Не нуждаясь в любви

~~~       Это просто случается. Приходит за ним, настигает его, а ещё оповещает — он начинает терять хватку. Среди всей заботы со стороны Тора, среди всех его извинений и после каждого его объяснения. Этот кретин мажет ему мелкие, вовсе неважные и безболезненные синяки, и Локи никогда не расскажет ему, насколько болезненно все сжимается внутри, когда сам он эти синяки замечает. Как будто он успевает предать себя, как будто небо, что накрывает город среди ночи, уже выламывает верхние этажи домов, норовя вот-вот прижать его к земле и никогда больше не выпускать.       В этом акте заботы Локи определенно не нуждается, как не нуждается ни в чем вовсе, но все же позволяет — и Тор делает. Осторожно и медленно он покрывает каждый мелкий синяк еле ощутимыми прикосновениями собственных пальцев. Он закрашивает их мазью. Он просто делает это, и боли внутри как будто правда становится меньше. Стивен ведь говорит, что он другой? Локи знает, а ещё знает, что временами это случается. Без конфликта, без ругани и без жестокости: кто-то просто не замечает, кому-то просто остается след кровоподтека.       Иногда такое просто случается…       Но никогда не случается ничего, хоть сколько-нибудь похожего на вчерашнее утро. Локи в такое просто не верит, всеми силами пытаясь проснуться в чужой постели утром сутки спустя. Его придавливает к постели усталость, а ещё постельное белье Тора пахнет слишком хорошо, чтобы от подобного можно было отказаться добровольно. В каждой второй ноте металла прячется аромат свежей, теплой выпечки, пока каждый шорох квартиры скрывает среди собственной тишины случайность, и странность, и всю ту хватку, которую Локи теряет.       Он заклинает себя не вспоминать об этом, а ещё обещает забыть, но мысль крутится сама собой — Тор вряд ли вламывается к нему в душ нарочно среди прошедшего утра, а все же почему остается? Почему Локи соглашается? Почему он все ещё столь неистово ищет…       Зла и жестокости, среди удовольствия, что в будущей перспективе несёт ему лишь смерть.       Быть может и нет, но Стивен переносит сессию со четверга на пятницу и Локи обещает себе вновь хотя бы попробовать обсудить с ним это, не желая оставлять себя на растерзание каждому собственному чувству. Не желая оставлять себя на растерзания всем этим мыслям…       Это просто случается. Ему, кажется, снится кошмар где-то в ночи, но, даже если и нет, он определено просыпается разбитым. Еле открывает глаза, еле выбирается из постели, еле добредает до душа. Ему точно снится кошмар в ночи, но в том кошмаре нет ничего предосудительного — Тор просто целует его где-то среди балкона особняка своих родителей, а ещё это вечер их фиктивной свадьбы. Видара не было так же, как в поцелуе нет ни страха, ни мыслей о будущей брачной ночи… А ещё где-то с краю сознания звучит музыка и Локи помнит, как они танцевали под нее перед всеми, завершая вечер. Это было не столь плохо. Тор умел хорошо двигаться, Тор умел хорошо целовать и этом определенно не было ничего кошмарного, кроме — ожидания. Того самого, что снизило собственный градус среди его реальности. Того самого, что устремилось в его сны, явно желая свести его с ума.       Губами Тора и крепким прикосновением его рук прямо поверх ткани пиджака на боках. Меткий запрещенный прием и нападение со спины — вот как это ощущалось где-то там, среди плотной дымки дремы и всего мягкого, неспешного возбуждения, из которого не хотелось вываливаться в реальность.       И в котором нельзя было остаться ни при каких обстоятельствах.       Это было правда не столь плохо и вряд ли было кошмаром. Ни единого удара, ни единой искры боли. Там был лишь Тор и его феромон. Ощущение безопасности, безжалостно и тихо играющее на напряженных от ужаса нервах. Потому что он был там, это ужас, и вместе с тем его будто бы не было там вовсе. Локи же не желал: что просыпаться, что отвечать на жестокий вопрос, который Стивен точно должен был задать ему уже сегодня. Среди всей пятницы, среди всего переноса сессии, среди всей собственной работы, которую он всегда выполнял профессионально. Как бы мог он просто отмолчаться и не спросить:       — Вы же понимаете, что если вас начинает привлекать секс, это не значит, что вы желаете вернуться туда? В ваше прошлое…       Среди рассасывающейся дымки пятничной дремы Локи точно знает, что не станет отвечать на этот вопрос, а ещё слишком хорошо помнит — он забывает запереть дверь, что остается за его спиной и ведет в гардеробную Тора. Он запирает основную, по ходу сонно стаскивая топ через голову. Он запирает свою, заспанно снимая домашние брюки. И он просто теряет хватку, то ли уплывая, то ли чувствуя, как глубокие темные воды смыкаются над его головой — Тор объясняется, Тор извиняет, Тор заботится, Тор заказывает ему цветы, Тор делает ему завтрак, а ещё Тор точно издевается над ним, потому что начинает открывать ему дверь машины… Он называет это флиртом. Он ведет себя, как придурок, но выглядит слишком забавным в этом, чтобы Локи мог злиться или чувствовать себя некомфортно. Вся его насмешливость, обращенная к социальным условностям фиктивных ухаживаний, не несёт никакого зла и вовсе не отличается от их кусачих, лживых до основания подтруниваний. Глядя на него, Локи уже вовсе не хочется спросить самого главного, потому что он видит, а ещё потому что Тор не лжет ему.       Больше не страшно. Не здесь. Не сейчас.       И вряд ли ещё будет.       Не то чтобы это выдает Тору какое-то позволение вламываться к нему в ванную, ему этого позволения вообще никто не выдает. Локи просто забывает закрыть дверь. Это все просто случается…       Стоя под горячими струями, которые не позволяют проснуться вовсе, среди тойон вчерашнего четверга он умывается, он правда собирается потянуться за мочалкой, но внутри его головы — очень вальяжно рассаживается альфа. Он целует его, он держит его бока в собственных руках, и вырваться вовсе не хочется. От него пахнет выпечкой и это не страшно. От него пахнет безопасностью — и Локи обещает себе хотя бы попытаться обсудить это со Стивеном. Уже там, уже в том утре, так и не дотянувшись до мочалки, он обещает себе это, трется щекой о плечо, а следом обнимает себя ладонями за бока. Проходится веером пальцев по животу, определено не собираясь спускаться прикосновением к паху и напряженному члену. Вздыхает, делая вдох и не желая делать его вовсе. В ванной пахнет Тором совсем как внутри сна, что очень не желает выпускать его в реальность, и Локи не знает — как может на что-то подобное согласиться.       Тор приносит ему это, подкрепляя каждое собственное слово о том, что может быть хорошо, каждым новым поцелуем и каждый прикосновением, только вовсе не обещает и вряд ли даже подозревает — легче от этого не становится. Локи знакомится с удовольствием и вроде даже пытается расслабиться раз или другой, но легче не становится все равно, потому что теперь, после их субботнего секса, он просто не имеет возможности отделаться от мысли.       Почему он все ещё столь неистово ищет зла и жестокости, среди удовольствия, что в будущей перспективе несёт ему лишь смерть. Почему он мыслит об этом. Почему это снится ему. Почему это настигает его воспоминаниями прикосновений и поцелуев. А ещё пугает — он не желает возвращаться туда никогда, никогда, никогда в собственной жизни.       Но он же не прикладывает достаточных усилий, чтобы вырваться из той дремы утра четверга.       — Прочь из моей головы, Тор, — вот что он бросает почти утомленно, но с кратким мгновением придыхания. Открывать глаза не хочется. Хочется соскользнуть ладонью вниз по животу, запутаться пальцами в паховых волосках, а после обхватить пальцами собственный член. Просто позволить этому случиться. Просто позволить себе…       — Кто бы мог подумать, что в какой-то момент я начну сниться тебе в мокрых снах, дорогой, — голос Тора звучит из-за спины и будит его лучше любого будильника. Резко, быстро и достаточно громко, пускай интонация и не пытается кричать. Она не пытается посмеяться над ним, она звучит шагах в пяти за спиной и не будет приближаться, потому что она знает, потому что у них есть стоп-слово, а ещё потому что Тор говорит языком фактов, но Локи дергается все равно. Он распахивает глаза, замирает и оборачивается так медленно, как только может.       Чтобы не спугнуть?       Чтобы не провоцировать. Чтобы не воплотить в жизнь ни единый из собственных страхов, пускай все они и чрезвычайно похожи. Они слишком одинаковы. Тор же — обычен. В том прошедшем утре четверга он бодр, свеж, а ещё у него на плече висит влажная от пота футболка. И в ванной пахнет им ничуть не меньше, чем среди всего, переполненного поцелуями сна Локи.       — Какого черта ты ещё не уехал на работу? — вот что он хочет спросить, вот какими словами он хочет ощериться, но может разве что удержать собственный взгляд поверх глаз Тора. Не осматривать его. Не думать о сне. Не думать ни о чем вовсе, что уже и так отражается в выражении его лица, пускай он и спрашивает кратко и негромко: — Как ты зашёл?       Тор лишь пожимает плечами и улыбается уголками губ без усмешки. Тор лишь говорит:       — Начинаю сомневаться, что в этих дверях вообще нужны замки, если мы постоянное забываем их закрывать, — пока Локи думает лишь о том, что Тор нагой по пояс, а ещё пахнет слишком хорошо. У него теплая кожа, плотная и крепкая под каждым прикосновением его пальцев. У него неспешные, красивые руки. И он целуется… Это неплохо. Это страшно, но это хорошо — и это правда. И это становится правдой с каждым новым днем лишь сильнее. Тор же не делает и единого движения. Так и стоит, откинувшись плечом на край выложенной кафельной плиткой стены. Так и смотрит ему в глаза. Он предложит, потому что не может не предложить, и Локи просто теряется до дрожи ужаса где-то внутри собственных легких. Тор спрашивает вовсе ненавязчиво: — Я хотел принять душ после тренировки. Составить тебе компанию?       Пока Локи думает лишь о самом страшном и болезненном: если он начинает желать, значит ли это, что он хочет быть изнасилованным? Что ему понравилось там? Что он сломанный до самого своего основания?       Это просто случается. И Тор никогда не клянётся ему быть наготове, но он смотрит и он всматривается, и Локи не знает вовсе, как так получается — они просто встречаются. Тор просто такой, а Стивен просто зовёт его другим. Ещё он один из них, и это здесь почти даже не имеет собственной роли, но все же отыгрывает ее — против него Локи остается даже без большей защиты, потому что никогда не посмеет выложиться на всю собственную мощь, чтобы защититься. Убить Тора. Придушить его к чертям. Спастись и бежать… Это просто случается, пока его мысль, бьющаяся в агонии, явно отражается в его глазах. Тор замечает ее. Тор подбирается с новым вдохом, а после говорит:       — Несколько наглых облапываний, десяток поцелуев и дрочка — вот мое предложение. Либо просьба не задерживаться здесь на час, потому что мне нужно на работу и я тоже хотел бы принять душ, — он улыбается под конец спокойно и обходительно. Он объясняет, обеспечивая прозрачность и понятность, но он же пахнет сильным, влажным от пота телом, и Локи чувствует, как все его существо медленно скатывается куда-то в кончики пальцев. Оно сворачивается там мелкими комками, поселяя холод в груди от всего утреннего света, от собственной беззащитной наготы и от этого возбуждения… Среди сна Тор целует его и это хорошо, но это же больно. От ощущений, ворочающихся где-то в груди, от фоновых мыслей. Среди реальности Тор смотрит все же слишком внимательно, чтобы что-то упустить, а ещё не подходит. Но Тор же говорит: — Ты можешь просто кивнуть, но тебе все равно придется ответить мне, помнишь ли стоп-слово…       Он оставляет ему выбор. Он оставляет ему все и он не настаивает, пока его давление больше похоже на легкое прикосновение — вот он здесь, он стоит и ждёт, а ещё очень просить: не вынуждать его опаздывать на работу. Локи стоит предложить ему ванну. Локи стоит предложить ему пойти нахуй. Но взгляд сам собой цепляется за каждое движение губ Тора и он раскрывает собственные, говоря:       — Я помню… Я помню его.       Тот самый красный — алый цвет крови, что заливает пыльный пол темного склада. Алый цвет крови, что марает подбородок и щеки захлебывающегося рыданиями омеги. Алый-алый цвет, что впечатывается в его память и слишком походит на весь металлический феромон Тора. Локи явно стоит провести эту параллель раньше, а ещё не закапываться в эти мысли ни тогда, среди прошедшего утра, ни сейчас, среди чужой постели и странной пятницы, в которой у него вновь с трудом получается проснуться. В паху тянет приятно и безболезненно. Наволочка под носом пахнет Тором, а ещё не звенит будильник. Это выходной или какой-то новый мир? В нем тоже есть страх и значит от прошлого он не отличается. Локи пытается потянуться ладонью к лицу, чтобы стереть хоть часть сонливости, но вместо этого просто натягивает одеяло на голову, а после — проваливается назад.       Туда, где Тор кивает ему и ленивым движением бросает потную футболку на край раковины. Локи отворачивается, не собираясь наблюдать за тем, как он раздевается, но все равно слишком пристально следит — к футболке присоединяют спортивные штаны и белье. Звучит слишком громкий, нарочно громкий, босоногий шаг. И первым со спины настигает запах, лишь следом за собой принося дразнящее, осторожное прикосновение кончиков пальцев к позвонкам ровно на середине спины. Не вздрогнуть о него тогда не получается, пока Тор бормочет где-то у его затылка:       — Как показывает практика, мне к тебе со спины подходить опасно для жизни… Повернешься ко мне лицом? — и Локи точно никогда в собственной жизни, даже будучи при смерти, даже будучи мертвым, не расскажет ему, как сильно в этот момент ему хочется зарыдать. Не так незаметно, как в субботу. В субботу это случается будто иначе и точно в самый первый раз — что-что меняется. В нем самом, но точно не в Торе. Тот говорит, тот движется так же, как и всегда на памяти Локи, а ещё не бьет и даже не замахивается. Он целует его, он стягивает его белье, он стонет ему шею, не пытаясь укусить — вот что случается в субботу.       Но все, что следует за ней, приносит ему лишь ожидание новой сессии со Стивеном и обещание — хотя бы попытаться обсудить с ним это. Хотя бы попробовать. Но точно не начать умолять сказать ему.       Что он не сломанный. Что он правда и честно — никогда в собственной жизни не желает туда возвращаться, даже если начинает желать этого неспешного, будто бы безопасного удовольствия.       В прошедшем утре он, конечно же, оборачивается, он, конечно же, разворачивается к Тору лицом, а ещё целует его сам в жалкой надежде, что все останется незамеченным. Его напряжение, его подрагивающие мышцы живота, когда Тор опускает ладонь ему на бок. У него это получается иначе, чем у самого Локи. Не то чтобы действительно лучше, но как-то по-другому. Быть может, потому что он всматривается, быть может, потому что он видит, и чувствует, и, неспешно целуя его, теснит к стене. Запирает? Просто бормочет куда-то меж его губ:       — Я чувствую твой феромон… И я чувствую тебя… Ты можешь произнести его в любой момент, — и это звучит будто признание, но, впрочем, звучит много честнее — я хочу, чтобы ты был в порядке, много больше, чем хочу тебя. Овладеть тобой. Целоваться с тобой. Трахаться с тобой. Насиловать… Тебя? Локи не думает и очень не желает отвечать, чувствуя, как в горле встает сиплый, отвратительный ком. Пока Тор целует его подбородок и челюсть, неторопливо вжимаясь в него бедрами и собственным твердеющим членом. Пока Тор перебирает его бока кончиками пальцев, точно нарочно отвлекая щекоткой. Он теплый и от него пахнет металлом, а ещё почти не пахнет выпечкой, и Локи цепляется собственными мысленными пальцами за каждое мгновение позитивного опыта из прошлого.       Того, в котором он не умирает под красивыми руками Тора.       Того, в котором он остается без единого нарочного синяка и без единого укуса.       Тор не пытается выиграть его, будто мягкую игрушку в автомате, а ещё, конечно же, пялится, но не унижающе. Без попытки опустить его ниже себя. Без желание видеть лишь собственную над ним власть. Тор смотрит так же, как говорит — и, быть может, именно этот язык фактов встает Локи поперек горла в прошедшее утро четверга. Ему, быть может, стоит Тора обвинить, пригрозить ему и выгнать его прочь в конце концов. Но вместо всего этого он просто говорит:       — Я знаю, — и не врет. И поднимает ладони по чужой крепкой, влажной от пота и брызг горячей воды груди. И обнимает ими лицо Тора. Они целуются там и не случается ничего, кроме того, что Тор честно и лаконично ему предлагает. Что-то про прикосновения, что-то про поцелуи, что-то про дрочку — все и каждое именно про секс. Про дрожащее в напрягающихся бедрах удовольствие, когда Тор обнимает его член пальцами. Про чуть рычащий отзвук альфьего стона у него во рту, когда Тор чувствует, как Локи, на пробу и точно помня о давно уже написанном, почти пустом завещании, царапает его загривок ногтями. За это его никто не убивает. Тору правда нравится? Он точно пахнет возбуждением, его член твердеет, а ладонь опускается Локи на ягодицу и осторожно подтаскивает его ещё ближе. Кожей к коже, без единой ткани одежды и с влажными, горячими каплями воды из душа вместо нее.       Это просто случается, он же так и не произносит стоп-слово. Он обещает себе забыть, он обещает себе хотя бы попытаться поговорить об этом, обо всем этом, со Стивеном, а ещё он отказывается признаваться даже себе, как медленно начинает будто и лишь гипотетически — входить во вкус. От каждого чужого прикосновения, от каждого поцелуя, что не заканчиваются даже после того, как Тор кончает и доводит до оргазма его самого. Так вряд ли бывает и Локи не собирается уточнять этого нигде, но все те поцелуи, существующие лишь ради поцелуев, почему-то успокаивают. Никто никого не использует и никто ни над кем не смеется. Тор гладит его по бокам и бедрам, точно пытаясь незаметно и в чисто хулиганской манере вымазать его в сперме, но Локи соглашается простить ему это — пока Тор целует. Пока все то обоюдное удовольствие, спокойное согласие и неспешность ширятся между ними, точно пытаясь выстроить какой-то прочный мост. Кому он нужен и зачем, Локи не знает. Обещает себе не думать, а ещё так и не спрашивает у Тора, какого черта тот не на работе и не боится ли на нее опоздать среди всех завершающих поцелуев.       Тор вообще вряд ли выглядит как тот, кто хоть чего-то боится, отстраняется же с самодовольством и уже мелькающей в глазах наглостью. И естественно интересуется, может ли он принять душ вместе с Локи. Это вызывает где-то в груди гудящий подле страха и боли смех, но ему в ответ Локи только глаза закатывает.       Так и не произносит слов о том, что Тор просто изначально не хотел ждать, пока он выйдет из душа. Так и не говорит, что Тор — самый наглый альфа из всех, каких он когда-либо знал. И все равно отвечает с чуть кусачей, безболезненной насмешкой:       — Спасибо, дорогой, но пока мои руки при мне, я собираюсь мыться сам, — когда Тор спрашивает, не потереть ли ему спину.       Вспоминать об этом сейчас не имеет никакого смысла, только и от мыслей отделаться не получается. Постельное белье чужой спальни пахнет именно Тором, а ещё в ночи Тор спит рядом и, каждый раз случайно просыпаясь, Локи чувствует его руку на собственном боку. От тепла прикосновения засыпает вновь, не собираясь запоминать того ощущения — будто просыпается лишь ради того, чтобы убедиться, что оно на месте. Что ещё не утро. Что Тор ещё не ушел с тихим шорохом, бродящим по спальне в поисках одежды и вещей. Что ещё можно спать и можно даже притвориться, что совершенно не надо думать.       И совершенно нечего — бояться.       И можно притвориться, что за каждым новым поцелуем не прячется зло, а ещё можно просто перевернуться на бок, задеть ладонью голый живот и пояс домашних штанов. Возбуждение уже здесь и ему не нужно ни открывать глаза, ни признаваться в чем-либо. Он может просто запустить ладонь под белье, обнять собственный член и ткнуться носом в саму ткань наволочки, пропитанной запахом Тора, запахом настоящего альфы, который… Локи дергается резко и просыпается от прошивающей его насквозь искры несогласия. Она выжигает нервные окончания, стряхивает дрему, а ещё заставляет двигаться, бежать и спасаться. Не оставаться здесь, не оставлять себя ни в коем случае.       От резкого движения он переворачивается на спину, путается в одеяле и по инерции перекатывается на новый бок, тут же чувствуя где-то у затылка — кровать Тора не может быть настолько большой. Локи видел ее, Локи в ней спал и Локи всегда просыпался в середине. Обычная, двуспальная и пропитанная феромоном альфы, она не могла быть настолько большой и, впрочем, не была. Стоило ему только почувствовать это, как запутавшееся в одеяле тело довершило собственное движение, качнулось немного вперёд и с грохотом скатилось на пол.       — Блять, — кратко, сипло ругнувшись и не пытаясь выпросить ни у кого пожелания доброго утра, Локи просто прикрывает глаза. Дерьмовый день начинается где-то в моменте синяка на локте и бедре, но, впрочем, много раньше.       Этот дерьмовый день точно начинается где-то в конце августе. Там, где он заключает брачный контракт с Тором. ~~~       — Из того, что я понял по отчету, помещения, в принципе, готовы к обустройству, но… — с шорохом листков документов, Пеппер мелко, почти не тяжко вздыхает по ту сторону трубки и, отодвинув ее от уха, просит таксиста притормозить на пешеходном переходе. Его голос старается звучать без лишней обремененности с момента, когда сделка о купле-продаже помещения оказывает подписана, но все его старания Локи оценивает в один лей и ни единым банем больше. Пеппер переживает все ещё, что у них нет на это средств, Пеппер прячет тоскливый взгляд, когда при нем листает все распечатанные таблицы с благотворительными взносами за последний месяц, а ещё Пеппер очень хорошо держится — вот почему Локи все ещё работает с ним, вот почему до сих пор так и не увольняет Конора, его помощника-бету. После устроенной в сентябре сцены Конор больше не пытается мешаться под ногами, усваивая достаточно быстро — все, что должно быть сделано, будет сделано не зависимо от обстоятельств, количества требуемых денег и всех тех металлических прутов, что окружающий мир вставляет ему палками в колеса.       — Но там не помещал бы ремонт и генеральная уборка, — закинув в рот таблетку подавителя, Локи запивает ее парой глотков воды, а после оставляет кружку на столешницу. На плите перед ним негромко шкварчит обещающая ему вкусный завтрак глазунья, в кухне еле заметно играет Bruno Mars… Не то чтобы Локи включает его. Уходя на работу, Тор просто забывает выключить, и омега решает согласиться. Небольшой плейлист, ненавязчивые мотивы и определенно хороший вкус того, кто все это составил — оправдываться ни перед кем не приходится. Ни за поздний подъем, ни за успевшее упасть с кровати на пол одеяло. Его Локи, конечно, поднимает, — как минимум, потому что оно спасает его собственной мягкостью от большего количества синяков, — а ещё застилает чужую постель и включает вентиляционную тягу посильнее. В спальне пахнет Тором, а ещё точно пахнет им самим и его возбуждением, и Локи не собирается разбираться с этим. Через три часа у него сессия со Стивеном, после долгий рабочий день и где-нибудь вечером, возможно, он даже согласится приготовить ужин, если не будет сильно уставшим. В последние несколько дней с этим становится странно, тяжеловато и ему точно стоило бы заехать к Питеру, чтобы снова сдать анализы, но пока что он лишь добавляет спокойно: — Я знаю, Пеппер. Тор вроде занялся строительством в последнее время. Я думаю, можно было бы обсудить с ним это. На скидку рассчитывать не приходится, но по крайней мере он не станет задирать цену…       — Да, он тебя очень любит, — Пеппер откликается сразу же, попутно успевая запихнуть все свои документы в сумку и поблагодарить водителя, а ещё выйти из такси. Звуки автомобильной дороги становятся громче, в динамик врывается легкий шум холодного февральского ветра. Ничего в ответ Локи так и не произносит, потому что притворяться кем-то другим, влюбленным до крайности и очень восхищенным своим альфой, не имеет смысла, да к тому же все и так уже верят. Пеппер, Тони, другие знакомые омеги и беты. Бальдр?       Он верит определенно точно и вся та его вера почти сводит Локи с ума где-то среди субботы прошлой недели. За выключенный на всю ночь телефон, за побег с благотворительного вечера, за неслучившееся знакомство с Тимом, а ещё, конечно же, за все собственное волнение — не то чтобы Бальдр отчитывает его, но грозится раз двадцать приехать к ним, чтобы убедиться, что все в порядке. Локи успокаивает его, объясняя, что они с Тором просто немного повздорили, снова, и снова, и снова. Это не приносит никакого результата, естественно, потому что Бальдра привычно разматывает по окружности среди всего его волнения. Локи просто выдерживает. Локи просто ждёт, когда тема сменится сама собой.       И всё равно кратко чувствует, как в единый миг слабеют колени — легко и между делом Бальдр бросает ему в трубку фразу о том, что он вообще-то собирался звонить Тюру и Бюлейсту. Чтобы они заехали к ним и убедились, что все в порядке. Чтобы они нашли Локи. Чтобы они удостоверились в его безопасности. Чтобы они забрали его? Бальдр не говорит этого, Локи же не предполагает вовсе, что в единый миг собственной жизни ему будет за что благодарить Фандрала, но получается именно так. Фандрал становится тем, кто успокаивает все волнения Бальдра и убеждает его, что Тор никогда не посмеет обидеть Локи. Потому что именно Фандралу Бальдр звонит в первую очередь и это…       Это определенно самое странное дерьмо из того, которое Локи встречал в личных отношениях старшего брата, даже при условии живости Тима.       Но оно происходит. Фандрал с Бальдром ругаются вдрызг в канун Нового года, Фандрал продолжает ходить на группы анонимных алкоголиков и Бальдр вряд ли возобновляет общение с ним, но именно ему звонит в первую очередь, когда не находит их с Тором среди гостей по окончанию благотворительного вечера. Он доверяет ему? Что, черт возьми, вообще между ними происходит? Локи пытается спросить ненавязчиво, но Бальдр отказывается слышать его вопрос вовсе, продолжая говорить ему о том, что он просто не может — поступать с ним так. Исчезать. Выключать телефон. Пропадать отовсюду. И перекрывать для него любые возможности помочь или защитить.       Локи не кричит на него и даже не злится лишь потому что в итоге Бальдр так никому и не звонит. Тюр с Бюлейстом остаются где-то на границе сужаемого ими же круга, а ещё остаются в неведении. Вечер заканчивается и приходит ночь, а после приходит утро — Тор заказывает ему цветы. Фиалки. Целый букет. И они мягко, осторожно пахнут собственным ароматом. Если Бальдр набирает Фандрала, значит Фандрал вмешивается, Фандрал точно звонит Тору и среди того утра Локи пытается даже помыслить, что именно он убеждает Тора все объяснить и за все извиниться, но в этом почему-то совсем не верится. Выходя в кухню в то утро, Тор улыбается ему, а ещё выглядит как обычно — человеком, которого определенно невозможно заставить или уговорить делать то, что делать он не желает. Вся его твердость, вся его смелость и вся та его забота, о которой Локи не просит его и просить не собирается, делают его именно таким и таким оставляют независимо от присутствия или отсутствия Фандрала.       Только поблагодарить его от этого хочется ничуть не меньше. Потому что Бальдр упоминает альфу мимоходом, но его интонация случайно на секунды меняется. Какое-то облегчение, какой-то прорывающийся меж губ выдох и имя — Фандрал.       — Я позвонил ему и он пытался убедить меня, что все будет в порядке, но ты… — или же следующее, суетливо произнесенное в мешанине других слов: — А потом Фандрал перезвонил мне. Он дозвонился до Тора, не знаю, почему я сам не подумал ему позвонить, но ты…       Вот что Баль говорит ему и Локи не понимает, Локи определенно ни черта не понимает, а ещё очень не хочет разбираться. Ему хватает того, как ведет себя Тор с Фандралом теперь, ему хватает самого Фандрала, который успокаивает Бальдра, отрываясь от собственных дел, чем бы он ни занимался, а ещё ему хватает важного — Фандрал все ещё не пьет. Вероятно, надолго его не хватит, но вроде как проходит уже три месяца. И Бальдр определенно достаточно взрослый, чтобы разобраться с тем, во что Локи просто не хочет лезть и с чем просто не желает соприкасаться.       Он все же слишком хорошо знает, что в конечном итоге все существующее возвращается к единому — к Тиму.       И ему определенно хватает более чем — того, как все вокруг верят в их с Тором лживый до основания брак.       — Но я все равно попрошу Конора поискать фирмы, которые занимаются отделкой и ремонтом помещений. Чтобы у нас был запасной план на случай, если, ну, знаешь, вы с Тором случайно решите развестись, — с облегченным выдохом Пеппер смеется ему в трубку и Локи смаргивает каждую собственную мысль, а после усмехается ему в ответ. Но вслух, конечно, не произносит — они с Тором определенно могут развестись. Они могут сделать это в любой момент. Они почти делают это снова и снова. Пеппер об этом, конечно, не знает и не узнает никогда, но его слова порождают в Локи абсурдное веселье. От того, как много прячется почти на поверхности, и от того, насколько слепы остаются все вокруг.       — Да, это будет хорошим запасным планом. Я заеду к тебе около трех, хорошо? И тогда уже обсудим предложения рекламщиков. Мне нужно ещё появиться в паре месте сегодня, — качнув плечом, омега переводит взгляд к сковороде, чуть покачивает ее, обхватив ручку ладонью. Глазунья пахнет отлично и явно почти готова, Пеппер же отзывается согласием. Пеппер просто не спрашивает, как не спрашивают и всё остальные. Где он есть в определенный час, куда он ездит и почему каждую неделю появляется в психологическом центре в одном из районов Бухареста.       Что он делает в Плоешти в ночь с пятницы на субботу?       В воскресенье ему на электронную почту прилетает зашифрованное письмо с одноразовой ссылкой на всю ту информацию по Тору, которую Локи должен был узнать ещё в сентябре. Школьные табеля, отсутствие приводов, университетские рекомендации, оцифрованные детские фотографии, а ещё краткая сводка по Билли. И мелкое, но очень заметное, в самом конце документа:       «Я был не прав. Прости меня.»       Питер извиняется перед ним в одностороннем порядке и на данный момент это устраивает Локи в достаточной степени, чтобы просто оставить все, как есть. Продолжать оплачивать его кабинет и всё новые переносные генераторы, от которых работает его аппаратура и радиатор. Продолжать держать в собственной голове мысль о том, что он может съездить к нему и сдать анализы, если это странное состояние по утрам не закончится. Вероятно, сказывается усталость, а ещё, конечно же, эмоциональный контекст всего, что с ним происходит. Теперь он спит с Тором, теперь они целуются время от времени и много реже занимаются сексом. Это точно на что-то влияет, вот о чем думает Локи, выключая газ под сковородой и выкладывая на тарелку глазунью. Это точно к чему-то его ведет, вот о чем он мыслит, усаживаясь за стол и уже подхватывая вилку пальцами.       Это точно принесёт ему беду?       Однозначно ответить уже не получается, а ещё неожиданно где-то внутри толкается тошнота. Резко и мелко она скручивает ему желудок, отзывается кислым спазмом в пищеводе. Локи просыпается не настолько поздно, чтобы почувствовать боль голода в животе, а ещё прекрасно помнит прошедший вкусный и плотный ужин. Он ужинает вместе с Тором. Они обсуждают летний отпуск, какие-нибудь теплые края, в которые Тор хотел бы слетать, а ещё работу, которая у Локи не закончится, как минимум, в июне. Там его будет ждать благотворительная конференция в Париже, пара выступлений с рассказом о тех результатах Regeneratio, которых они добились в последний год. Там ему нужно будет представить их новый проект… Тору нравится идея о том, чтобы съездить во Францию, и он очевидно имеет в виду, что будет не прочь поехать вместе с ним, но Локи притворяется, что не понимает этого. Для начала ему нужно выжить день, после неделю, после пережить Лаувейя, который молчит и притворяется, что не существует ни единого круга, который он сужает, а ещё ему нужно открыть первый реабилитационный центр для бет.       И просто выдержать — тот общественный резонанс, который разойдется дрожью по земле, как только в городской черте появится первый рекламный баннер.       Быть может, именно поэтому Коннор пытался отговорить его в сентябре? Никому не нравится быть признанным жертвой. Омеги ещё ладно, на них явно лежит определенное клеймо пострадавших, но беты — конечно же, не такие. С ними такого не бывает. С ними такого вовсе не случается. Как это может быть, если оно случается даже с альфами, Локи не знает и просто не успевает додумать мысль. Тошнота толкается изнутри вновь, провоцируемая более насыщенным запахом завтрака, что стоит перед ним на столе, а после сталкивает его прочь с высокого барного стула. Он успевает удивиться и успевает же до бежать до раковины, а после его просто выкручивает. В глазах режет от резко выплеснувшихся слез, кислый ком желудочных соков выплескивается на дно вместе с только что выпитой водой. Его тошнит недолго, парой сильных спазмов глотки, но выбора явно не остается — ему нужно поехать к Питеру прямо сейчас. Ему нужно сдать анализы. Ему нужно спросить, какого черта…       Мелкая белая таблетка подавителя становится первым, что он видит, когда разлепляет влажные глаза. Она не успевает раствориться внутри полностью, успевая вызвать отторжение организма, который готовился последние дни и который уже готов.       К течке.       К вязке с альфой.       К зачатию.       И ко всем тем остальным прелестям, который заставляют Локи мгновенно покрыться изнутри ледяной коркой ужаса. Его ноги вздрагивают, подгибаясь, пока пальцы пытаются ухватиться то ли за край столешницы, то ли за раковину. Получается так себе. Он соскальзывать на пол все равно, чувствуя, как сердце разом и полностью заходится в собственном бое — он забывает. Среди всех последних дней, среди работы, среди ругани на прошлой недели и среди разговора после новогодней ночи, среди поездки к Альпам, среди дрочки, поцелуев, секса, Бальдра и в конце концов Питера. Среди сужающегося круга. Среди всего языка фактов, которым говорит Тор. Среди мнимой свободы и лживой безопасности. Среди каждого нового «другой», которое повторяет Стивен. Среди собственного страха.       Он забывает о течке напрочь, не забывая вовсе, что является омегой. Напротив Тора это будто бы становится банальной, незначительной деталью, пока сам Тор заполняет его жизнь. Это просто происходит. Локи просто продолжает двигаться куда-то и старается не терять хватку. Он так сильно старается держать все под собственным контролем, что упускает самое-самое важное.       Невозможность проснуться с легкостью в последние дни. Вновь и вновь накатывающее по утрам, вязкое и плотное возбуждение. На него оказывается легче согласиться, чем бороться с ним, да к тому же у него есть позитивный опыт из прошлого — он там не умирает. Тор целует его и это приятно. Тор прикасается к нему и это хорошо. А ещё Тор теплый и крепкий под его руками и это…       — Гребанное, блядское чистилище, — хрипло, сдавленно прошептав, он забивается в угол из дверец кухонных шкафов прямо под раковиной и подтягивает колени к груди. Ладони сами собой тянутся к волосам, тянутся к плечам, пальцы выглаживают щеки и крылья носа. Ему, вероятно, стоит залезть в календарь и убедиться, что это не какое-то дурное отравление или что-то подобное, ему, вероятно, стоит съездить все же к Питеру — необходимость отпадает, потому что факты перераспределяют ценности, поддаваясь эволюционно запихнутой в него функции. Организм отторгает подавитель, чтобы его альфа мог почувствовать его течку и повязать его. Организм медленно подготавливается к зачатию и выносу потомства. В ближайшие полдня у него ещё получится поесть, но все, что он съест, точно выйдет в будущий час через задницу. Это вычистит проход, после ощущение голода перекроет фоновое возбуждение, а мышечная складка, находящаяся в прямой кишке для защиты матки, распрямится, перекрывая один из внутренних сфинктеров. Вряд ли к утру, но точно к ночи начнутся болезненные, невыносимые спазмы… Если, конечно, он не выполнит собственный, несуществующий омежий долг и не найдет себе альфу. Если, конечно, он не получит гребанный узел в собственную гребанную задницу, чтобы удовлетворить нахуй не свои потребности.       Как у него получается забыть об этом? Локи чувствует себя крайним, напуганным кретином. И не находит ни единого повода для волнения, ведь у него все ещё есть рецепт травяной ванны, оставленный ему папой, у него все ещё есть возможность оборвать эту херню в любой момент, он вообще имеет десятки их, этих чертовых возможностей.       Либо он соглашается на травяную ванну и несколько часов мучается от невыносимой, выжигающей внутренности боли.       Либо он…       — Блять… — зажмурив глаза, Локи трет их ладонями, качает головой и мысленным рычанием отказывается рыдать из-за этого дерьма. Из-за этой сраной течки. Из-за этого сраного утра. Из-за всего этого. И именно из-за того, как быстро второе «либо» обращает каждую его мышцу в вязкий, беспомощный ком потрохов, потому что предлагает — просто провести течку с Тором.       Но, впрочем — просто сдохнуть. ~~~       Ему удается подняться с пола только час спустя. Суматошно бьющееся сердце приходит в себя много раньше, как, впрочем, и краткие слезы — они высыхают за десяток минут, оставляя его в молчании глядеть в пустоту, что разверзается где-то далеко впереди, за панорамными окнами поднебесья. Они высыхают и просто оставляют его среди всей жестокости выбора, согласиться на который немыслимо и не решиться на который непозволительно.       Он может принят ванну с травами. Набрать в нее горячую воду так, чтобы можно было лечь и спрятаться под ней по плечи. А после высыпать три горсти сухих трав. Дождаться, пока вода окрасится в тёмно-коричневый цвет. Дождаться, пока омерзительный, острый запах заполнит ванную, а после и всю квартиру. Он точно может сделать это, а ещё он может раздеться, опуститься в горячую воду и выждать — получаса не хватит, но на сороковой минуте боль станет настолько невыносимой, что с радостью его возвестит.       Ещё пара десятков минут и от очередной течки не останется ни следа.       Возбуждение забудется, как забудется и любая возможная мысль не о сексе, но точно о спаривании. Об эволюционной потребности организма продолжить род без оглядки на любые нюансы и факторы. Насилие в прошлом и настоящем, насилие в будущем — омежья суть не оставляет выбора, отказываясь брать на себя ответственность за сам факт существования всех жестоких, беспринципных и кровожадных альф. Им необходимо продолжение рода, им необходимо, чтобы омеги вновь и вновь вынашивали не детей, но скорее потомство. Совсем как у животных и, впрочем, именно как у них. Быть может, чуть менее честно. И с определенной долей обязательной любви к партнеру — без должного внимания ко всему нанесенному им или любым другим ущербу.       Локи точно знает, что может сделать это. Выдержать боль на грани потери сознания, дождаться, пока она не попустит. Когда это случится, у него точно заболит голова, а вода в ванне потемнеет от капель его крови. Все будущие сутки он проспит, но будет просыпаться вновь и вновь, чтобы закинуться обезболивающим или сменить алую от крови прокладку. Скорую вызывать не придется, это кровотечение никогда никому не угрожает, только где-то там, под конец октября, Тор почти рычит:       — Час мучений от ужасной, разрывающей боли и не менее болезненные последствия прерванной течки по-твоему не проблема?! — и Локи вспоминает об этом, глядя на накрывающий Бухарест полдень. Ему нужно съездить к Стивену, он обещал себе обсудить с ним вопросы секса, а ещё ему нужно появиться на работе, обсудить с Пеппером предложенные рекламной компанией баннеры и изображения, но, скорее всего, от него уже пахнет течкой достаточно явно. И он не сможет выпить подавители — его снова стошнит.       Но он точно может набрать ванну здесь или… Поехать домой? Не вызывать такси, просто позвонить Броку и попросить отвезти себя? Он не сможет доверить этого ему, потому что не сможет доверить этого никому вовсе. Свой запах. Свое состояние. Ему просто нужно отменить все встречи, набрать ванну, а после принять ее и отоспаться подольше. Ему просто нужно притвориться, что никакого переживания мучительной, жестокой боли не было. Притвориться ровно так же, как он притворяется каждый раз. А после проснуться сутки спустя и продолжить работать, продолжить жить, продолжить принимать подавители… До следующего раза, пока это не настигнет его. Пока его вновь не стошнит таблеткой. Пока он не умрет, просто освободившись от всего этого.       Только где-то там, под конец октября, Тор говорит:       — Пообещай мне, что мы вернёмся к этому разговору в январе, ладно? До того, как ты решишь разобраться самостоятельно, — и это звучит так же, как и все остальное, что он говорит. Факты, факты, факты — среди них нет ни единого оправдания. Пускай Локи и ищет, и мечется в ужасе, Тор все продолжает, и продолжает, и продолжает делать то же, что делает Стивен предлагая собственное «другой». Тор говорит об удовольствии. Тор предлагает помощь.       Тор понимает?       Он оборачивается к нему с милосердием, не имея за собственной спиной и сотой доли подобного опыта. То, как он держит его в своих руках среди Альп, или то, как целует под струями горячего душа в прошедшем утре — это все выглядит слишком одинаковым. Локи не ранится, не ранится, не ранится и в единый миг почти перестает прикасаться к собственными плечам, чтобы банально проверить целостность. Его тело в порядке. Его тело принадлежит ему. Он имеет контроль над ним, он имеет контроль над всем, что с ним соприкасается. Только слезы все равно высыхают и оставляют его прямо среди выбора, который является самоубийственным в обоих собственных проявлениях.       Быть убитым во время вязки или потерять сознание среди конвульсий боли?       Он поднимается с пола час спустя и в первую очередь тянется к пульту от стереосистемы. Играющее «Marry me» обрывается на полуслове, погружая все поднебесье в тишину, следом звучит шорох мусорного ведра. Локи выбрасывает глазунью, ставит чайник и старательно вымывает раковину с чистящим средством, пока тот греется. Каждое движение его пальцев, крепко держащих губку, резонирует с бьющимся внутри ужасом — он может что угодно, но согласиться на предложение Тора просто не сможет. Остаться перед ним без защиты. Остаться прямо перед ним, унизительно желающим вязки и согласным на все, чтобы просто унять сводящие его с ума гормоны и зуд в паху. Остаться полностью без контроля и без единой толики власти — над собой, над происходящим, над собственным разумом, что с легкостью спрячет от него стоп-слово или просто не позволит его произнести. Произносить его, впрочем, и не захочется.       А после течка закончится и… Что Тор скажет ему? Будет ли его язык фактов все таким же рациональным и твердым против каждого оставшегося внутри течки мгновения унижения? Или против боли? Локи пытается не думать, но так уже точно не получится и в единый миг он просто замирает, жмурясь до белых пятен перед глазами. Запах его тошноты выжирает ядреное моющее средство. Чайник уже закипает.       Он может принять ванну и согласиться на новый виток выживания среди той боли.       Или он может согласиться на Тора.       А после течка закончится и у него не будет ни единого права на то, чтобы сказать постфактум, что на самом деле он чего-то не хотел. Потому что в процессе он будет хотеть этого. Потому что в процессе, если что-то пойдет не так, желание позаботиться об альфе, не причинять альфе боли просто не позволит ему — отбиться или хотя бы произнести это чертово стоп-слово. И Локи не желает думать об этом, но он живет этим, это является частью его жизни и все, что он может — продолжать тереть сраную раковину до момента пока чайник не закипает.       Он отменяет сессию со Стивеном звонком на стойку регистрации. Он отписывает краткое сообщение Пеппер о том, что ему нездоровится, и просит передать это Броку самостоятельно. Он наливает себе чай — и очень верит среди всего этого, что никому не придет в голову звонить ему. Или написывать. Или просто трогать его среди всего этого дня, что обращается дерьмовым ещё в тот момент, когда он подписывает брачный контракт. Наливая себе чай с влажными от слез глазами и сведенными судорогой пальцами после всей чистки раковины, он мыслит с почти ощутимой жестокостью, как вообще собирался справляться со всех этим тогда, в конце августа. Как он представлял себе? Какими словами собирался себя успокаивать?       Он определено точно не предполагал, что его жизнь окажется именно такой. В другой ее версии он справился бы. Без надежды, без милосердия и с припрятанными под тканью толстовок побоями. Без необходимости размышлять о том, что теперь, в отличие от всех предыдущих лет и всех предыдущих течек, у него был выбор. Позвонить Тору, рассказать ему, попросить его вернуться с работы раньше, а лучше бы попросить — не возвращаться никогда. Не позволить ему подойти, не позволить ему коснуться и не позволить себе на него реагировать. Просто уйти и спрятаться где-нибудь…       Где-нибудь там, где папа совсем уже заждался его.       Здесь точно присутствует какой-то выбор, но возможность принять решение отсутствует точно. Отдать себя на растерзание боли или отдать себя на растерзание альфе? Позитивный опыт из прошлого пытается пробиться на передний фон мыслей, но получается у него так себе, потому что Локи слишком хорошо знает — как это начинается и как это происходит. Он тратит почти десяток минут прежде чем выбирает себе кружку и заливает чайный пакетик кипятком. Среди всего этого утра и среди всего этого дня это оказывается почему-то чрезвычайно важным, а ещё нелепым, но выдавить из себя и малейшей улыбки так и не получается. Он выбирает одну из старых, с мелким сколом у дна и заметной трещиной на светло-желтой ручке. На круглом объемном боку, скрутившись в комок, молча посапывает нарисованный устойчивыми к воде красками утконос, которого в безопасный и тихий круг запирает краткая, лаконичная надпись:       «Эволюция скудна на вариации».       Выходя из кухни, Локи забирает с собой лишь его и свой телефон. Он идет отнюдь не туда, куда хочется, но туда, где, быть может, ему станет полегче. Перебирая воспоминания последних дней и всей прошедшей недели, омега не находит ни единого, в котором Тор бы заходил в свой кабинет, и это определенно не самое безопасное место, это даже не могила его папы, но там чрезвычайно тихо, а ещё темно. Плотные, зашторенные гардины не пропускают ни единого луча солнечного света, прохладный воздух выкрученного на минимум отопления целует его в голое плечо рядом с широкой лямкой бельевого топа. Зная Тора и отсутствие у него привычки приезжать на обед, Локи может выиграть себе ещё часов шесть или даже восемь — если в расписании альфы стоит какая-нибудь поздняя встреча. Или совет директоров. Или совещание. Или, быть может, он случайно нахуй забудет дорогу к жилой башне — Локи не рассчитывает на это, но среди всей собственной беспомощности не находит сил, чтобы выгнать эту мысль.       Он закрывает дверь, он включает камин и он усаживается в кресло. В то, второе кресло, которое стоит рядом с тем, что Тор занимает обычно. Оставленная на низком столике кружка с успокаивающим чаем с мелиссой выглядит там много лучше бутылки виски или полупустого рокса. Маленький утконос мерно спит поверх ее бока и Локи не смотрит на него, но вновь и вновь отводит взгляд от камина, чтобы взглянуть. Ему хочется, чтобы его жизнь тоже могла выглядеть так — безмятежно, тихо, неторопливо, а ещё…       Тор, вероятно, будет в бешенстве, не так ли? Если он примет эту чертову травяную ванну в его квартире или если он уедет к себе, а после пропадёт на сутки или двое… Тор, конечно же, заметит, а ещё, конечно же, почувствует, что у него была течка, даже сквозь те подавители, которые Локи начнёт принимать, когда боль пройдёт и сознание прочистится от гормонального взрыва. Тор, вероятно, будет орать. Или просто будет ругаться на него. А ещё он поймёт, но это понимание не поменяет всего того позитивного опыта подле него, что остается в прошлом самого Локи. Это понимание не поменяет вообще ничего. Как и любое слово, как и любое заверение. Довериться ему сейчас было бы много легче, но, впрочем, этой ситуации вообще бы не произошло — если бы Тор просто оказался конченным ублюдком. Ему было бы плевать на это. Ему было бы плевать на прерывание течки, на боль Локи, на весь сопутствующий ущерб.       Ему было бы плевать на все, кроме того, что он все ещё может трахать его, вот что было бы, если бы Тор не был тем, кем его продолжал именовать Стивен. С ним не пришлось бы обсуждать, с ним не пришлось бы разговаривать и учиться ему доверять не пришлось бы тоже. Нужно было бы просто привыкнуть: к звуку его шагов, к его расписанию, к его эмоциональным реакциям и к тому, насколько от них зависит сила очередного удара.       И прямо здесь, прямо, блять, сейчас, все это выглядело много проще, чем… Звонить ему? Локи не собирался делать этого. Локи не собирался делать этого чертового выбора между болью и призрачной, лживой надеждой на то, что он сможет выжить в этой течке подле Тора, потому что не найдется никого, кто может ответить ему на вопрос — что будет, если нет?       Что будет, если он не выживет.       Что будет, когда он согласится на унижения, когда он согласится на чужое удовольствие в ущерб собственной целостности.       Он засиживается перед камином на несколько часов, даже не замечая этого. В какой-то момент, кажется, успевает заснуть, но, стоит ему открыть глаза, как он просто не видит — ни единого блеска электрического пламени. Перед его взглядом только кружка и мелкий, скрутившийся в клубок утконос. Он выглядит настолько беззащитным и защищенным одновременно, что Локи лишь беспомощно качает головой. Любой отказ плакать является формальным в этом моменте и все, что ему остается, так это вновь и вновь стирать соленые слезы с собственного лица. Все то время, что он бессмысленно планирует потратить на размышления, утекает сквозь его пальцы. Ему хочется пить, но чай остывает раньше, чем он вспоминает об оставленной кружке. А ещё ему хочется просто — и это возбуждение ощущается непомерной жестокостью.       Именно сейчас. Именно теперь. После выблеванной таблетки подавителя, с очевидными фактами течки на руках, а ещё с назойливой, уродливой мыслью — это ведь было не столь плохо. Он ведь выжил там. И день назад, в утре четверга, и до этого, где-то среди опоздания на встречу с Огуном в субботу. Подле Тора он выживал вновь и вновь и согласиться на него сейчас не должно было быть столь сложно, но согласиться принудительно… Это было жестоко. Эволюции, конечно, было плевать, как и всему его организму, уже пытающемуся настойчиво одурманить его от макушки до кончиков пальцев на ногах, но ему — не было. А Тор точно не собирался насильно учить его разнице между «хочу» и «собираюсь», но теперь Локи был здесь и он просто не мог.       Согласиться на всё это принудительно.       А после, в самом конце и дальше, вновь почувствовать сотни тысяч невидимых, хрустящих под пальцами трещин в собственной коже и мышцах. Сотни тысяч настоящих разломов и растерянных навсегда осколков — в собственном сознании.       Остывший чай собственным вкусом явно пасует перед горячим и ещё дымящимся, но вместе с этим позволяет Локи выпить себя залпом, в несколько больших глотков. Дно кружки негромко стучит о поверхность столика. И его ладонь тянется — он ничего не выбирает. Он просто отказывается выбирать, но все равно подхватывает телефон и находит среди всех контактов номер Тора. Его имя, значащееся поверх цифр, выжигается где-то на внутренней стороне его черепа — каждым произнесенным фактом и каждым страхом, каждым уже осуществленным действием, что не принесло ни единого вреда, и каждой параноидальной мыслью, что бессмертна в самом собственном основании. Позвонить ему сейчас, значит приблизить конец, а ещё значит вновь — переживать темный, жестокий февраль. Потому что ничто рациональное не работает больше. Потому что его закорачивает и мысль просто крутится, крутится, крутится…       Даже если все пройдёт хорошо, но именно потому что все точно пройдёт ужасно и унизительно — как он сможет после сдержать собственное обещание и все же сказать Стивену. Все же у Стивена спросить.       Если его начинает привлекать это удовольствие, если он выбирает провести течку с Тором, это же не значит, что он правда желает вернуться туда? В свое жестокое-жестокое прошлое…       Гудки звучат слишком громко, а ещё слишком долго. Локи нажимает кнопку вызова абонента, но не может почти десяток секунд поднести трубку к уху. Он слышит гудки. И он почти опускается до мольбы — чтобы только Тор не взял телефон. Был занят, забыл его или просто потерял, сменил номер в конце концов и забыл предупредить об этом. А после гудки обрываются и звучит:       — Локи? — твердая, альфья интонация. Сдержанная, но достаточно дружелюбная. Быть может, даже мягкая. Локи чувствует, как его нутро реагирует, и еле удерживается, чтобы просто не взвыть прямо в трубку. От уродства и от омерзения. От всей этой жестокости, из которой ему пути лишь два, но всего лишь один. И на том, и на другом его ждёт казнь, а после ждёт долгое и тяжелое восстановление, потому что на самом деле боль от прерывания течки оставляет в сознании тяжелый отпечаток, а ещё потому что Тор — альфа. Для таких, как он, течный омега является лакомым и желанным, чрезвычайно бесплатным куском мяса. Трахать его, наслаждаться тем, как он унижается, умоляя и не имея возможности просто выдрать весь этот гормональный ком и вышвырнуть его нахуй. Даже если Тор пообещает ему сдержаться, у него не получится. Инстинкты, симпатия к его, Локи, феромону, блядская эволюционная предрасположенность — все это возьмет верх и Тор не будет в силах сопротивляться.       И ничто из этого после не оставит самому Локи ни единого права на слова о том, что он чего-то не хотел.       — Тор? Слушай, я… — он понимает, что успевает забыть, как говорить, стоить ему только открыть рот. Слова звучат настолько твердо, насколько это возможно, но просто не складываются. Опустив свободную ладонь себе на грудь, Локи тянется пальцами к шее и трет ее, будто пытаясь стащить невидимую удавку. Бросать трубку уже поздно, это точно не оставит ему ни единой возможности на что угодно. Но говорить… Как он должен произнести это вслух и не разрыдаться? Как он должен произнести это вслух и признать уже по-настоящему, признать уже не ради успокоения Тора, что все это удовольствие от секса правда существует теперь для него? — Здесь кое-что… Тор, слушай, тут… — у него не получается вовсе. В трубке слышится шумный, краткий выдох и Локи моментально понимает, что звонит явно не в самый подходящий момент. Это заставляет его плечи вздрогнуть. Что-то внутри поджимается мыслью, что совершенно ему не принадлежит — прямо сейчас он вредит альфе и он обязан прекратить. Он мешает ему. Он может навлечь на себя его гнев, а ещё он может разозлить его, и второе оказывается много важнее, потому что гнев альфы может навредить самому альфе. Инстинкты и эволюционная предрасположенность — Локи обхватывает собственное горло, будто пытаясь не позволить уже отрубленной кем-то голове отвалиться от его тела, а после жмурит глаза. Если он не может произнести суть вопроса, он может задать его косвенно. Он точно может сделать это. И он делает, и он говорит: — Во сколько ты заканчиваешь сегодня? Ты не мог бы…       Ему в ответ, даже не дослушав, звучит твердое и почти стальное:       — Я занят. Наберу тебя позже, — и Тор просто кладет трубку. Это определенно хорошо, это совершенно замечательно, вот о чем Локи успевает подумать за секунду до того, как его скручивает жестоким рыданием. Тор не услышит этого и Локи не придется за это объясняться. А ещё Тор перезвонит — к тому моменту Локи успокоится, сделает себе ещё кружку чая и попробует выпить с ним вместе одну таблетку успокоительного. От нее его вроде не должно стошнить, вот о чем он думает, подтаскивая колени к груди и крепко-крепко обнимая себя.       Среди собственных судорожных рыданий он не слышит вовсе, как его телефон выпадает на пол. И как медленно гаснет экран чужого сброшенного вызова. ~~~       Неспешной, полной струей горячая вода заливает днище широкой, круглой ванны. Она перекрывает собой форсунки на дне, постепенно закрывает те, что находятся на уровне поясницы и диафрагмы. Локи просто сидит на корточках и смотрит, уложив подборок на сложенные на бортике ладони. Время растягивается вширь среди этого дерьмового дня, но почему-то все равно течет слишком быстро.       Тор так и не перезванивает.       Он точно занят чем-то, а может быть он забывает об этом среди всех собственных дел. Локи не чувствует злости на него и, уже выпив таблетку успокоительного, даже тянется к телефону трижды, но ни единого раза так и не снимает его с блокировки. Он бродит по квартире в тишине. Обняв колени, сидит на полу у окна в тренировочном зале и смотрит на город. А ещё пытается поспать у себя в спальне, но заснуть так и не получается.       Тор так и не перезванивает ему. Ни через час, ни через два, ни даже через три. Это вряд ли является проблемой, ведь он все равно вернётся вечером в квартиру, но это пугает ничуть не меньше, чем все остальное. Тор вернётся, Тор почувствует его ещё на пороге, а после… Позвонить ему и хотя бы сообщить, что происходит — необходимо, чтобы подготовить, только отнюдь не его. Подготовить себя. Попытаться вычислить по мелким отзвукам его интонации его настроение. Услышать его мнение о происходящем, чтобы разобраться с этим вместе?       Локи не звонит. Из всего, что он может, он делает именно это и на исходе третьего часа просто вытаскивает из дальнего угла полки в гардеробе небольшой, тканевый мешочек. Внутри него мягко шуршат травы, пока все его тело подбирается изнутри — он знает эту боль слишком хорошо, чтобы бояться ее, но именно из-за знакомства боится слишком сильно. Выкручивающая мышцы агония, острая жестокость, впивающаяся в поясницу и низ живота. Орущие о смерти гормоны и каждый чертов инстинкт, требующий выбраться из воды и никогда больше в нее не заходить. Просто дождаться альфы. Просто отдаться альфе. Просто быть альфой убитым… Локи не звонит и делает то единственное, что сделать может, вот в чем он пытается убедить себя, открывая кран, затыкая слив и высыпая три гости на самое дно. Резкий запах появляется не сразу, но много раньше он просто опускается. Слабеющие ноги подгибаются, оставляя его сидеть на корточках, пальцы вцепляются в бортик ванной.       Как он может выбрать между этой болью и изнасилованием?       Он выбирает и он может гордиться собой. Вода набирается быстро, но так же медленно, как течет время. Кажется, он успевает только моргнуть и вот уже вся ванна окрашивается в коричневый цвет. Почти как черный чай, только убедиться себя в этом не получается — он заберется в воду, он полежит полчаса, а после его скрутить первый спазм боли и все они начнут накидывать на него до момента, пока течка не оборвется. Тор, вероятно, будет в бешенстве.       Совсем как тогда, среди Альп и отельного номера Фандрала. Он орет на него, он неистовствует и Локи до крайнего не собирается верить, пускай даже чувствует подоплеку — Тор просто желает, чтобы он был в порядке. И Тор заботится о нем. Тор делает это просто так, потому что Стивен называет его «другим», а ещё потому что Локи вовсе не врет, говоря, что из него выйдет хороший партнер. Омегам нравятся такие, как он. Все эти цветы и ухаживания, естественная красота, мощная грудная клетка и сильные руки, а ещё, конечно же, статус, деньги и десятки других вещей, в которых сам он не нуждается совершенно.       И все же находит кое-что для себя. Язык фактов. Понятность. Прозрачность. И крепкую, несгибаемую честность даже против лица великого, почти животного ужаса. Тор рассказывает ему о Джейне, Тор говорит с ним и Тор не пытается оправдать себя. Тор просто является носителем языка фактов. И, конечно же, гена Защитника, только именно это ощущается таким несущественным против всей той воды, что набирается в ванну, а еще против всего того смрада — что несёт ему боль, кровь и суточный сон, прерываемый ради того, чтобы выпить обезболивающее. Это явно много лучше любых унижений и любого переживания острого, животного возбуждения, противиться которому нет ни единой возможности. Превратиться в животное. Потерять контроль. Потерять все собственное, человеческое, и на двое суток стать просто призраком себя самого.       Без целей. Без принципов. Без ценностей. Без лица и без прошлого…       Будто сладкий сон, пробуждение из которого всегда является страшным кошмаром. По статистике самый большой процент нежелательный беременностей приходится именно на период омежьей течки. Сотни абортов и сломанных жизней, а ещё десятки миллионов, что лейев, что долларов, которые направляются куда угодно, но не на фармацевтические средства, облегчающие или купирующие течку, потому что в мире альф, созданном для альф, это просто никому не нужно. Омеги, которые сходят с ума от желания быть повязанными — что может быть страшнее для них самих и что может быть лучше для альф. Укус в течку всегда оставляет метку, потому что среди дурмана похоти никто не заботится о том, чтобы надеть ошейник, а ещё мало кто заботится о контрацепции.       Не думать больше не получается и Локи просто оставляет себя в покое, а ещё делает то, что может, но жалящий нюх травяной смрад вызывает лишь новые слезы. Его гормональный фон не желает этого удара, как, впрочем, и его тело, пока сознание все продолжает, и продолжает, и продолжает предпринимать жалкие попытки руководить. Контролировать. Направлять. Тор так и не перезванивает ему, но это ничего, такое бывает, все в полном порядке — Локи ещё может кое-что. Он набирает ванну. Он насыпает три горсти трав и смотрит, как они тонут на самое дно, а ещё остаются на поверхности. Вода окрашивается в коричневый цвет, похожий на ржавчину. А ещё начинает пахнуть слишком быстро.       Локи вспоминает случайно, как Тор приезжает в главный центр впервые. Это случается, кажется, злую сотню лет назад, но на самом деле проходит лишь несколько месяцев. Тор приносит ему чай, и говорит с ним, и слушает его. Тор отвозит его в McDonald’s после. А ещё говорит, что Локи может спать с ним, если ему будут сниться кошмары, но не предлагает спать постоянно. Это просто случается. Все просто складывается вот так и спать подле него оказывается не так уж плохо. Локи привыкает к этому так же, как привыкает к нему, почти забывая о кошмарах. Или просто не помня их? Временами по утрам Тор просыпается помятым, но Локи не станет спрашивать у него об этом даже под страхом смерти. Он ничего не помнит, а ещё ничего не происходит и по утрам его одежда всегда находится на собственных местах. Тело не болит и не оповещает о нарушении личных границ среди сна.       Его тело будто бы просто привыкает тоже — к прикосновениям, к поцелуям, к этому приятному, покалывающему удовольствию и урчащим стонам Тора, которые он слышит временами, когда они занимаются сексом. Тору приятно тоже и его удовольствие не становится обещанием жестокости для Локи. Оно просто существует рядом и касаться его оказывается страшно, но все же хорошо. Чувствовать, как он подрагивает или вздыхает рядом с ним, слышать, как он вновь и вновь говорит, что все в порядке, что ему хорошо, когда Локи напряженно замедляется…       Вода наполняет ванну до нужного уровня и Локи с медленным, глубоким вдохом поднимается на ноги. Он делает то, что сделать ещё может — он закрывает кран. Затем задерживает руку на его поверхности, разочарованно качает головой. Отказ и согласие предполагает одно и то же — Тор же является Защитником. Тор может применить на нем свой феромон, Тор может успокоить его как тогда, среди новогодней ночи, а ещё Тор может его убить. И Локи слишком хорошо знает, что отказ от выбора всегда предполагает выбор тоже.       Он делает то, что может — вот что он делает. Наклонившись корпусом вперёд, позволяет собственной руке нырнуть в горячую воду, а после вытаскивает пробку из слива, жмурясь от подкатывающего рыдания. Это будет стоит ему всего среди того доверия, среди того языка фактов и среди этого поднебесья, в котором есть его спальня, что забывает о том, как чувствуется его сон в ней. Кратко, звучно булькнув, вода вздрагивает, а после устремляется к открытому сливу, забирая вместе с собой все листья сушеных трав и всю его боль. Другая уже ждёт за углом, она вот-вот должна вернуться с работы, и его выхолощенное эволюцией нутро уже празднует, пока сам Локи только дёргано зажимает себе рот ладонью и откладывает пробку на бортик ванной.       Вся вода исчезает, как и не было, не оставляя за собой ни единого следа.       А Тор так и не перезванивает и это, все это…       — Гребанное, блядское чистилище, — устало качнув головой, Локи трет лицо ладонью, пытаясь стереть с него уродливые изгиб беспомощных губ, а ещё шепчет. Сипло и обреченно. Быть может, после он сможет по крайней мере почувствовать радость от собственной правоты? После того, что случится этой ночью и будущим днем, а ещё случится в следующем за ним, после того, что сделает Тор — теперь это вызовет лишь сожаление. За всю отданную ему веру и за все те факты, в которые Локи вслушивался слишком пристально последние месяцы. Они не обманули его ни единожды. Но вряд ли могли сделать что-то против эволюционно заложенных инстинктов.       И необходимости использовать его возбуждение, чтобы просто не упустить идеально подходящего момента вседозволенности.       Вымыв ванну от следов коричневых вод напоследок, он забирает с собой тканевый мешок и мимоходом зашвыривает его куда-то назад, в угол полки гардеробной. Все нутро требует создать лучшую, идеальную обстановку, подменяя понятия и наделяя Тора теми привилегиями, которыми он не обладает. Наделяя ими, впрочем, любого альфу, который зайдёт в эту квартиру. И Локи, конечно же, потакает: он заглядывает в холодильник, он находит какое-то мясо, а ещё овощи. Он готовит ужин, облегчая ту беснующуюся часть собственных гормонов, что требует от него покладистости и мягкости во имя самой лучшей вязки и самого качественного зачатия. Он готовит, но все равно думает — о том, что Стивен скажет ему на следующей неделе, когда услышит трагичную историю будущих двух дней. Для того, чтобы оправдать Тора, ему просто не хватит непрофессионализма, только признает ли он свою ошибку?       Если нет, Локи определенно не будет ходить к нему больше. А если Тор начнёт спрашивать, просто расторгнет брачный контракт.       От всего происходящего разрушительный максимализм будущих планов возводится в абсолют — он потакает этому тоже. Готовит Тору ужин. Делает себе чай. Ещё притворяется, что не смотрит на время, но все равно роняет на столешницу мелкое блюдце из-под чайного пакетика, когда слышит, как закрывается входная дверь. Оно, конечно, не разбивается о столешницу во славу самой лучшей вязки и самого качественного зачатия, только его руки все равно дрожат слишком сильно.       За весь отказ прятаться где-то внутри квартиры.       И за все глубинное вето на любое сопротивление.       — Локи?! — Тор чувствует травяной, плотный среди всего пространства квартиры запах сразу же, а ещё зовёт его. Требовательно. Твердо. Взволнованно? Количество вопросов внутри его головы перепрыгивает верхнюю допустимую отметку и убегает куда-то за горизонт, оставляя его прямо так: среди кухни чужой территории и буквально выставленным напоказ. Быть может, ему повезет и Тор почувствует его течку не сразу, но ему не везет уже — Тор чувствует запах смеси трав.       Тор чувствует его и Тор его узнает.       Он вламывается в пространство гостиной быстрым, четким шагом, а тормозит резко. Локи успевает обернуться к нему ещё до этого, Локи успевает спрятать дрожащие руки, не успевая спрятать лица. Влажные от этих бесконечных слез глаза отзываются резью в уголках, рот растерянно приоткрывается. Он может объяснить, но, впрочем, все, что может — уже делает. И вся вода утекает в водосток. И времени не остается.       — Тор… — он говорит это, потому что ему необходимо хоть что-то сказать. На лице Тора ему видится смесь ужаса и злости, только успокаивать его сейчас бессмысленно вовсе. Локи не стал бы делать этого и раньше, но прямо здесь — он даже не в силах. Ни на то, чтобы придумать тупую ложь, ни на то, чтобы атаковать раньше. Первый, еле заметный болезненный спазм уже звучит где-то около поясницы, а ещё ему хочется принюхаться. Ощутить феромон альфы, разыскать его среди запаха трав и еле заметного аромата ужина. После подойти. После тронуть его и…       — Что ты сделал? — Тор сжимает руки в кулаки и бросает ему собственный вопрос, что ощущается подобно пощечине. Локи не собирается вздрагивать, просто цепляясь пальцами за край столешницы где-то за собственной спиной. Ему стоило точно выпить больше успокоительного, ему стоило вообще к чертям не заключать никакого брачного договора, а ещё ему определено стоило не рождаться. Никогда, никогда, никогда и… Он, замерший и окаменевший, видит крик за секунды до того, как тот звучит. Тор напрягается. Тор дергается, а ещё сжимает руки в кулаки крепче. И рявкает требовательно: — Что ты сделал, черт тебя подери?!       Он точно знает этот запах. Либо же ему просто режет рецепторы так же, как самому Локи режет глаза — вымирание, вымирание, вымирание и ни единой эволюционной ошибки. Необходимость вязки. Ее уместность. И ее тотальное нежелание смотреть на весь тот мир альф, созданный для альф. Локи приоткрывает рот, делает вдох носом, а ещё держится. Среди всей дрожи собственных коленей и среди всего ужаса прятаться больше не получается. Он смотрит Тору прямо в глаза, пытаясь хотя бы не выглядеть беспомощно, но точно знает — он выглядит именно так.       Он выглядит только так, как говорит:       — Ничего… Я ничего не сделал, я… — продолжить не получается, потому что Тор вздрагивает. Он переступает с ноги на ногу, будто пытаясь устоять от того облегчения, которое накидывается на него. Оно читается в его глазах, в расслабляющемся лице и в кулаках, что разжимаются. Тор волнуется за него и заботится о нем, но это не хранит в себе смысла и Локи хочется взвыть. Просто умереть прямо здесь и сейчас, до того, как это начнётся, до того, как это обретет свой конец. Просто рассыпаться. Просто развеяться пеплом по ветру. Тор поднимает ладонь к лицу, лицо же поднимает к потолку. Он трет переносицу, вздыхает, чуть морщась от запаха, но точно не от феромона. Феромон Локи ему вроде как нравится, вот что Локи знает о нем. Ещё ему нравятся его машины, его поднебесье, его работа, и он очень любит своих родителей. Непутевого, сомнительного Фандрала любит тоже.       Но ничто из этого не несёт Локи добра. Тор говорит:       — Я забыл перезвонить тебе, — а после вновь смотрит на него. Он добавляет: — Когда это началось? — а после делает шаг. Он просто делает шаг и этого слишком много, чтобы устоять или удержаться. Локи дергается, инстинктивно вжимаясь в столешницу и придавливая себе пальцы поясницей, пока все, что есть внутри, уже реагирует. Он не чувствует феромона Тора обонянием, но чувствует его кожей и та покрывается мурашками. От всего неосуществимого удовольствия, которое с ними не случится. От всего обещания яркого оргазма, который скроет за собой всю жестокую боль. Шага Тор не довершает. Просто замирает посередине с зависшей в воздухе ладонью. В оглушающем молчании и посреди всего смрада травяной смеси они смотрят друг на друга несколько секунд. И Тор просто отступает назад. Поднимает обе руки, показывая ладони. Локи не верит ему и не поверит уже никогда, только набрать каких-либо слов у него так и не получается. Сердце загнанно бьется в груди, разрывая его на жестокие половинки навязанной гормонами похоти и рационального ужаса, затапливающего сознание. Тор набирает свои слова сам, не спрашивая разрешения. Тор говорит: — Я вернусь через десять минут.       Развернувшись на пятках, он сдергивает руки вниз и просто уходит из квартиры прочь, не оборачиваясь.       Не пытаясь даже прибить его к полу приказом — никуда не бежать, никуда не уходить и оставаться на месте. ~~~       Тор возвращается через восемь с половиной минут и Локи точно не засекает, но его взгляд сам собой дергается в сторону настенных часов, когда хлопает входная дверь. Смотреть на них, в глухой тишине вслушиваться в бег секундной стрелки — он проводит так две минуты, прежде чем чувствует, что все ещё может дышать. Тор уже ушел, и это хорошо, это лучше чего-либо другого, но Тор же вернётся… Локи остается без приказа, потому что на самом деле не нуждается ни в едином, а ещё потому что Тор говорит языком фактов. Локи отказывается бежать, потому что уже поздно. В паху скручивает первый спазм, взгляд тоскливо тянется в сторону прихожей, пока его голова заполняется взволнованными, отвратительными вопросами.       Он навредил альфе? Он обидел его? Он причинил ему неудобство? Эволюция равняет всех, подгоняя под единый уровень преклонения и обожания, и это худшее дерьмо из всего, что есть в его жизни. Это омерзительно. В этом нет никакой свободы. И Локи точно знает, что есть омеги, которым нравится это. Есть даже те из них, кого не пиздят до кровавых соплей за закрытыми дверьми. И им нравится это так сильно: прислуживать своему альфе, заботится о нем, заниматься бытом и обеспечивать уют в доме, а ещё убирать карьерную лестницу в кладовку, забывая о ней напрочь. Они определенно имеют на это право, Локи же не имеет ни единого, чтобы их осуждать, но то, как сильно он ненавидит это — всем собственным сердцем, каждой каплей собственного сознания. Эволюция равняет его с другими каждую течку, потому что ей плевать, общественный строй подбивает клинья и навязывает.       Он — проблема; если не желает радоваться собственной жизни и гордиться ею во всех ее проявлениях.       Если он стремится к работе, к личностному росту, ко всему тому, что есть в жизни любого омеги помимо альфы, он точно сломанный и у него точно проблемы с головой. И течка все расставляет по своим местам — вот как они говорят, пытаясь выдать эту нелепость за аргумент. Все, для чего существует его организм — вынашивать потомство и продолжать род альфы. Быть тенью. Быть на вторых ролях и мило улыбаться, прикрывая рот во время смеха. Быть покладистым, послушным, ведомым… Быть гребанным куском мяса и ждать, пока не найдется тот, кто выберет его, снимет его с крюка, вытащит из холодильника и заберёт к себе домой. Ведь эволюция не может ошибаться — вот как они говорят, не желая мыслить о том, что мир меняется, мир возвращается к тем важным, необходимым истокам, в которых никогда вовсе не был.       Равенство. Уважение. Партнёрство.       В сторону прихожей он так и не смотрит. С ощутимым внутренним скулежом и чувством вины, которое вовсе ему не принадлежит, он убеждается, что оброненное на столешницу блюдце не треснуло, а после делает себе чай. Подвисает ещё минуты на три, отупело макая пакетик вновь и вновь в кипяток. Пока все его нутро желает быть самым удобным и самым лучшим омегой для этого альфы, Локи думает лишь о том, куда Тор уходит и что будет, когда он вернётся. Ему хочется выпить ещё одну таблетку успокоительного, но у него не получается. Мысли путаются, не позволяя ему этого и прекрасно помня — в прошлый раз Тор разозлился, когда он выпил слишком много успокоительного.       И Тор был альфой. Разве же могло быть в жизни омеги что-либо важнее его и его самочувствия?       Да. Что угодно. Любое дело, любая вещь, любое занятие и сама жизнь — вот поэтому Regeneratio собиралось оставаться в списках нежелательных для общественности организаций на ближайшие пару веков. То, что они делали, то, как они учили омег жизни, настоящей жизни, не замыкающейся на едином слове ублюдка, который просто когда-то выиграл в генетической лотерее… Альфы ненавидели их за это. Каждый из тех, чья исключительность строилась сугубо на том, чтобы видеть и чувствовать на себе восхищенный омежий взгляд. Каждый из тех, чье эго готово было упиваться властью на омегой.       Ещё их ненавидели омеги. За их постулаты, за все рекламные баннеры, за всю повестку равноправия — замкнутым и пойманным в ловушку жизни во второй, фоновой роли омегам не нравилось это, потому что они не собирались признавать, что ошиблись. То ли выбрали не того альфу, то ли выбрали не ту жизнь, то ли просто потеряли возможность для выбора в какой-то момент. Это признание превратило бы их мелкий, вроде ровно стоящий мирок в руины и разбираться с этим… Они были слишком трусливы для чего-то подобного.       Но были и другие. Сотни, тысячи других альф, омег и бет, которые были благодарны им за их существование. В особенности те омеги, кому нужна была помощь, те, кто был счастлив в браке и просто желал разобраться, почему все меньше вещей приносит им радость… Локи никогда и никому не собирался рассказывать, как его сердце каждый раз сжималось в болезненном облегчении, когда он слышал эти истории в стенах собственных центров. Омеги, рассказывающие о собственных крепких отношениях и о собственных альфах, которые были рады их групповой терапии, их новым увлечениям или их желанию все-таки доучиться, а после устроиться на работу — они были столь нежными, столь счастливыми и Локи никогда не был одним из тех, кто уважал бы альф попусту или за красивые глаза, но это всегда вызывало в нем уважение.       Все те альфы, точно существующие, что прекрасно помнили — у них нет власти на чужой жизнью или личностью. Те альфы, что в этой власти никогда не нуждались.       Он так и не выпивает успокоительное, но делает себе чай. Он возвращается в собственную спальню, надевает черную толстовку с капюшоном поверх бельевого топа, а ещё вытаскивает из недр верхней полки ошейник и спускает его на полку пониже — чтобы просто иметь возможно схватить его на бегу, если это случится. Когда это случится и когда ему придется бежать. Подавив желание подобрать волосы, — ещё одно и очередное желание, что ему не принадлежит прямо сейчас, — он выбирает среди всех книг, стоящих в стеллаже, томик с надписью «Джейн Эйр» на французском и тратит десяток секунд на то, чтобы выгладить шершавый, позолоченный корешок. А после он возвращается в гостиную.       Потому что Тор не приказывает оставаться на месте, а ещё потому что это не вопрос принципа, но будто бы именно он.       Или просто доверие?       Только если слепая вера в собственное бессмертие. Забрав с собой чай, Локи усаживается на ближнем к окну конце дивана, подгибает под себя ноги. И открывает книгу где-то на середине, почти секунда в секунду с тем, как входная дверь открывается вновь. Щелчок замка заставляет его подобраться, но отнюдь не так, как он подбирается мгновением позже — Тор закрывает дверь на ключ. И он, конечно же, делает так всегда, это происходит буквально в каждом дне из всех прошедших месяцев, но прямо сейчас у Локи все холодно сжимается. Где-то у затылка, а ещё в кистях рук. Голые лодыжки нервно подтягиваются ближе к телу. В этот раз Тор уже не врывается в гостиную. Глядя в строчки книги и не видя их вовсе, Локи слышит, как он снимает куртку, а ещё слышит, как он разувается. В горле пересыхает, но у него не получается — потянуться к журнальному столику за кружкой и выдать себя единым глотком чая.       У него не получается ничего больше. И все, что он может — слишком быстро утекает в слив в ванной, не оставляя за собой ни единого следа.       — Я купил подавители, — переступая порог прихожей, Тор направляется к обеденному столу. Он не поворачивает к нему головы. Он не смотрит на него. И он не приближается. Со стуком на поверхность стало опускается что-то, Локи же медлит, прежде чем поворачивает голову. Все то, что ему не принадлежит, но находится внутри него прямо сейчас, уязвлено сжимается от омерзительного ощущения — этому альфе не нравится его запах. Этому альфе он причиняет неудобство и вред. Но ведь он может постараться, он ещё может доказать ему, что способен быть лучшим омегой для него?       Медленно, кратко сглотнув все рациональное омерзение к себе самому, Локи все же тянется к журнальному столику за кружкой. Ещё поворачивает голову. Вглядываться не приходится, чтобы увидеть — смазка, упаковка подавителей и другая, со специальными презервативами для вязки. Тор уходит в аптеку, потому что вот каким человеком он является, но все же он не понимает и вряд ли сможет понять. Вряд ли захочет разобраться в этом настолько, чтобы понимать, какого быть в его, Локи, шкуре или просто быть им.       — Зря. Только если ты не купил их для того, чтобы посмотреть, как я блюю ими, — его интонация выдерживает столько спокойствия и холодности, сколько может, губы же вздрагивают — та милая улыбка, в которой они желают растянуться, ему не принадлежит. Она принадлежит эволюции, общественному строю, уничтожающему всех, кто смеет подать голос, а ещё его гормонам. Она омерзительна и она же жестока, но, к счастью, Тору не удается увидеть, как она вздрагивает у Локи на лице. Тор к нему даже не оборачивается. Он успевает найти пульт управление вентиляцией и увеличить тягу, он успевает найти себе кружку… Локи знает ее. Локи видит ее нежно-розовый, переливающийся монохромом этого цвета бок, а ещё точно помнит всю бесконечную вязь еле различимой, светло-фиолетовой надписи, что запирает внешнюю часть кружки в сеть.       «protect your peace»       Вот что значится на ней и Тор вряд ли видит, Тор выглядит чрезвычайно собранным, деятельным и занятым, когда наливает в нее воду, когда со стуком ставит ее на обеденный стол. Он подхватывает упаковку с подавителем, Локи же не собирается спрашивать ничего к чертям собачьим, и все равно получает свой ответ. Звучит:       — Я не сказал, что купил подавители тебе, — а после он просто выдавливает таблетку на ладонь и закидывает ее в рот. Он запивает ее несколькими большими глотками. Он же — оставляет Локи в растерянности и с открытым от непонимания ртом. И вообще не помнит, когда в последний раз слышал или обсуждал с кем-то альф, сидящих на подавителях. Или просто подавители для альф. Или просто… Что-то подобное? Расстегнув полы собственного пиджака, Тор ставит пустую кружку на столешницу, а после стягивает его. Расстёгивает пару пуговиц воротника рубашки. До того, как он успевает поднять к омеге собственный взгляд и почти грозно упирается ладонями в стол, тот говорит:       — Я не просил об этом, — твердо настолько, насколько это возможно, и без страха — вовсе не получается. Локи чувствует его поверх собственных зрачков, а ещё чувствует, как что-то внутри замыкает. Тор собственным существованием приводит в растерянность всю ебанную, вживленную в него эволюцию и Локи бы рассмеялся, но просто не может. Он действительно не просил и он никогда не бы не смог попросить о чем-то подобном.       Пожалуйста, не обижай меня.       Пожалуйста, не причиняй мне боль.       Этими руками ты дарил мне цветы, неужели ими же ты собираешься убить меня?       Тор выглядит злым, а ещё выглядит взволнованным. Он опирается на стол руками, будто вот-вот сорвётся, но оглядывает его всего, засевшего на диване так же, как и обычно. С чуть большей толикой напряжения разве что. Локи силится понять, но не понимает совершенно. Тору ведь нравится его феромон, не так ли? И Тор покупает подавители. Они не помогут ему, потому что он все ещё Защитник, но сработают достаточно, чтобы приглушить весь настойчивый запах течки. Спрашивать у него о том, для чего он делает это, Локи не собирается никогда. Общее количество произносимых вещей сужается под натиском ожидания, и ужаса, и унижения, что ждёт его вот-вот. Внутри уже жалит накатывающим возбуждением, а ещё болью — она требует исполнить свой долг перед эволюцией, обществом и всеми мертвыми богами. И в том требовании ей чрезвычайно насрать.       Локи просто хочет этого, потому что обязан хотеть, и ничего другого существовать просто не может.       Тор говорит:       — Меня привлекает твой феромон. У тебя — течка. И последнее, что мне нужно… Последнее, что нужно нам обоим — это лишиться минимального контроля над этой ситуацией, — глядя ему прямо в глаза, Тор вдыхает поглубже, чтобы успокоиться. Конечно же, морщится еле заметно, потому что запах трав не выветрился и не выветрится ещё долго, как минимум, до середины ночи. Но в какой-то момент его перебьет другой — Локи знает, что это случится, не имея возможности просто отвести глаза или встать и уйти. То, как Тор продолжает говорить языком фактов, кажется разбивает ему сердце, а ещё вызывается желание беспомощно разрыдаться. Поверить ему хочется слишком сильно после всего, что было между ними в последние месяцы, но поверить ему значит умереть. Даже если не физически, даже если просто ментально… Скривив губы чуть скептично среди всего собственного раздражения, Тор добавляет: — Так что будь добр, засунь все свои любезности себе в задницу. Дорогой.       То звучит жестко и вряд ли походит на все колкости, которыми они умеют обмениваться столь хорошо, но все равно одергивает его. Возвращает его из полной романтизации и возбуждения дымки в ту самую реальность, где есть все самое важное — понятность, прозрачность и, кажется, было ещё что-то третье. Локи не помнит. Локи смотрит на Тора в упор, впиваясь пальцами в края книги. Ещё немного усилий и он точно сможет надорвать пару страниц, но мысль не желает касаться этого будущего. Она глядит на Тора вместе с ним среди шума вентиляционной тяги и замершего в непонимании нутра. Что с этим альфой не так? Почему он соглашается с привлекательностью его феромона и все равно выпивает таблетку, что позволит ему этот феромон не чувствовать? Он отказывается добровольно, а ещё соглашается, и Локи просто мелко, облегченно выдыхает. Пусть лучше его нутро мечется среди этих ощущений, чем давит на него чувством вины или требует мило улыбнуться.       Пусть лучше будет так, потому что это позволяет ему помыслить — Тор выглядит так, будто они все ещё команда. Они партнеры. У них есть бизнес, который не принесёт им богатства, а ещё них есть договоренность. Обязательства. Права. И эта течка будто ничем не отличается от очередного светского вечера или поездки в особняк родителей Тора. Здесь просто не нужно притворяться.       Но можно ли здесь выжить?       — Ты принял ванну? — Тор не делает ни единого движения и задаёт тот вопрос, ответ на который уже будто бы является очевидным. Но точно им не является, потому что в квартире все же не пахнет — смердит запахом трав. Локи хочет притвориться, что этого нет, и обвинить Тора в тупости, чтобы только не отвечать на его вопрос и не объясняться. Это было единственным, что он мог сделать, и он не сделал это. На что он рассчитывал? Смерть, смерть, смерть и унижение с мелким, неощутимым проблеском надежды, что твердо стоит на всем предыдущем позитивном опыте. Там Тор целует его и прикасается к нему — это не больно. Там Тор стонет куда-то ему в шею, вылизывает его горло, не пытаясь укусить — это приятно.       Локи мог бы согласиться на это вновь и так же, как согласился в прошлую субботу, так же, как согласился утром четверга, но — не так, как сейчас. Не принудительно. Не с этим возбуждением, что большей своей частью ему не принадлежало. Оно было чуждым и омерзительным, потому что пока все его нутро хотелось поднять с дивана и подойти к Тору, он сам хотел только заскулить, а лучше бы зарыдать так громко и сильно, чтобы просто рассыпаться. На пепел или атомы. На все те мелкие частички, которые уже невозможно будет собрать вместе, чтобы вернуть его к жизни и вынудить его проходить через это вновь и вновь, каждые полгода. И стоило бы радоваться, стоило бы благодарить подобранные Питером подавители, что это не происходило с ним каждые три месяца, но во всем этом не было ничего из того, за что Локи мог бы быть искренне благодарен.       Он просто хотел, чтобы это закончилось, не начинаясь. И он не мог ничего больше.       — Я… — любое признание обличит слабость, Тор же смотрит в упор и не отворачивается. Он ждёт. Он нуждается в понимании ситуации, он нуждается в знании о том, что происходит. Потому что он собирается разобраться с этим вместе с ним? Как команда. Как партнеры. Понятно, прозрачно и уважительно. Он просто не желает чувствовать себя виноватым после, но Локи не может отвесить себе отрезвляющую пощёчину этой мыслью. Потому что Тор смотрит с твердостью, но и с волнением. Он хочет просто позаботиться о нем, позаботиться о них обоих, и это определенно не является тем, что может помочь Локи говорить. Но он говорит все равно, не желая дожидаться нового вопроса или попытки Тор подойти, чтобы успокоить его: — Я собирался. И я не смог…       Он был так близок. Он набрал ванну. Он видел, как вода окрасилась в коричневый цвет. Он чувствовал, как усилился запах трав. Все, что ему было нужно, это раздеться, а после лечь в воду и выдержать — боль, боль, боль. Но что если Тор действительно не стал бы бить его? Что если согласился бы попробовать пережить эту течку вместе с ним? Каждый выбор априори имел последствия и Локи ожидал их с тревожно замершим сердцем. Локи знал, что они настигнут его.       Тор же — просто кивнул. Но не выдохнул. Сказал:       — Хорошо, — а после спросил: — Ты принял успокоительное? — и, вероятно, к этому моменту их взаимодействия он уже знал Локи достаточно, чтобы спрашивать о чем-то подобном. Он был тем, кто отдал Локи собственное милосердие. Он был тем, кто тепло обнимал его в ночи, не пытаясь воспользоваться всей его бесконечной уязвимостью. Помедлив, Локи сглотнул и крепче обхватил ручку кружки, только сейчас чувствуя, как жжется горячее днище, соприкасающееся с его бедром поверх ткани спортивных штанов. Приподняв его и немного сдвинув выше по ноге, он вначале кивнул. Следом произнёс почти даже твердо:       — Одну таблетку… Днем, — и этого точно было недостаточно. Этого вряд ли могло быть достаточно для него в преддверии всех будущих двух суток, но выпить больше у него не получилось. И то, что Тор желал знать об этом больше, знать об этом все, было чем-то слишком большим, чтобы Локи мог уместить это в себе или сжиться с этим, потому что ему в ответ прозвучало:       — И? — без уговоров и без патетики слов о том, что так нельзя и нужно как-то по-другому. Ещё без обвинений в том, что он не заботится о самочувствии Тора. Без любых обвинений вовсе. Краткий союз, вопросительная интонация и всё ещё прямой взгляд. Где-то у Тора за спиной на плите все ещё стоял горячий ужин. У него был долгий, тяжелый день и Локи не знал вовсе, как ему отблагодарить всех мертвых богов за собственное растерянное нутро, которое не пыталось прямо сейчас обвинить его в том, что он вредить альфе, тратит время альфы и вообще делает что угодно вместо того, чтобы альфу ублажить.       Тор не пытался обвинить его тоже. Тор просто ждал, когда он ответит. И Локи произнёс, еле удержавшись от того, чтобы интонация не вздрогнула:       — И все.       А после это просто случилось. Он увидел, как Тор кивнул. Он услышал, как Тор произнёс:       — Хорошо, — и выдохнул. Линия его плеч под тканью рубашки расслабилась, голова качнулась, почти сразу опустившись вниз. Его потянуло вперёд и он оперся локтями на столешницу, тут же зарылся пальцами в волосы. То его бормотание, облегченное, успокаивающееся, точно собиралось звучать у Локи в ушах ещё несколько будущих часов: — Хорошо, хорошо, хорошо… — для Тора было важно это. Он сам. И состояние Локи. Для него был важен порядок, для него важна была лаконичная, адекватная правильность происходящего, а ещё он не желал — подменять понятия. И все ещё продолжал отделять каждое «собираюсь» от каждого «хочу». Стивен называл его другим, Локи же прямо сейчас очень хотелось назвать его придурком, а ещё врезать ему среди всей собственной, бьющейся внутри беспомощности. Но все, что он мог, это медленно, глубоко вдохнуть. После выдохнуть. И не рыдать. Все только начиналось и ему нужно было продержаться хотя бы немного, ещё хотя бы час-другой просто не выглядеть жалким напротив всего этого и прямо у Тора на глазах. Это явно было невыполнимой задачей, потому что с задержкой в десятки секунд и тяжелым вдохом Тор поднял к нему голову вновь. Сплел пальцы друг с другом, нашел его взглядом. Локи отказывался учитывать мелкие, дрожащие ноты в его интонации, когда он сказал: — Ты согласен провести со мной эту течку?       «Ты хочешь этого» или «ты собираешь сделать это». Тор мог сказать что-то подобное, Тор мог сказать вообще что угодно и что угодно мог сделать. Но Тор знал, — реально или интуитивно, — что здесь нет ничего из этого. Желание или необходимость осуществить действие во избежание чего-то худшего, все это осталось где-то за дверью сегодняшнего утра и той таблетки подавителя, которую Локи выблевал в раковину. Что-то более настоящее. Что-то слишком трудное и страшное, но по крайней мере достаточно честное, чтобы вновь и вновь говорить: он помнит стоп-слово, если что-то пойдет не так, он скажет об этом, он знает и чувствует, что Тор дает ему пространство для свободы и действий, а ещё не обязывает. И временами ему даже удается почувствовать — как удовольствия становится больше, чем страха.       Временами он думает о том, что мог бы предложить что-нибудь сам? Когда-нибудь в будущем, но вряд ли после сегодняшнего. Чтобы не случилось, все точно сломается. И сотни побочных факторов будут нести за это ответственность, Тор же по итогу либо обвинит его, либо оправдается. Он альфа и в мире, созданном для него, он имеет все эти омерзительные привилегии прятать собственное удостоверение насильника в самый дальний угол шкафа.       Но все же он спрашивает — Локи согласен или Локи отказывается. И этот вопрос звучит, как необходимость составить план на любую из двух возможных ситуаций, а ещё составить несколько запасных. И этот вопрос звучит так, будто бы Тор все прекрасно понимает, но все ещё не пытается хватануть его за горло собственной ладонью и удержать. Он глядит прямо на него поверх собственных сплетенных пальцев и от всего его напряжения не остается и единого следа, но в глазах все равно плещется волнение и мягкость. Осторожность. Полный отказ приближаться.       Локи чувствует, как его глаза наполняются слезами, но только твердо поднимает голову ровнее. Он не станет унижаться. Он не позволит себе согласиться и сломаться под натиском всей гребанной эволюции, которой плевать, под давлением всего общественного строя, который жаждет, чтобы он был удобным, и под всеми несуществующим аргументом за необходимость именно этого. Покладистости, послушности, замкнутости в маленьком мирке подле своего альфы и без права голоса. Ему это, блять, не подходит.       И пока он будет жив, он будет биться за это столько, сколько потребуется.       — Поклянись… — интонация дрожит вместе с нижней челюстью и еле дает ему выдавить из себя единой слово. Так не получится точно, и потому Локи делает вдох, Локи поджимает губы, напряженно вжимая язык в верхнее небо. Его пальцы стискивают ручку кружки, а ещё слышится краткий треск — он все же надрывает страницы книги хваткой другой руки. Но взгляда не отводит. И жестко, требовательно произносит, чувствуя, как слезы стекают по щекам: — Поклянись мне, что не посмеешь причинить мне вреда.       Он не выдерживает и десятка минут в своих надеждах, во всех своих попытках отсрочить момент собственного унизительного падения. Воздуха не хватает, в глазах режет вновь и ему точно нужно умыться, ему точно нужно выпить воды, а ещё ему нужно успокоиться. Быть милым и не забыть расспросить альфу о его желаниях? Локи смотрит лишь Тору в глаза, видя, как тот медленно, глубоко вдыхает. Уже приоткрывает губы, хмурясь в беспомощной надежде…       Убедить его? Локи не нужно это. Локи не нуждается в бесконечных словах о чести и заверениях в том, что Тор не сорвётся. Локи не нуждается в оправданиях, в громких и высокопарных речах, а ещё требует, но точно знает — он не посмеет обвинить Тора после, что тот не сдержал собственной клятвы. Это просто формальность, просто иллюзия, которая необходима ему слишком сильно, чтобы он мог не попросить о ней.       Притвориться, что все будет хорошо, до того, как оно начнётся и превратиться в ад.       Притвориться так же, как они притворяются постоянно, ведь они супруги, черт побери! У них брак, они помолвлены и они носят обручальные кольца. И они врут всем и каждому, как они счастливы, чтобы все эти люди просто отъебались от них хотя бы ненадолго со своими требованиями, со своими наставлениями, со своим желанием превратить их жизнь в ад ради лживого блага. Они спасаются вместе и друг подле друга, вот что они делают с момента, как брачный контракт оказывается заключён. А ещё они находят общий язык. Они вроде как становятся друзьями или же им просто остается не столь много до этой отметки.       Локи смотрит лишь Тору в глаза и, кажется, тот понимает. Он прикрывает рот. Он распрямляется, медленно прочесывая волосы пальцами. Все, что есть в нем, и все, что ценно для него — Локи слишком случайно и не намеренно мыслит о том, что это может быть сломано этой ночью тоже. Но вместо того, чтобы выдать ему сотни заверений, вместо того, чтобы выгнать его прочь и оставить его разбираться с этим самостоятельно, Тор просто и твердо кивает. А после говорит единое:       — Клянусь.       И Локи закрывает глаза, напрягаясь так сильно, как только может. Чтобы громко и больно не взвыть уже по-настоящему. ~~~       — Подождать тебя?       Тор тратит два часа тридцать шесть минут на то, чтобы принять душ, переодеться и поужинать. Тор вымывает за собой посуду, Тор делает себе чай и даже приносит чай ему — Локи притворяется, что не замечает его, пока Тор не уходит достаточно далеко от дивана. И, конечно же, не следит за ним. Он вообще-то читает.       Каждые семнадцать минут почти в панике понимая — он кажется нахуй забыл французский среди всего этого ужаса и напряжение.       Это точно не правда, потому что ему удается мысленно переводить слова, ему удается складывать их в предложения, но все равно так и не получается прочесть хотя бы два десятка страниц. Ещё он определено не следит за Тором. Он просто слушает. Бытовой негромкий шум создаваемый им в ванной или в зоне кухни. Его созвон с Фандралом по каким-то рабочим вопросам. Его вопрос Фандралу о том, не один ли он сейчас… Фандрал точно с Бальдром и Локи не приходится гадать об этом даже минуты, потому что следом за ответом Фандрала, Тор говорит:       — Хорошо, я не буду говорить об этом Локи, — и это звучит спокойно, и это же оставляет Локи сотни причин для волнения — ни единая не реализует себя. Тревога за Бальдра, тревога о настоящем и будущем, все, что важно для него, и ещё немного больше — оно отходит второй план, оставляя в центре лишь альфу. Его запах. Его желания. Его потребности. Все те бытовые шумы, что он создает.       Локи вслушивается в них, но кружку чая не принимает, когда Тор ставит ее перед ним полтора часа спустя с начала отсчета. К тому моменту весь травяной смрад почти развеивается и не чувствовать уже не получается: это территория альфы. Здесь его феромон, здесь его власть и здесь чрезвычайно безопасно, если быть хорошим и послушным, но правда в том, что — нет. Локи мыслит о ней, Локи пытается мыслить рационально и твердо, но переубедить себя больше не пытается вовсе. Он просто читает и просто слушает. Как Тор ужинает, как кипит чайник, как он перебирает какую-то почту, притащив ноутбук то ли из спальни, то ли из кабинета. Он точно может сделать это там, но он приходит в кухню, и Локи искренне не понимает, чувствует ли он благодарность за это или просто пытается вспомнить, как много пуль осталось в магазине того пистолета, который он прятал под журнальным столиком.       Тор определенно злит. Не ту его часть, которая выкручивает ему все внутренности таза с каждой минутой все жестче, а ещё не ту, которая чуть ли слюной ни плюется, стоит ему почувствовать мелкую ноту феромона альфы — Тор злит все равно. Собственным присутствием. Собственными словами. Собственными действиями. Он понятен и прозрачен, но здесь, именно в этой дерьмовой ситуации, их ещё не было и Локи определенно точно не знает, чего ожидать.       Он может быть сколько угодно благодарен за выпитые Тором подавители или принесенный чай. Он может сколько угодно мыслить позитивным опытом прошлого. Но необходимость защититься от него возводится в абсолют прямо пропорционально желанию поднять с дивана и подойти к нему. Поцеловать его… Прижать ладонь к его члену… А после опуститься на колени и…       — Локи? — Тор зовёт его вновь, звуком собственного голоса напоминая, что уже задал какой-то вопрос, и Локи просто смаргивает омерзительное, лживое наваждение. Он поднимает голову медленно, давая себе время хотя бы попытаться вспомнить, что Тор спрашивал. Он переводит к нему собственный взгляд.       Тор стоит, привалившись плечом к арке, ведущей в коридор, и мягко, осторожно улыбается ему своей обыденно-красивой улыбкой. Он уже успел переодеться и это удивляет, даже не смотря на то, что Локи слышит, как это происходит. Тор тратит два часа тридцать шесть минут на то, чтобы вымыться, переодеться, поужинать, созвониться с Фандралом, а ещё разобраться какую-то рабочую почту. Может он делает что-то другое, но точно приносит ноутбук в кухню. Локи слышит это и Локи помнит вопрос. Локи говорит:       — Я приду позже. Хочу почитать ещё… И сходить покурить, — настолько спокойно и обычно, насколько это возможно, вот как звучит его голос. Он держит взгляд на лице Тора, не опуская его ни к серым домашним штанам, ни к белой футболке. Он кратко качает головой, выдавая то самое объяснение, которое не станет произносить.       Он просто не может. Пойти с ним. Лечь с ним. Раздеться для него? Тошнотворное омерзение сливается в болью, которая уже вынуждает и требует — ему нужен альфа. И он может отдать все, что будет необходимо, чтобы получить его.       Он может отдать за это все, что у него есть…       — Хорошо. Если что я буду у себя, — Тор кивает и не настаивает, а ещё весь вечер держится поодаль, кроме того момента, в котором приносит ему чай. Локи не просит его, но его кружка просто пустеет. И Тор замечает, потому что все ещё всматривается. И Тор делает чай ему тоже.       «protect your peace»       Вот что говорит Локи принесенная Тором кружка и это точно чья-то злая насмешка. Она сама, тот феромон, что неуловимо оседает на ее боках и ручке там, где Тор касается их. Из-за того, что он выпивает подавители, от него почти не пахнет теперь, а Локи скучает по его феромону, но это переживание принадлежит не ему так же, как и почти все остальные. Не сейчас. Не принудительно. Не среди этой эволюционной, жестокой нужды, от которой спасение — лишь боль. Либо вязка.       Без выбора.       Без свободы.       Обезличенный секс, стоимость за который варьируется в зависимости от того, кто назначает цену, но всегда зашкаливает в собственных значениях. Тор покупает презервативы и смазку. И помимо прочего Локи не знает, понадобится ли им последняя. Это его первая чертова течка, которую он отказывается прерывать, и он просто не знает. Он пьет чай, потому что во всех прочитанных по работе статьях всегда говорится о частом обезвоживании. И он точно не ждёт, пока боль станет невыносимой — он просто не может подняться с дивана и дойти до аптечки. Присутствие Тора парализует, лишая агонии, появляющейся в случае его отсутствия. Ловушка просто захлопывается…       Будто бы не она — Локи не замечает вовсе, как Тор покидает порог коридора и уходит к себе. Щелчок, с которым закрывается дверь его спальни, заставляет вздрогнуть. Резко сморгнуть. И осмотреться. У него не получается сосредоточиться ни на чем, но пространство очищается от единой важной, издающие негромкие бытовые шумы фигуры. Долго продержаться без его присутствия Локи не сможет точно. Но идти за ним — у него не получится.       Закрыв книгу бесшумно, Локи стягивает затекшие ноги с дивана и кое-как перебирает пальцами по поверхности пола. Он откладывает книгу на журнальный столик. Он медленно, осторожно поднимается. Засидевшееся тело болит уже час как, но сейчас отзывается ещё и колющей агонией лишенных крови сосудов. Он спотыкается трижды, пока прихрамывая идет до обеденного стола. Лишь морщится раздраженно. И мысленно накладывает вето — он не станет пить тот чай, который Тор приносит ему. Он не станет потворствовать всему этому дерьму столько, сколько сможет.       Пускай потворствует уже.       Таблетка обезболивающего оказывается в аптечке вместе со всеми остальными, что есть в блистере. Локи хочется выпить три сразу, будто количество ускорит действие, но он сосредотачивается на одной во имя спасения хотя бы собственной печени, если не себя самого. Среди всей той кухонной зоны, в которой Тором пахнет много сильнее, он находит себе чистую кружку, он наливает в нее воды и он выпивает таблетку. Расслабиться не получается. Слух дрожит на единой волне любого шума, что может прозвучать с порога чужой спальни.       Он порадует его возвращением Тора.       Он низвергнет его в пучину ужаса ровно по этой же причине.       Локи просто выпивает обезболивающее, а после направляется в прихожую. Он надевает свою куртку, еле поборов желание озлобленно и в омерзении ударить себя по руке, когда та первым делом тянется к куртке Тора. Он находит в кармане пачку сигарет, зажигалку, а еще находит собственную обувь. Ещё заключая брачный контракт, он предполагает, что это случится с ним, но определенно не так — красться на цыпочках по коридору чужой квартиры, чтобы выйти покурить, а после вернуться.       Не ради того, чтобы спастись.       Не ради того, чтобы сбежать и больше не возвращаться.       Он ожидает от Тора привычного и чудовищного и он же предполагает — однажды этот альфа буквально выживет его из брачного контракта. Когда насилие станет невозможным в собственной мощи, когда терпеть даже во имя собственного спасения от Лаувейя станет просто нереально… Локи ожидает этого, получая от реальности еще большую кучу дерьма, только теперь она завернута в подарочную упаковку. Вот как это ощущается в моменте. А еще смердит.       Но пахнет — феромоном Тора.       У спальни запах плотнеет особенно, и Локи прикладывает физическое усилие, чтобы пройти мимо. Закрывает нос и рот рукавом теплой куртки. Не то чтобы это помогает не чувствовать чужое присутствие кожей, но ему удается добраться до лестницы. Ему удается бесшумно обуться, подняться по ней, открыть люк в потолке и даже без грохота. Тор знает, что он собирался сходить покурить, и Тор не станет бежать за ним следом, но чем больше часов проходит, тем больше именно это ощущается правдой.       Вопреки всему, что Тор делает, и вопреки всему, что говорит.       Локи слышит его, правда. Локи смотрит на него. Локи вслушивается в его движения. И каждое новое переживание просеивает собственным сознанием. Только легче вовсе не становится. Уже поднявшись из люка в будку, он останавливается и медленно, глубоко вдыхает. Здесь пахнет зимней свежестью почти так же отчетливо, как снаружи, но его руки замираю, отказываясь вводить код, открывать дверь, уходить и… Оставлять альфу. Бросать его. Расстраивать его. Причинять ему неудобство.       Потому что этот чертов альфа приносит ему чертов чай — и это как минимум.       На крышу Локи выходит все равно. Скрипит зубами, отказываясь от любых новых слез и почти успешно выжигая их из себя этой злостью омерзения. К себе. К этому миру. И к Тору тоже — ничуть не в меньшей степени. Теперь они явно оказываются на равных и это точно будет длиться недолго, но Локи просто не отказывает себе в удовольствии посильнее хлопнуть дверью будки. Он скажет, что это сквозняк, если Тор спросит. И потом, конечно же, будет чувствовать себя виноватым за эту ложь, но всегда сможет отвлечь его поцелуем, не так ли? Он может опуститься на колени, он может отсосать ему и предложить ему себя прямо на полу, он вообще дохуя чего может и он, конечно же, хочет этого.       Но в реальности — хочется просто сдохнуть.       От медленно сходящей под натиском обезболивающего боли. От этого мерзкого, липкого ощущения. Оно не принадлежит ему и ладно, он уже даже может смириться с тем, что все, кому не попадя, навязывают его ему, но тело! Его чертово тело передает его, будто всего их прошлого не было и это… Оно просто падает в копилку жестокости, которая встречает его в этом дерьмовом дне. Оно просто прибавляется ко всему остальному.       Дойдя до парапета, Локи вытаскивает из пачки сигарету и подкуривает. Затягивается глубоко и быстро несколько раз. Холодный, порывистый вечер января протискивается сквозь ткань домашних штанов и трогает бедра ледяными ладонями. Он облапывает колени, задевает щиколотки. Локи упирается ладонью в парапет, выдыхая твердую струю дыма куда-то вниз, а ещё прикрывает глаза. Он ведь может просто остаться здесь, не так ли? Не возвращаться, замерзнуть насмерть — оставить всех прошлых, настоящих и будущих омег во всех центрах Regeneration без собственной поддержки и без собственного присутствия. Для того, чтобы позакрывать их, много времени не понадобится. Какое-нибудь обвинение в подрыве общественных устоев и традиций, какое-нибудь присваивание статуса нежелательной организации. Все это точно придет в головы тех, кто сидит высоко и смотрит далеко-далеко к самому горизонту, потому что им не нужно это. Альфам, что живут в мире, созданном для альф, не нужно, чтобы их подсидели, или сместили, или начали учить всех принадлежащих им омег банальному — настоящий мир выглядит иначе. Где-то там, за пределами стереотипов и обязательных для любого жалкого эго условностей, настоящий мир существует и в том настоящем мире ценится человечность. Не стандарты красоты и возрастные условности, не власть и не преклонение.       В том настоящем мире они… Они ведь идут в кино. Они с Тором. В воскресенье. То ли комедия, то ли боевик. Тор берет билеты не на последний ряд. Локи покупает им попкорн. Они неплохо проводят время и ничего просто не случается. Страшного, ужасного, трагичного или… Жестокого? Качнув головой, Локи тянется ближе к парапету и упирается в него обоими локтями. Вновь затягивает сигаретой, открывая глаза, чтобы увидеть — пред поднебесьем на колено опускается весь утонувший в ночи Бухарест. Залитые светом фонарей улицы, горящие подсветкой рекламные баннеры, редкие светлые окна в жилых высотках. Он рассматривает каждую яркую точку, даже не пытаясь себе соврать, что успокаивается.       Ему хочется курить. Ему хочется сбежать. Ему хочется умереть. А ещё взвыть и заорать — какого черта он соглашается на это. Какого черта он продолжает, продолжает, продолжает и соглашается вновь. Но он знает и реальность знает об этом тоже, а ещё знает Тор. Локи говорит ему это где-то в ночи прошлой недели, когда возвращается — вот что он делает теперь и после всех тех лет, в которых заклинает себя не делать ничего подобного. Не открывать калитку территории отца, не переступать порога поместья Лафейсонов и не оказываться внутри стен, что вряд ли когда-то были родными. Он не может даже навестить папу теперь, пока Тони прямо перед их с Тором венчанием говорит: папа бы им гордился.       Точно нет. Или вряд ли. Или сомнительно. Папа заклинал его убегать и не возвращаться, как и сам Локи чуть ли не проклял себя — никогда не приходить в дом отца. Не позволять поймать себя в ловушку вновь. И чего только ради? Явно, чтобы позволить ее себе сейчас. Клетка или круг из огня, а ещё мелкие, медленно учащающиеся спазмы внутри и нежеланное возбуждение. Нежеланное, нежеланное, нежеланное… Дверь одной из соседних будок открывается вряд ли резко, но порывистый ветер распахивает ее и грохочет металлом ручки о металл стены. Локи оборачивается себе за спину тут же, замечает сморщившегося от хлопка Джеймса. Он явно не успевает перехватить внутреннюю ручку двери удобнее, поспешно вдевает вторую руку в рукав пуховика. Он ещё не видит Локи и это дает тому лишь две секунды — просто на то, чтобы вспомнить, как много шагов до ведущей в квартиру Тора будки.       Просто на то, чтобы успеть просчитать, кто добежит туда первым, если придется бежать — он сам или Джеймс.       Тот уже хватается за ручку двери вновь, сквозь шум ветра высылает назад в квартиру пару слов о том, что все в порядке. Стив, вероятно, дома и, вероятно, слышит хлопок. Стив волнуется за него? Локи сжимает зубы, чувствуя, как нутро уже пытается выискать запах феромона этого альфы среди всего холодного февральского ветра. У него не получается и это, конечно же, ничего не меняет.       Потому что Джеймс уже делает вдох. А после морщится, бросая достаточно звучно и по ветру:       — Черт, почему здесь так вон… Хэй, Локи! Привет, как делишки? — его слово перебивает само себя, стоит ему только заметить Локи, стоящего у парапета неподалеку. Он не договаривает, но он собирается сказать: воняет. Смердит. Пасет. Убивает обонятельные рецепторы? Омежье нутро реагирует болезненным, почти физическим спазмом, потому что не чувствует себя достаточно хорошим для этого альфы. Локи же почти готовится выдохнуть — его феромон не привлекает Джеймса, его течка не привлекает Джеймса, он весь не привлекает Джеймса… Джеймс кратко откашливается в кулак и оттягивает ворот расстегнутого пуховика в стороны. Почему Локи не думает об этом раньше? О собственном феромоне, о собственном гене Атакующего, о всех тех собственных вещах, которые являются несравнимо важными — он думает только о Торе. Хочет его или боится его, желает сделать ему хорошо или желает сбежать от него. Задобрить альфу или альфу убить — все его существо, как он ни пытается сопротивляться, концентрируется на этом, запирая себя и в клетку, и в ловушку, и в круг из огня. Джеймс же глядит прямо на него, улыбаясь обольстительно и липко. Джеймс же желает шаг к нему.       Они не друзья и никогда не будут. Локи дает Стиву меньше полугода на то, чтобы узнать о возможности выбора и принять решение. Локи знает, что Стив справится, потому что такие, как Джеймс, не должны не то что быть в отношениях с омегами, они вряд ли должны существовать. Лживые, жаждущие власти, жаждущие видеть омег коленопреклоненными и послушными, будто собаки. Локи дает Стиву меньше полугода ещё где-то среди осени, сейчас же шарахается почти инстинктивно, стоит Джеймсу сделать шаг. Тот удивленно тормозит, оглядывает его. Проблеск понимания в его глазах случается с ними обоими уже на новом вдохе альфы.       И следом звучит:       — Оу. Я понял, — Джеймс останавливается, не пытаясь вовсе сделать нового шага. Он медленно поднимает руки. Медленно отступает. Локи еле сдерживается, чтобы не прижать ладонь к резко вскинувшемуся в собственном торопливом беге сердцу, а ещё очень сильно хочет уйти. Просто не сталкиваться. Просто не соприкасаться. Его феромон может навредить, в больших же дозах является настоящим химическим оружием. Его нутро желает быть самым лучшим омегой, потому что желает выполнить собственную функцию, что существует внутри него с самого начала времен. И среди всего этого его голова просто воет — без надежды, что это будет лишь страшным сном, который закончится пробуждением. Без надежды вовсе. — Я просто хочу покурить. Я встану во-он там, ладно? — указав в сторону чуть ли не противоположного конца парапета, Джеймс вытаскивает из кармана пачку и показывает ее ему, подтверждая собственные слова фактами. Локи кратко, дёргано кивает, не собираясь думать — так знакомо. Его слова. Его движения. То, как он всматривается? Джеймс видит, что что-то не так, и сразу же реагирует. Отступает. Отказывается подходить. Потому что не желает тревожить? Потому что лжет, а ещё потому что где-то среди осени Тор говорит: Джеймс не пожелает вести с ним дела и поэтому Локи не тронет. Это действительно срабатывает. Даже здесь, даже сейчас Тор выполняет собственные обязательства, Тор обеспечивает ему безопасность.       И Локи позволяет себе вдохнуть глубже, а после медленно разворачивается к Джеймсу боком. Тот действительно отступает, поворачиваясь к нему спиной. Тот действительно доходит до выбранного куска парапета. Он подкуривает себе, чуть суетливо пряча огонь зажигалки от ветра. Рассчитывать на то, что ему хватит такта, не приходится, потому что Локи помнит слишком хорошо их первую встречу, а еще слишком сильно не доверяет. Ни этому альфе. Ни себе. Ни всему этому миру.       В какой-то момент издалека действительно приносит ветром краткое:       — Первый раз? — Джеймс поворачивает к нему голову, встречается с ним взглядом. Локи не собирается обсуждать это с ним. Локи вообще не собирается с ним разговаривать. Он дает Стиву меньше полугода и Стив справится, а после Джеймс съедет из башни нахуй и они просто перестанут сталкиваться здесь время от времени. Другие омеги от Джеймса страдать, конечно, не перестанут, потому что от таких, как он, они страдают всегда. Вчера, завтра или сейчас — Джеймс мелко усмехается ему на уголок губ, качает головой, почти вынуждая мелкую прядь зачесанных каштановых волос упасть на лоб. Он выглядит привлекательно по социальным меркам да к тому же работает моделью, вот что Локи знает о нем, чувствуя, как изнутри все беспомощное подбирается во имя защиты и обороны. Пожав плечами, Джеймс говорит: — Прости, но ты выглядишь чертовски напуганным и… Я помню, когда у Стива была первая течка. Когда мы уже начали встречаться… — Локи всматривается в него, замерев в ожидании угрозы. Только рукой движется. Вновь подносит фильтр к губам, затягивается сигаретным смогом поглубже. Сейчас Джеймс далеко и, если вдруг решит кинуться, Локи много ближе до возвращения в квартиру Тора, чем ему. Локи ближе, Локи быстрее, а с Тором лучше не связываться, только ведь кинуться можно не только словами — вот о чем омега забывает. И даже не может винить себя. Никогда, никогда, никогда не станет себя винить. Качнув головой, Джеймс отводит взгляд в сторону. Говорит: — Он так сильно волновался, хах. Конечно, он пытался не показывать этого, он тот ещё крепыш, но я все равно видел. Он беспокоился, что будет что-то не так, что он не сможет быть хорошим для меня… Это было мило, — его лицо расслабляется, во взгляде появляется твердая, слишком искренняя нежность. Он выглядит столь уязвимым и влюбленным, говоря о Стиве сейчас, что это должно бы вызывать какое-то важное чувство у Локи внутри, но вызывает лишь отвращение. И злобу. Потому что для Джеймса все это мило, все это забавно, все это чрезвычайно просто — родиться альфой и альфой быть. Жить в мире, выстроенном для него. И быть самым сильным, среди сотен других слабых — омег или бет. Вот и сейчас он поворачивается к Локи вновь. Чуть медлит. Оглядывает его. А после говорит: — Тебе не о чем волноваться. Я имею в виду… Тор хороший альфа, так что. Все будет в порядке.       В порядке, в порядке, в порядке, в порядке — его слово бьется среди стенок сознания Локи, не помогая вовсе, потому что Джеймс не понимает. Даже не силится понять. И точно не нуждается в этом вовсе. У него, у всех остальных, таких, как он, всегда все отлично и всегда все порядке. Они самые главные. Они всем заправляют. Искра бессильной, беспомощной злобы пред всей предстоящей ему казнью вспыхивает у Локи внутри, раскручиваясь горящим смерчем. Ему нельзя вмешиваться, потому что это непрофессионально. Ему нельзя переходить черту, а ещё ему нельзя ни в коем случае провоцировать альфу, потому что у них у всех монополия на оправдание и полное снятие обвинений. Вчера, завтра или прямо сейчас… Когда Локи медленно растягивает губы в широком оскале — чужое слово много выше того, что он может стерпеть. Эта необременительность. Эта бесконечная влюбленность в наблюдение за тем, как им прислуживают и как перед ними преклоняются.       Их возводят на пьедестал и Джеймс определенно один из тех — кто никогда не пожелает с него слезть.       Никогда не пожелает спуститься на землю, чтобы увидеть, что он ничуть не больше, чем бесполезный кожаный мешок с дерьмом и костями.       — Это все просто фикция, — Локи бросает это обставленное слово первым, а ещё так и не здоровается. Джеймс решает все за него. Джеймс решает отступить и это даже какое-то там благо, но ещё Джеймс решает, что имеет право копаться в его напуганном нутре — Локи многие годы назад клянётся себе не опускаться до уровня таких, как он, сейчас же лишь кривится в отвращении. И кидается в ответ на всю чужую ложь и все чужое раздутое самомнение: — Во время течки гормональный фон делает альфу приоритетом для омеги. Это нужно только для того, чтобы произошло зачатие. То, что вы наслаждаетесь тем, как мы стелемся под вас, как мы восхищаемся вами вовремя нее… — с каждым новым его твердым словом лицо Джеймса растерянно вытягивается. В дымным, серых глазах мелькает проблеск боли, который он даже не пытается спрятать. Ну и отлично, ясно? Локи доволен. Локи просто охуеть как счастлив. Пускай его слово не уменьшит количество кретинов в этом мире, но прямо здесь и прямо сейчас — пусть Джеймс узнает. Чтобы впредь было неповадно лезть на территорию чужих внутренностей и перекапывать там все к чертям. — Вам просто нравится обжираться иллюзиями превосходства и насыщать ими собственное эго, потому что никаких других достижений у вас никогда нет.       Сигарета вздрагивает в его пальцах, жаром обжигая подушечки и Локи тут же остервенело сщелкивает с нее весь оставшийся, горящий пепел. Ветер уносит его прочь, но все остальное оставляет. И его самого, и Джеймса, который выглядит чуток побито. Бросает в ответ:       — Дерьмо… — и Локи смотрит на него через пленку всей собственной злобы ещё секунды три, а после чувствует — сожаление. Всего собственного, выжженного гормонами нутра, которое не желает ранить ни единого альфу. А ещё свое личное. Ему правда не стоит говорить этого. Ему не стоит вмешиваться и это буквально первое правило, работающее до момента, пока не звучит экстренный вызов для группы быстрого реагирования Regeneratio. Локи все равно делает это. Морщится кратко, пока Джеймс опускает глаза к собственной сигарете. И хмурится, будто разочарованно. И качает головой с тяжелым выдохом. — Знаешь, если у тебя был поганый день, это не значит, что ты можешь вести себя, как козел, и говорить такие вещи, — быть может, Стив правда любит его. Быть может, у них это работает по-другому. Да, Джеймс изменщик, но… Локи начинает оправдывать его в собственной голове за мгновения и тут же сжимает губы. Он не чувствует, не чувствует, не чувствует себя виноватым, чувствуя, впрочем, именно это. Сейчас и, быть может, завтра? Если Стив поступит в один из центров с побоями… Джеймс качает головой в отказе и тушит сигарету о край парапета, тут же выбрасывая ее прочь за границу ограждения. Пихает пачку в карман, бросая Локи крайнее и завершающее: — Я хотел просто немного успокоить тебя, потому что ты реально выглядишь напуганным, и ты мог просто попросить меня заткнуться, окей?       Он оборачивает к нему лишь на одну секунду, проходится по нему взглядом, а после дергает плечом. Он уходит прочь, просто оставляя его.       Живым. Невредимым. Ждущим казни. И только что — знатно и вряд ли заслуженно облажавшимся. ~~~