говоря с почти невозможной, неподъемной для него самого и слишком лживой твердостью: — Подготовь документы на расторжение брачного контракта.       На самом деле он не уверен, что хочет именно этого. На самом деле его мысли прокляты и каждая вторая прямо сейчас злобливо, почти мстительно нашептывает, хочет ли он вернуться туда, где пахнет ландышами постоянно. Тор не хочет никуда вообще. Ему нужно виски, его кабинет, а ещё… Ему придется поговорить об этом. Как бы ни началось его завтра, ему необходимо по крайней мере объяснить, только ощущается это немыслимо совершенно. Признаться в новой слабости? Открыться ещё больше? Если Локи не рассмеялся ему в лицо до, это отнюдь не значило, что ему стоит давать еще один шанс сделать это после. И Фандрал уже говорит:       — Хорошо. К завтра будет готово, — а после не кладет трубку. Только на линии повисает тишина, с той стороны слышится тяжелый вздох. Тор жмурит глаза и качает головой. Ему нечего сказать больше, а все, что хотел бы, произнести просто не сможет. Даже если Фандрал поймёт… Тот самый Фандрал, что говорит ему среди холла отеля в основании Альп о том, как ему осточертел весь этот мир и все те требования, что он к нему предъявляет. Тор слушает и мысленно не соглашается: ему нравится быть альфой. Это требует некоторой, не сильно большой платы, но это хорошо, это удобно и это ему, конечно же, подходит. Постольку поскольку и ровно до момента: Хэлл приносит с собой проклятый запах и его закорачивает, закорачивает, закорачивает его собственной уязвимостью пред всеми теми требованиями, который Фандрал так ненавидит. Не иметь слабостей, не рыдать, стоять до конца, а ещё терпеть. И ни дай мертвые боги не отвечать в ответ на чужой выпад, а если и отвечать, так добивать и выходит победителем. Быть выше, и выше, и выше этого, чтобы просто оправдать громкое и высокопарное — «Альфа». Мелко, печально усмехнувшись, Тор только качает головой и поднимается с барного стула. Отвращение к собственному лицемерию, что просыпается в нем слишком редко, но всегда благодаря Фандралу, просто добавляется ко всему остальному, и так еле выносимому. Тор открывает глаза, Тор находит взглядом нужную дверцу шкафа — за ней прячется бар. И Фандрал говорит: — Мне приехать?       Тор докатывает до того, что уже мыслит — за что он вообще его заслужил; но вместо любого злого слова в ответ, говорит самое простое и самое отсроченное в далекое будущее:       — Я в порядке… — это, конечно же, ложь. У него болит голова, ему все ещё пахнет проклятым и ядовитым, а ещё он всрал все то, ради чего они с Локи вместе старались последние месяцы. И пока его уязвимое сознание пыталось обвинить омегу хотя бы в части этого, Тор не мог согласиться вовсе. Презрительный изгиб губ там, среди воняющей ландышами уборной? Этого определено точно недостаточно для обвинения, каким бы болезным это ни было, когда Тор увидел. И вздрогнул. И еле удержался, чтобы не рвануть вперёд. Он не желал возвращаться туда, он там отдал все, что имел, он там любил и был влюблен и за все это получил сполна. И конфликты, и ругань, и обвинения, и суд. Джейн не погнушался даже попытки вменить ему физическое насилие — Тор хотел бы помыслить сейчас, что никогда не посмел бы этого сделать, но след почти отрезвившей его пощечины все ещё чувствовался в мыслях. Среди всего этого чувства и среди всей этой тяжести он добавил: — Локи уехал куда-то. Я дождусь, пока он вернётся, а после пойду спать.       Фандрал лишь хмыкнул. Вероятно, качнул головой. Вероятно, отвернулся. Тор его не видел, Тор собирался налить себе виски, включить камин и… Подготовиться, не так ли? К разговору, к объяснению, к обсуждению. Ему все ещё нужен был этот брачный контракт и, если он все ещё также нужен был Локи, Тору точно стоило сказать ему, что все эти «сносно» и каждое «дефектный» стоит прекратить. Не произносить больше. Выбрать любое другое, любое не оскорбительное, не насмешливое и не презрительное. А лучше бы не выбирать… Но, что если не выбрать правду было просто невозможно?       Фандрал, быть может, не смог бы с ним согласиться, только Тор в любом случае не собирался спрашивать. Ни спрашивать, ни рассказывать, ни говорить что-либо ещё. Услышал, правда, все равно. Когда альфа сказал:       — Знаешь, как показывает практика… — он не собирался лгать или увиливать, и Тор слышал это по его голосу. Уже потянувшись за роксом, виднеющимся в открытой дверце шкафчика с кружками, услышал и другое: — Иди спать, Тор. Завтра со всем разберёмся.       Вот, что Фандрал говорит ему, а после отключается, не прощаясь, и Тор верит ему, верит его слову, но все равно замирает. Лжи разглядеть не получается, потому что все прошлое говорит с Фандралом в унисон — Тор приезжает сам через десяток дней после брачной ночи, Тор приезжает на утро после Нового года. Локи просто принимает это, будто как должное, но на самом деле это все — лишь когнитивное искажение. Как у тех самых заек, ни единым из которых он не является. Отняв телефон от уха, Тор смотрит на экран ещё несколько мгновений, а после блокирует его и просто опускает на столешницу. Он достает себе рокс, берет уже открытую Фандралом где-то в октябре бутылку с виски и просто уходит прочь, обещая себе выключить везде свет позже. Когда Локи так и не приедет, когда он смирится, сживется, напьется и пойдет спать часа через четыре. Когда под носом больше не будет ощущаться запах ландышей и…       Локи ведь правда не приходит сам ни единожды, потому что ночь Нового года не считается. Он забивается успокоительными под завязку тогда, пытается сделать какую-то очередную херню, но в другие времена сам никогда не приходит. Обвинить его у Тора не получается ни когда он наливает себе виски, ни когда включает камин и усаживается в кресло. Лёд забывает. Теплое виски выглаживает жаром и горечью язык, а ещё глотку. Ему хочется закрыть глаза, но получается только смотреть в само огненное пламя. Смотреть и думать, и пытаться хоть немного переварить… Локи не приходит, но идет ему навстречу снова, и снова, и снова. Это чего-нибудь стоит? Тор не знает. Он пытается мысленно выискать тот момент будущего, в котором будет готов говорить с ним, если завтра его не вызовут на расторжение брачного контракта голосом Сигюна или любого нового адвоката омеги, но найти его так и не удается.       Вместо момента будущего, момента собственной готовности он неожиданно находит страх. И неожиданно же выискивает — ответ на тот вопрос, который не задавал и о котором не думал даже. Они ругаются в брачную ночь, в новогоднюю вроде бы и нет, но Локи определенно творит дерьмо, а все равно не приходит. Сбегает, уходит, съебывает к чертовой матери, и Тор неожиданно чувствует самое дурацкое — если бы в каждый из тех моментов прошлого он не пришел, ничего бы не изменилось. Они не разошлись бы, конечно, но просто продолжили бы жить порознь. То ли до первого благотворительного вечера, то ли до нового приглашения Фригга на обед. Как бы они разбирались с этим в тех ситуациях, было, конечно, загадкой, а только будущего все равно не было — того, в котором Тор был бы готов прийти вновь прямо сейчас. Выбрать день, освободиться раньше с работы, приехать в главный центр и найти Локи там или в любом другом. От каждой мысли об этом было удушающе и удивительно страшно — ничуть не меньше, чем от возможности вновь оказаться там, где проклятое не заканчивается. Оно оказывается проигнорировано, от него он вновь и вновь отворачивается, пока оно оставляет все новые и новые язвы. Пока за ним не приходит Фандрал и не вырывает его оттуда почти с жестокостью?       Камин играется языками собственного пламени, будто живой, пока он наливает себе виски вновь, а после — ещё раз. Немного. Совсем чуть-чуть. От головной боли это, правда, не помогает так же, как не помогают ни душ, ни вода, ни сменная одежда. Обоняние прочищается ещё немного. И все равно так и пахнет — ландыши, ландыши, ландыши… Он ведь почти забыл этот проклятый запах. Он ведь буквально сделал все, чтобы забыть и его, и Джейна, и вышвырнуть все эти немощные, больные сомнения из собственной головы. И он продолжал стараться. Локи ему не нравился, но Локи нравились те цветы, которые Тор для него заказывал, и от этого было просто и хорошо. Наблюдать за тем, как он подрезает их в кухне вечерами после работы. Наблюдать за тем, как он ухаживает за ними. И не кривит губы в отвращении, если новый букет оказывается меньше предыдущего или пахнет мягче, ненавязчивее… Каждое его усилие, каждое его действие, каждое его слово и каждое его извинение — Локи определенно был самым неуживчивым омегом во всем мире и с этим невозможно было бы поспорить даже через тысячу лет, но с ним было легко. За границами каждого «сносно» и всех «дефектный», за границами их обязательств и отсутствия романтической подоплеки, с ним было вовсе не обременительно.       Потому что он не нуждался, но всегда принимал с благодарностью. И кольцо, которое выбрал для себя — Тор ожидал, что он опустошит его счет ко всем мертвым богам, если ещё в минус не уйдёт. И все те цветы, которые ему не нравились… Не дарили? Это было последней глупостью, о которой ему стоило бы думать, но думать именно об этом было намного легче, чем о том, чтобы стать инициатором разговора вновь. Выбрать день, уйти с работы раньше, а после приехать на его территорию и буквально сказать:       — Вот здесь очень больно, здесь трогать нельзя, — и смотреть, как со злобной, высокомерной улыбкой ему в ответ это самое больно вспарывают ногтями. В отместку или просто удовольствия ради. Ради смеха, ради равноправия, быть может, даже. Тор не смог бы сделать этого. Ни приехать теперь и в этот раз. Ни выбрать день, ни подготовиться. Это было намного более уязвимо, чем он мог бы себе позволить, и вместе с тем было так нелепо. Ведь он облажался, это было определенно его ответственностью, даже если ею была лишь какая-то часть. А ещё он был альфой, но ни единожды ни задумался даже, почему Локи не пришел к нему сам — теперь этот ответ был у него.       Он не собирался ему помочь ни в тот час, ни в следующий. Он не собирался придать ему сил, пока языки электрического пламени лгали ему прямо в глаза, что могут кого-то действительно. Он просто был, шурша внутри его головы вместе со всеми неспешно и по одной затыкающимися мыслями. Самой крепкой из них была самая важная и самая бессмысленная — отрицающая всю веру Тора в то, что ему не желали причинить вреда. Локи правда хотел вызвать скорую? Тор не представлял вовсе, кем ему самому нужно быть, чтобы расхрабриться на подобный вопрос. Или на рассказ. Или на объяснение.       Но Фандрал сказал и его слово, уже отзвучавшее часы назад, встретило Тора вновь на дне третьего рокса. Ждать не имело смысла. Локи, вероятно, давно уже спал где-то там, где был его настоящий дом, о котором никому было не дано знать так же, как и обо всем остальном. О жестокости, о насилии и… И о нем, не так ли? О самом Торе. Об этом вечере. О его словах. О его действиях. Обо всей его неудержимой злобе, пытающейся спрятать каждый кругляш язвы и большой, закручивающий в водоворот все игнорируемые переживания страх. Теперь он был явной, заслуженной даже частью чужого бестиария и от этого было мерзко, но ждать в любом случае было бессмысленно.       Вот о чем Тор подумал на самом пороге полуночи, собираясь поднять с кресла, а после услышал сквозь открытую нараспашку дверь кабинета, сквозь весь коридор и сквозь все пространство кухонно-гостиной зоны, как несколько раз щелкнул замок входной двери. У него не появилось ни единой мысли о том, что это может быть кто-то кроме Локи, кто-то вроде Тюра или Бюлейста, только уголок губ вздрогнул. С горечью и всё же пониманием.       Как бы он ни просрал все этим вечером, он точно не ошибся, заключая брачный контракт пять месяцев назад. Все, что ему оставалось, не ошибиться и сейчас тоже.       Как бы страшно на самом деле ни было показать — где болело сильнее всего. И где трогать было нельзя. ~~~