Не нуждаясь в любви

~~~       — Как прошла ваша неделя, Локи?       Комод у входа левой стены с лживым томиком Шекспира поверх — внутри него мелкие конфетки разных вкусов и никакой трагедии. С правой стороны подоконник и всё та же, увитая графитными прожилками светлая ваза. Бессмертные сухоцветы у нее внутри. А на Стивене сегодня шерстяной расстёгнутый пиджак цвета рыжего лошадиного бока. Он точно подходит к его зеленым, внимательным и спокойным глазам, но Локи не хочется делать ему комплимента — хочется только расхохотаться в ответ на его вопрос.       От всей собственной злобы и той острой, будто осколочной боли, что светится для него большими, безмолвными и прозрачными глазами Тора. Час назад? Все время мира растягивается на века, и каждый новый его год является ничуть не менее уродливым, чем предыдущий. На первом Тор открывает алый конверт, на втором — теряет дар речи. Локи срывается на него именно так, как ублюдок заслуживает, еле держась на протяжении всего десятка минут, чтобы не закричать:       — Я не хотел тебя бить, но ты ударил меня первым, ясно?! Я не хотел, не хотел, не хотел…! Не смотри на меня такими больными глазами, Тор, ты начал это сам! — этого, конечно же, так и не звучит, но все же звучит многое — меньшее из того, что Локи желает сказать и сказать может. Он воздает должное Тору, он воздает должное всему его альфьему миру. Сердце покрывается осколочной дрожью боли все равно. От чужих напуганных и удивленных глаз, в чьем прозрачном, влажном зрачке Локи почти видит собственное отражение — он не собирается бежать никогда больше, но от этого взгляда сбегает все равно, не выдерживая. За невозможность проснуться в течение двух суток или за тот миг ночи, в котором Брок переносит его с пола на постель и разувает, прежде чем накрыть одеялом? Локи не помнит этого, у Брока же все ещё гипс, а значит это делает кто-то другой. Локи забывает все, помня как много верных, проверенных альф у Брока в подчинении. Локи теряет все знания, лишь время от времени поднимаясь с самого дна коматозного сна к границе вод дремы. В той дреме звучит:       — Как много снотворного вы ему дали? Лиам, блять, отвечай и не драконь меня. До тебя уже раздраконить успели, — напряженным альфьим шипением и напряженностью просто. Голос принадлежит Броку, Локи же не может ни проснуться, ни рассмеяться. Он тонет среди плотного сна, не слыша вовсе, как Лиам раздраженно отвечает то, что является правдой: ни единой таблетки. Ни двух, ни трех, ни блистера. Он засыпает, вырубаясь среди рыдания и того угла, что не является безопасным, как и все остальное, но позволяет забиться в собственное нутро. Он засыпает на двое суток, а после просыпается и приходит — за Тором, за Тором, за Тором, но вовсе не во имя мести. За невозможность проснуться или за тот миг, когда вовсе не Брок переносит его в постель неощутимо и незаметно? После сам рассказывает, что это был Джек, его заместитель, потому что умеет работать с зайками, заек оберегать и за зайками пристально следить.       Прозрачность, понятность и точно было что-то третье — Локи не благодарит его так же, как не делает Стивену комплимента. Стивену в ответ он и вовсе смеётся, говоря многозначительно:       — Вы мне, блять, не поверите, — но не хохочет и совершенно не радуется, потому что радоваться определенно нечему. Больным, напуганным глазам Тора или расторжению брачного контракта? Локи отказывается мыслить, отказывается размышлять и обдумывать. Среди его сна никто не мажет его синяки мазью. Когда он просыпается — никто не предлагает ему помощи с этим или с чем-либо другим. Персонал главного центра ведет себя, как обычно. А протокол нарушается не без влияния Брока уж точно, потому что Брок знает получше других.       Локи не сраная зайка.       Локи не имеет права вязнуть в этом. У Локи нет права на отпуск и на перерыв. Он руководит — вот что он делает. Он выстраивает новый мир. Сострадание или сочувствие будет уместным? Брок отказывается выпускать его из палаты в среду вечером, пока Локи не поест. Брок отказывает ему, заочно обговорив вопрос реагирования со всем главным центром: не игнорировать случившееся, но держать сердобольность в узде и не забывать, чье имя стоит подписью начальства в их трудовом договоре. Брок все контролирует. Брок отчитывается о прошедших днях и коробках с его, Локи, оставшимися вещами в его кабинете, когда Локи соглашается проснуться, но, впрочем — вернуть собственный взгляд к жестокости реального мира.       Ещё Брок отказывает ему, не выпуская из палаты, и Локи грозится уволить его нахуй, но это не дает никакого результата. В итоге доходит до драки. В действительности? Локи озлобленно пытается кинуться на него, успевает даже руку занести, но отбиваться Броку так и не приходится — острая боль в синяке на плече осаждает Локи без чужого участия.       И тогда приходится согласиться. На еду, как минимум, потому что ни на чем большем Брок не настаивает. Даже не спрашивает, когда Локи переедет из палаты центра к себе домой.       А Локи — со вчерашнего вечера так и не переезжает.       — Что-то случилось? — спокойный, внимательный и лицемерный Стивен. Вот он здесь. В своей светлой, салатовой рубашке, в своем шерстяном пиджаке и без планшета в руках. На личных сессиях он никогда не записывает, и это вроде как хорошо, но ничего хорошего не остается. Локи скрежещет зубами, напоминая себе о сдержанности, о необходимости быть спокойным тоже, и отводит глаза в сторону. Последняя сессия? Он приходит не ради того, чтобы обсуждать то дерьмо, которое альфы в очередной раз приносят в его жизнь. Он здесь лишь за тем, чтобы потребовать ответить за каждое «другой», произнесенное во всех прошедших месяцах.       Нужны ли ему извинения или ему нужна кровь в качестве платы — открыв алый конверт и прочитав ложь, Тор бледнеет до мертвого, загробного цвета. Локи приходит к нему вовсе не ради мести. Локи приходит к нему, заочно созвонившись с Сендом и попросив о помощи, не ради того, чтобы забрать у него что-то или уничтожить весь его мир. Но все же приходит именно за этим. И собственная жестокость, несправедливая, отражающаяся в чужих голубых глазах посреди тишины конференц-зала, болит сильнее всего час назад, полчаса назад и до сих пор. Как Локи может так поступить, но, впрочем — это меньшее из того, что Тор заслуживает? Как Локи может так поступить, если знает слишком хорошо, как это чувствуется, но, впрочем…?       У него не находится для себя и единого оправдания.       Необходимость донести до гребанного идиота, что именно случилось. Необходимость осадить его. Необходимость поставить его на место, но не биться с ним, потому что таких, как он, победить невозможно. У Локи вряд ли было и есть право на это. Именно это — было тем, что он не должен был себе позволять, но в этот раз вся крепко сдерживаемая злоба оказалась сильнее. Когда он проснулся вчера под вечер, когда выехал из главного центра сегодня утром и до сих пор.       Эта злость прятала весь пережитый ужас, о котором нельзя было думать и вспоминать. Он больше не был в безопасности? Он не был в ней никогда, теперь же у него ещё и не было брачного контракта. И ему уже было двадцать пять. Взятое в долг время убывало громадными мешками песка на каждую новую секунду. Как много их понадобится Лаувейю, чтобы выяснить, что произошло? Никто не знает о случившемся. Только Брок. Только Тор. Только Сенд, вероятно, Нил и, конечно же, Фандрал, но последний вряд ли расскажет Бальдру, потому что тогда придется рассказывать и о существовании брачного контракта, что является прямым нарушением этического кодекса. Геометка в его, Локи, телефоне, все ещё стоит в квартире Тора. Ночью, вечерами, утрами — Сигюн ни о чем не подозревает, пускай вчера вечером и звонит ему. Снова. В третий раз за последние пару дней, что Локи проводит в беспробудной спячке и среди тьмы собственного, нуждающегося в восстановлении сознания.       Перезвонив ему, Локи лжет — мол, они с Тором ездили смотреть новую квартиру в недострой, а после он слег с простудой и остался дома на несколько дней. Мол, у них с Тором все замечательно. Мол, они с Тором планируют будущее. Мол, он даже чувствует себя спокойнее рядом с Тором теперь. У них впереди ведь ещё пять прекрасных лет? У Сигюна отношения с Бюлейстом и, вероятно, большая часть из его телефонных разговоров записывается, если не все они, от начала и до конца. Об этом Локи думает вчера и на это же злится на протяжении всей ночи, которую проводит в собственном кабинете, занимаясь той работой, что ждала его пробуждения.       Если все телефонные разговоры Сигюна записываются и прослушиваются, значит Лаувей уже знает — Локи с Тором не по любви и в их отношениях нет ничего помимо бизнеса. Взаимовыгодная сделка. Договор о купле-продаже времени, но не тела.       Это упущение определенно является тем, что принадлежит Локи, но он лжет, и смеётся, и болтает с Сигюном почти час времени, как в «старые-добрые». Все, что он может теперь — выиграть как можно больше времени, которое он сможет потратить на составление нового плана. Другой брачный контракт? Побег? Война? Лаувей догадается однажды и очень скоро, Лаувей узнает все, что нужно, и каждая надежда из тех, что были когда-то, умирает внутри Локи где-то среди темного, плотного сна без сновидений — за ним придут.       И его заберут.       Тор будет в порядке? Локи не собирается заботиться об этом так же, как не собирается ни делать Стивену комплимента, ни срываться на крик, но чужой вопрос будто бы выдёргивает самую настоящую чеку из самой настоящей гранаты, и он оборачивается рывком, повышая голос за секунду и даже без любой нарастающей:       — Этот гребанный кусок альфьего дерьма нанял себе людей, а потом отказался платить им за работу! — слова вываливаются из него, выплескиваются с рычанием речитатива, но Стивен не вздрагивает. Будет оправдываться? Будет оправдывать Тора?! Локи выждет, Локи с него стребует все, что будет необходимо. За каждое блядское «другой», что было произнесено для успокоения его автоматических мыслей и что оказалось самой жестокой ложью, потому что автоматические мысли были правы. Неделю назад, месяц назад, с самого момента заключения этого сраного брачного договора. Тор был чудовищем, жестоким, жадным до власти и богатств монстром, и Тор сказал — ничего страшного не случилось. Локи не мог не потребовать с него ответа за это так же, как не мог пропустить мимо собственных глаз ту несправедливость, которую Тор возводил в абсолют собственным существованием, ту войну, которую он порождал. И все равно перед глазами так и стоял его напуганный, прозрачный голубоглазый взгляд. Выбеленное ужасом лицо. Мог ли Тор ответить ему? Локи знал этот ужас слишком хорошо, и никогда, никогда, никогда не собирался быть тем, кто дает ему жизнь, кто взращивает его в других, но он сделал это уже. Дернув плечами, он скрещивает руки на груди среди всего неудобства надетого пиджака, закидывает ногу на ногу среди всего неудобства классических брюк. Галстук норовит то ли скрутить ему шею, то ли придушить его, в то время, как Стивен не дергается. Он здесь, он слушает, он внимателен и собран. Медленно, глубоко вдохнув, Локи поджимает губы раздраженно, поводит подбородком. Выпитые несколько часов назад подавители помогут ему никого не убить, но вся их помощь будет пустой и бессмысленной, если он позволит себе злиться и дальше. Его ядовитый феромон уже выплескивается, мелкими, озлобленными толчками, и он вдыхает вновь, прикрывая глаза на мгновения. Вначале ему нужно объяснить ситуацию, после — потребовать со Стивена ответа за собственные слова. Больше оставаться ему здесь не за чем. Брачный контракт разорван уже и следом будет разорван договор со Стивеном. Все те следы, что Тор оставил в его жизни, Локи вычистит с ядреной жестокостью собственной злости и в итоге… Лаувей ведь узнает? И пусть бы так. Пусть это случится. Локи умрет там или Локи разберётся, но Тора в его жизни больше не существует и существовать не будет никогда. Как и всех его обещаний. Как и всех тех его обязательств, которые он так сильно желал исполнить. Открыв глаза вновь, Локи сжимает одну из ладоней в кулак и говорит уже спокойнее: — Он хотел расширить свою компанию и открыл новый отдел. Отдел строительства. Так ведь это делает, правильно? Открывается отдел, заключается договор, набираются люди… — сарказм и уродливая, агрессивная скептичность звучат с щелчком языка о верхнее небо, тут же срывая с него всю ложь о спокойствии, будто маску, — Только никто, блять, будучи адекватным, не станет проворачивать эти блядские… Эти блядские махинации!       Он успевает забыть необходимое слово на мгновение и остервенело дергается весь. Двухдневный сон забирает его, почти даже забирая его страх или его боль, но злость оставляет ему, будто говняный подарок на пороге его дома. Локи с такими уже сталкивался, но в этот раз куча больше и смердит ярче. Он убирает, убирает, убирает ее, завязывая каждый новый пакет крепче предыдущего и на двойной узел, в попытке сдержать, сдержать, сдержать… Как будто бы у него и правда получится? Он — часть мутационной триады. Его ген — ген Атакующего. И его феромон ядовит для всех, пускай Защитники все ещё лелеют идею о том, что могут ему противостоять. В действительно Лаувей желает войны и набирает себе рекрутов, порождая их нутром того Фарбаути, который никогда ничего подобного не желал.       Не то чтобы кто-то действительно его спрашивал. Его поймали в ловушку любви. Его заточили в ней. И его принудили. Омега ведь всегда слабее альфы? У них монополия на власть и верховенство. У них прямой доступ к любой агрессии, а ещё их обучают биться, и воевать, и порождать войны с самого детства. Мир альф, созданный для альф, иного не предполагает. Пока Лаувей имеет доступ — информация равняется силе. Собственной победе и чужому поражению. Фарбаути генетически подходит Лаувейю идеально и он забирает его во имя собственной реализации, во имя той крови, которую желает пустить, и во имя удержания власти, а ещё ее расширения. От горизонта и до горизонта? Лаувей делает все, что может, для того, чтобы Локи не мог — позволить себе злиться никогда, никогда, никогда.       Чтобы просто не убить нахуй всех в радиусе десятков километров единым взрывом собственного феромона.       — Почему это злит вас так сильно? — самую малость склонив голову к плечу без проблеска пристального изучения во взгляде, Стивен не улыбается и не пытается посмеяться над ним. Вряд ли даже желает ударить собственным вопросом — Локи знаком с ним и его уточняющими вопросами уже больше трех месяцев. Стивен рассудителен, спокоен, временами, достаточно редко, позволяет себе улыбнуться или пошутить. Он определенно обычен. Настолько, насколько может быть обычен бета или психотерапевт. За все прошедшие месяцы Локи желает уличить его в провокациях и лицемерии десятки раз, и, конечно же, уличает, но достаточных фактов для обвинения так и не набирается. Стивен объясняется с ним всегда, обосновывает собственные слова и выводы, а еще не лжет — за каждое высказывание отвечает той самой понятностью и той самой прозрачностью. Кто он, о чем он думает, как именно он делает собственные выводы. Локи узнает об этом постепенно, и к настоящему моменту мог бы даже помыслить, что доверяет ему, но.       Стивен именует Тора «другим».       И Тор оказывается ровно таким же куском дерьма, как и все остальные.       Его вопрос вряд ли желает провоцировать Локи ровно как и все прошлые, заданные во время других сессий, но провоцирует все равно. Локи скалится ему в ответ, роняя все только поднятые с пола крохи контроля, а ещё резким движением всплескивая руками. Его голос звучит зло и вовсе не скрывается, когда он говорит в ответ:       — Почему? Вы спрашиваете у меня, почему?! — Стивен не дергается от его резкого окрика, лишь кивая ему в ответ со всем собственным спокойствием. Оно режет Локи и глаз, и его всего, а ещё режет по сердцу — весь контроль, что он держал столь крепко всю свою жизнь, разваливается на куски прямо в его руках. Разбрасывается по полу. Закатывается в самые отдаленные углы. Как он мог не заметить этого в Торе? Это жестокости, этой кровожадной беспринципности… Этой громкой, открывающей двери перед его приходом войны! Винить себя не было никакого смысла, потому что Тор был — умелым лжецом и ублюдком. У него были даже моральные ценности, но все они, как и у многих других, завершались там, где увеличивалась дистанция. Тор смотрел за движениями рук внимательно — от последствий их действий просто отворачивался. Закрывал глаза. Отказывался смотреть фактам в лицо. Ему было плевать на это, ему было плевать на всех тех, кого должна была уничтожить его война и кого она собиралась разрушить. Но Локи он, конечно, берег! Лишь потому что Локи был прямо перед ним, Локи был у него на глазах и Тор никогда не согласился бы предать эти узкие, миниатюрные территории собственной морали. Это претило ему настолько же, насколько не было для него никакой разницы, как вести дела, насколько честно зарабатывать деньги и кому из всех тех, кто не сможет его тронуть, вредить. Локи мог — не должен был. Чужой испуганный, прозрачный взгляд поверх побледневшего лица так и стоял у него перед глазами до сих пор. Он точно собирался остаться с Локи на дни и даже на недели. Ровно до момента, в котором Лаувей не пришел бы за ним, заполнив все сознание собой? Резко сдернув руки, Локи впивается ими в подлокотники, вдыхает глубоко, но рвано. Успокоиться, вот что нужно, вот что необходимо ему прямо сейчас, но Стивен, что все последние месяцы именовал Тора «другим», задаёт свой тупой, отвратительный уточняющий вопрос, и Локи стискивает пальцы на подлокотниках кресла до боли в мышцах. Откликается, еле-еле держа дрожащую от злобы интонацию ровной: — Да потому что этот тупоголовый кретин считает, что это нормально! Вы понимаете? Нормально требовать с людей выполнение задач, а после оставлять их ни с чем! Будто их работа ничего не стоит, их время ничего не стоит и они сами тоже…! — его голос обращается ядовитым шипением, лицо искажается, пока пятка отбивает поверх пола похоронный марш. Напротив чужого спокойствия он чувствует себя самым настоящим вулканом, который не может позволить себе и единого извержения. Стивен же слушает его внимательно, понятливо кивает, а после — кратким, еле слышным движением прочищает першение в горле. Локи просто дергается. Всем собой. Каждой частью собственного тела. Откинувшись на спинку кресла, он резким движением сплетает руки на груди вновь, но скорее обнимает себя за бока. Ткань пиджака под пальцами ощущается уродливой, отвратительной на ощупь и отчего-то холодной. Ему хочется переодеться в мягкую толстовку. Ему хочется содрать с себя галстук, содрать с себя этот наряд короля мира и сжечь его на заднем дворе того собственного дома, в который он должен вернуться — раньше, чем у омег в главном центре начнут появляться вопросы. Может ли он в действительности вернуться туда? Заезжает сегодня утром, чтобы переодеться, но безопасности нет нигде больше — все же в главном центре ее как будто бы чуть больше, чем в других местах. Там, где его можно найти, как бы он ни прятался. Там, где можно добраться до его личной информации, до его счетов, до недвижимости, что не принадлежит ему и записана на того же Сигюна, а в конце концов — до него самого. Тор ведь будет мстить? Локи не желал, не желал, не желал его бить, но Тор покусился на мир первым и кто-то должен был хотя бы осадить его, напомнив: между омегами, бетами и альфами нет никакой разницы. Что угодно можно забрать у каждого, если желаемый разговор ведется из позиции силы. Каждого можно лишить всего, оставив прозябать в беспомощности и на территориях сковывающего ужаса, если желаемый разговор ведется из позиции власти. Никто и никогда не находится в безопасности, но они могут договориться и жить в мире, но — они не желают этого! Пока Стивен кратким, еле слышным движением прочищает горло, и это заставляется Локи истратить десяток секунд на дыхание. Спокойствие, спокойствие, спокойствие — контроль. Сейчас он объяснит, что случилось, после стребует со Стивена ответа за его слова, а затем уйдёт и никогда не вернётся. Никто не пострадает. Локи никому не навредит. Но если есть настолько громадная необходимость раскрыть чужие зажмуренные нахуй глаза — он сделает это. И он говорит сдержанно и твердо вновь: — Он нанял бригаду. Строительную бригаду, понимаете? Из альф. Он нанял их, заключил с ними договор, а после отказался им платить. Знаете, куда бы пошли эти альфы, если бы я не вмешался?! — у него не получается. Слова вываливаются, вылетают из его рта насильно, осуществляя разгон до бешенства меньше чем за две секунды времени. Злая, звенящая от бешенства интонация скачет по кабинету, задевая собой и стены, и пол, и даже лживый томик Шекспира. Никакой трагедии? Локи скалится и почти рычит, упуская мимо собственного внимания тот миг, когда Стивен неожиданно дергает плечом. Весь лоск столь необходимого контроля разрывается с треском надвое и новая порция его феромона, что много больше предыдущей, выплескивается в пространство кабинета, когда он кричит, взрываясь и вновь вскидывая руки: — Взбешенные из-за задетого самолюбия они пошли бы пиздить тех, кто слабее, чтобы хоть как-то отыграться за собственное поражение! Они пошли бы нести ту жестокость, которую спровоцировал этот больной кретин…!       Его слово обрывается в ту же секунду, как Стивен отворачивает голову в сторону и закашливается. Негромко, спокойно и все также внимательно он прикрывает рот кулаком руки, другой уже тянется к одному из ящиков стола. Локи замирает в том же положении, в котором сидит, вовсе не замечая, как его безвольные руки, приподнявшиеся над подлокотником, опускаются на него вновь. Пальцы покрываются быстрой, ледяной дрожью и та передается за секунды всему его телу — Стивен закашливается, потому что его травит. Ядовитый феромон выкручивает ему легкие, удушает, причиняет пока что лишь еле ощутимую боль, но вскоре… Локи так и остается сидеть. Окаменевший, застывший, точно в страхе, что любое новое его движение навредит или даже убьет этого бету. Так определенно не бывает, он живет вовсе не в мире сказок или историй о супергероях, но его феромон — может сделать это. Достаточная сила удара, достаточная концентрация. Он узнал об этом в ту злополучную ночь февраля, когда чуть не убил Тюра. Он узнал много больше годами позже, когда Питер взломал сервера военного комплекса, находящегося за окружной, к югу от четвертого сектора, и показал ему его личное дело.       Никакой конкретики. Никаких результатов исследований, что не проводились в полной мере. Лишь пометка — бдительное, неустанное наблюдение.       Он был опасен и это было правдой, потому что Лаувей постарался. Лаувей выискивал для себя идеального омегу годами, перебирая других и сменяя их раз за разом, только бы вывести идеального воина. Идеального, генномодифицированного, селективно рождённого уродца, который поможет ему укрепить собственную позицию силы и власти.       Этим уродцем был Локи.       Не быть не мог, но держался из года в год — ничто не было вечным. Брачный контракт или ложь? Выдержка или контроль? Стивен закашливается, вряд ли желая его осадить, но это срабатывает все равно на отлично. Локи забывает сделать новый вдох, подвисая почти на минуту обездвиженно и ровно. Стивен же не волнуется вовсе. Вероятно, не знает, что происходит. Вероятно, не представляет даже — перед лицом какой угрозы находится. Вытащив из выдвинутого ящика небольшую бутылку с водой, он вытаскивает следом уже начатый блистер, а после говорит:       — Прошу прощения, — между делом. Мимоходом. Будто бы ничего не происходит в действительности? Локи позволяет себе разве что моргнуть, пока весь ступор разбивается вдребезги под натиском твердой, неумолимой мысли — ему нужно уйти. Прямо сейчас и без промедления ему нужно покинуть кабинет, ему можно солгать и можно не объясняться, но уйти точно необходимо, потому что ничем хорошим это все не закончится. Он приходит сюда лишь ради того, чтобы стребовать со Стивена ответа за все его слова, лишь ради того, чтобы уличить его в лицемерии, но все же приходит не ради мести или убийства. Никакие ответы на его вопросы не стоят и никогда не будут стоить чужой жизни, чужого здоровья, чужой сохранности. Обернувшись назад, Стивен выдавливает на ладонь таблетку, что явно является подавителем, а после открывает бутылку с водой и запивает ее в несколько уверенных глотков. Локи смотрит на его лицо, смотрит на него всего и чувствует, как ледяные мурашки уже шепчут то, что он сам не станет произносить: подавители не помогут. Он зол уже, он был зол вчера и он будет зол завтра. За ложь, за предательство Тора, за то, насколько тупыми оказываются все попытки Локи поверить ему. Или поверить в него? Второго сделать до конца так и не получается. Тор же оказывается и чудовищем, и монстром, и вовсе неотличимым от всех остальных альфой. То, что он не насилует и не бьет омег, не делает ему чести против той войны, которую он порождает собственным существованием. Ничто больше и никогда уже не сделает ему чести. Стивен же закрывает бутылку, убирает ее в ящик вместе с таблетками и поправляет полы своего шерстяного пиджака цвета рыжего лошадиного бока. Этот цвет очень идет его глазам — Локи так и не произносит комплимента. Локи забывает как будто бы все слова, оставаясь в самом центре ужаса, но вовсе не за себя и не за собственную сохранность. Он может навредить, он может убить, он может разрушить чужое тело и жизнь почти не приложив к этому усилий, и нутро скручивает в тугой ком спазмом этой мысли. Сев ровнее, Стивен возвращается к нему собственный взгляд, чуть улыбается уголками губ, будто извиняясь ещё раз. А после говорит: — Вы можете продолжить, Локи.       Спокойный, размеренный и в достаточно степени понятный — он не разбирается, он не знаком с мутационной триадой, он не видит вовсе, в какой опасности находится. Именует Тора «другим»? Да и черт с ним. Плевать. Похую. Оно того не стоит и не будет стоить никогда, Локи же вдыхает рвано и дёргано вновь. С неожиданной суетливостью тянется вперёд, расплетая ноги и говоря по ходу:       — Я думаю, на сегодня нам стоит закончить, — ему просто нужно уйти и ему не придется возвращаться — делать здесь ему больше нечего. Против расторгнутого брачного договора или перед лицом собственной злости, что не утихнет? Ее нужно запереть. Ее нужно спрятать, скрыть, а ему нужно успокоиться. Не поддаваться, ничего и ни с кем не обсуждать. Думать холодной головой и сухим расчетом, чтобы никто больше, чтобы никто и никогда не пострадал. Поднявшись на ноги, он уводить собственный взгляд прочь от Стивена, разворачивается в сторону двери. Сожаление и разочарование — они пройдут через час или два под натиском мысли о том, что Стивену ничто больше не угрожает, но злоба не исчезнет. Грызливая и жестокая злоба… Получает ли он удовольствие от мести? Тор смотрит на него напуганными, прозрачными от ужаса глазами, и Локи скручивает почти ощутимой физически болью. Он знает этот взгляд. Он знает то рыдание, что обычно следует за ним. И все же желает больше — он больше не тронет Тора. Поймёт тот суть или нет. Изменит курс собственной работы или продолжить творить это дерьмо. Локи вступается за себя и за весь собственный мир единожды, притворяясь, что того может быть достаточно, и отказываясь мыслить, что станет с ним, если Тор решит нанести ответный удар. Судебное разбирательство против реального физического насилия? Первое не пугает Локи вовсе. Второе же он оставляет за границей собственного сознания, вновь и вновь мысля — ему нужно съехать из палаты главного центра Regeneratio сегодня же, ему нужно, нужно, нужно вернуться домой. Когда он и правда сможет расхрабриться на что-то подобное? Сейчас поднимается и, не глядя Стивену в глаза, сбегает прочь. Шаг за шагом на задеревеневших ногах. Мимо второго пустого кресла, до комода, что стоит у двери. Там замирает лишь на миг, говоря в полуобороте: — Прошу прощения, я…       Уродливое, отвратительное сожаление и скручивающее кишки ощущение исключительной обособленности. Среди всей необходимости сдерживаться перед лицом всех и каждого, кому он может навредить. Где-то там, под конец октября он рассказывает Тору о почти очевидном или просто случайном предательстве Сигюна, а ещё говорит — остается совсем один. Но в действительности это случается ещё за долгие годы, за десятилетия до того октября и того разговора. Собственными стараниями и расчетами Лаувей отбрасывает на километры, на мили, на световые года прочь от других ещё в момент его рождения, и Локи остается там. Защищая других от себя и защищая себя от других. В моменте это жалит нутро той болью, на которую он позволяет себе не смотреть — он все контролирует. Он не поддается гневу. Он держит феромон в узде. Он принимает подобранные Питером подавители.       Сейчас не удерживается. И замерев почти на пороге на жалкий миг, оборачивается, желая объяснить и не имея ни единой возможности подвергнуть себя подобной угрозе. За сколько Стивен пожелает продать его, если узнает о том, как дорога его кровь? Счет будет не на дни и точно не часы. Лишь секунды — реальностью правит война во имя гонки вооружений и денег, денег, денег, которые можно выручить за новый экспериментальный образец химического оружия с его именем.       Стивен же говорит:       — У вас достаточно сильный феромон, не так ли? — не дослушивает, не отпускает. Смотрит ему прямо в глаза, все такой же спокойный и уравновешенный. А после добавляется лишь немногим тише: — У вас ген Атакующего, если я не ошибаюсь? — и Локи шарахается в сторону двери тут же. Расстояния не выдерживает и не высчитывает. Он врезается в дверь плечом, быстрым движением опускает ладонь на ручку. Стивен знает о мутационной триаде — следом за этим вопросом, бесполезным и точно имеющем очевидный, положительный ответ, рождается тот иной, что много страшнее. Как долго Стивен сотрудничает с Лаувейем? Как долго является частью того купола, что накрывает, накрывает, накрывает маленький, замкнутый мирок Локи? Оцепенение ужаса накатывает на него резкой волной цунами — ни спрятаться от нее, ни скрыть того страха, что заполняет его взгляд совершенно не получается. Из сессии в сессию, неделя за неделей… Тор не знает о мутационной триаде, а ещё не связан с Лаувейем, но именно Тор приводит его к Стивену и Стивен оказывается оповещен. Кем именно? В какой момента времени? Локи сжимает ручку двери в задрожавшей ладони, желая нажать ее и не имея ни единой возможности. Бежать больше некуда. Именно так, как всегда наставлял его папа в своих письмах. Именно так, как ему стоило поступить ещё давным-давно. Перед фальшивой до основания свадебной церемонией Тони сказал ему, что Фарбаути был бы горд, но это было немыслимой, почти ядовитой ложью. Ни единого совета, ни единого приказа, что папа оставил ему, Локи так и не исполнил. Он выбрал биться, потому что любая битва была предпочтительнее жизни в бегах — именно там, среди бесконечных попыток спрятаться и скрыться, не было жизни вовсе. Но в единый день, в единый миг это страдание мучительной смерти сознания при живом теле должно было настигнуть его. Локи знал это. Но Локи же вовсе не был готов к тому, что это случится столь скоро и столь резко. Помедлив и развернувшись к нему вместе с креслом, Стивен сказал: — Не беспокойтесь, я не принадлежу к мутационной триаде. Если вы не против, мы можем открыть окно и я предложу вам надеть куртку. А Тайлер сделает нам горячий чай, чтобы мы не замерзли, — в настоящем мире для достижения собственной цели Лаувейю нужны были лишь две вещи: дать Локи взрастить вокруг себя целый мир надежды, чтобы после ее у него отнять, а ещё — подтверждение. Его силы. Его мощи. Держать под наблюдением? На крови Локи, взятой в далеком детстве, точно были проведены сотни, если не тысячи исследований. Вероятно, брали не только кровь. Мозговую жидкость или костный мозг? Лаувей знал о нем все, что знать было можно, но точно ждал его становления, а после ждал просто. В том была его тактика покорения, завоевания и оккупации. И Локи никогда, никогда, никогда не желал знать на каком количестве омег до Фарбаути он оттачивал ее. Были ли те альфы, что выкрадывали Локи в раннем подростковом возрасте, подставными? Кто именно из всех, с кем Локи знакомился и общался, подставным был прямо сейчас? Запугать его, но дать ему надежду. Дать ему целую жизнь, но никогда, никогда, никогда не оставлять его без присмотра и без напоминаний о собственном существовании. Быть той самой фоновой и неизбежной угрозой, изматывая от года к году все сильнее, чтобы в конце прийти неожиданно и разрушить все, дозволенное ранее, единым касанием. Мог ли он узнать о расторгнутом договоре так быстро и кто был причастен к этому — выражение лица Стивена становится взволнованным, пока каждое слово отказывается дрожать. Локи не чувствует собственного дыхания, Локи не чувствует, как самую малость сгибаются его колени, и не слышит, как ткань пиджака шуршит по деревянной поверхности двери. Рациональная, мечущаяся мысль уже рыщет спасения от этого обездвиживающего ужаса, уже подкидывая ему факты, факты, факты… Стивен признает слабость, прежде признавая отсутствие принадлежности к триаде — верить его словам теперь нелепо и почти немыслимо. Стивен работает с ним из месяца в месяц, не единожды не вынося в пространство их сессии тех утверждений, что стали бы нести Локи вред собственными манипуляциями — перед лицом Тора, что оказывается отличным лжецом и ставит Локи под угрозу собственной войной, от той угрозы, которой является сам Стивен, зависит вся жизнь Локи. Прямо здесь и прямо сейчас. Стивен спрашивает негромко, мягко и участливо: — Локи?       Салатовая рубашка, шерстяной пиджак цвета рыжего конского бока и внимательный взгляд. Аккуратная бородка, почти невидимая седина в волосах. Он ведь подкрашивает их? Локи еле слышит его вопрос, слыша, впрочем, достаточно чётко — мысли в его голове орут громче. Мечутся, суетливо сталкиваются друг с другом, а столкнувшись, слепляются в липкий, вяжущий сознание ком. Ни двинуться, ни вдохнуть, ни поверить: Стивен лжет ему или Стивен говорит правду, что из всей паранойи Локи является реальностью, а что — не больше, чем обычная глупость… Локи приоткрывает рот, Локи закрывает его назад и стискивает, стискивает, стискивает ручку двери в пальцах. Стивен с непониманием хмурится, подаётся вперёд, чтобы сесть ровнее — Локи дергается его движению в ответ, чувствуя, что на него вот-вот кинутся. Не мутационным геном и феромоном? Просто голыми руками. Да к тому же, кто знает, что ещё прячется в ящиках Стивена. Нож, или пистолет, или шприц со снотворным. В тот единый раз, когда Локи выпадает возможность взглянуть на свою паранойю со стороны и отвернуться от нее, Тор предает его, и больше подобной ошибки Локи совершать не намерен точно.       Но дергается все равно произвольно. Не отслеживая движения, не отслеживая того дерганого шага, пяткой которого вжимается в дверь. Стивен не садится ровно до конца, Стивен не поднимается с кресла — он отстраняется назад и медленно поднимает руки, показывая ему ладони. Он знает, что происходит, или не знает ничего вовсе, но, впрочем, уже приоткрывает рот — Локи не позволит затащить себя ни в единую ловушку. И говорит первее:       — Откуда вы… Откуда… — не договаривает. Горло стискивает спазмом, пока непрошенные слезы сами увлажняют зрачок. Они точно лишние здесь, но сдержать их то же, что закончить все войны по щелчку пальцев. Как много из той безопасности, что он обеспечивает себе, является правдой, но есть и вопрос получше — на что он рассчитывает, выбирая битву с Лаувейем вместо побега.       Он верит, что ему не придется, не придется, не придется — его убивать.       И от года к году неспешно умирает сам, наблюдая. Как фоновое напряжение крепнет и среди каждой новой ночи становится сильнее даже утяжеленного одеяла. Как кошмары возвращаются вновь и вновь. Как любая мелочь и любой апокалипсис напоминает — он все ещё под колпаком. Сотни спокойных лет закончатся, начнутся сотни лет ужаса, и эта карусель будет крутиться туда-сюда до момента, пока Лаувейю не надоест. Или, быть может, до момента, пока вся жизнь Локи не надломится у самого края? Тогда добить его не составит труда. Доломать. Разрушить.       И вынудить.       Примени феромон, убей тех, убей этих, вон тем пригрози, насилуй, жги и кромсай — если Стивен причастен, Локи не сможет сделать с этим ничего так же, как в моменте у него не получается то ли договорить, то ли произнести чётко и без дрожи хотя бы те слова, что уже звучат. Стивен вдыхает, медленно откидывается на спинку своего кресла, а после опускает спокойные, раскрытые ладони на подлокотники. Вся его умиротворенность, вся его твердость… Сколь о многом он лжет и действительно ли не принадлежит мутационной триаде? Локи не ждёт правды, не чувствуя, что сможет поверить хоть чему-нибудь из того, что слышит. Локи же не уходит, но, впрочем.       Куда ему идти теперь? Под этим куполом все дороги ведут в истинный Рим с уродливым Колизеем, где Лаувей выставит против него каждого. Сильного и слабого. Мощного или беспомощного. Ощущая, как дрожь бессильного страха прокатывается по его нижней челюсти, Локи слышит:       — В начале своей практики, тринадцать с половиной лет назад, мне довелось работать с одним клиентом-бетой. У него был ген Защитника. И он рассказал мне о мутационной триаде, — не факты, лишь обычная история. Любую подобную можно придумать за пять минут времени, не приложив должных усилий. Поверить ей сейчас — это не будет выходом, как и любые иные решения или действия. Влезает ли Лаувей ему, Локи, под кожу или просто держится достаточно близка, чтобы смрад его дыхания ощущался у затылка. Просто ждёт или выкупает всех, с кем Локи знакомится. Единый предатель ставит преданность всех, кто существует, под сомнение. В прошлый раз Локи едет к Питеру. В этот раз поедет тоже? Он приходит ради того, чтобы призвать Стивена к ответу, и он не собирается к нему возвращаться ровно так же, как не собирается давать ему ни единого шанса. Пускай Стивен и бета, но все они, все люди, уже сидят у Локи в глотке собственным ублюдством. Хватит с него Тора. Хватит с него Сигюна. Хватит с него всех и каждого, но ему не хватает сил на вдох все ещё. Стивен же говорит: — После работы с ним я понял, что мне нужно дополнительное обучение. Я посетил Камар-Тадж. Это буддистский храм в Катманду, где людям с мутационным геном помогают ужиться с собственным феромоном. О нем мне так же рассказал мой клиент-бета, — без имени, потому что этический кодекс жив и политика конфиденциальности все ещё существует, пока голос Стивена не меняется. Ровный тембр. Спокойный, пускай и внимательный взгляд. Он соблюдает правила прозрачности. Он соблюдает правила понятности. Поверить ему? Значит поставить себя под угрозу. Локи не верит. Локи тянется ко внутреннему карману пиджака трясущейся рукой и чуть не роняет вытащенный телефон из пальцев, как только берет его в руку. Стивен говорит, и говорит, и говорит, но прятаться от него как будто бы не то же самое, что прятаться от Тора — здесь и сейчас все начинается отнюдь не с того, что Стивен на него нападает. Здесь и сейчас Локи пытается сбежать, чтобы спасти этому идиоту-бете жизнь. И тот останавливает его. Почему? Снять блокировку, выискать один из последних номеров для связи, что Питер высылает ему, и отправить два слова чужого имени. Без просьбы, без попытки протереть мутный, слезящийся взгляд. Стивен говорит: — Я пробыл там несколько месяцев, изучая мутационную триаду и все тонкости взаимодействия с ней, — и секунда в секунду с тем мгновением, как он берет паузу для вдоха, Локи получает мгновенный ответ. Короткое «не причастен» выглядит насмешкой над всем его ужасом, впрочем, напоминая, почему он до сих пор водится с кем-то вроде Питера. Тот ведь извиняется за все сокрытые тайны? Локи не забывает о том, что он сделал, выставляя их взаимодействие на подобие функции «стоп». И Локи же тяжело, длинно выдыхает, жмуря глаза. Грудина схлопывается, исходя остаточным холодом того ужаса, что настигает, настигает, настигает… Где-то там, среди Альп, Тор спрашивает у него, думал ли Локи о том, как это будет, когда Лаувей умрет, и Локи желал бы мыслить, что лжет ему, но именно что — говорит правду. Сейчас ему кажется, что ничего не изменится. Пока реальность дразнит зрачок, время от времени появляясь перед глазами: изменится все. Если, конечно, он сподобится, наконец, назвать имя? Стивен выдерживает почти минутную паузу, а после говорит: — Вы выглядите напуганным, как мне кажется. Могу я узнать почему? Если, конечно, я не ошибаюсь.       Локи выдыхает, к собственному удивлению почти не выдыхаясь. После того, что случается в понедельник? Он не успевает отойти и не мыслит о случившемся, но все же не сомневается — теперь у его кошмаров будет дополнительная сюжетная ветка, помимо Тюра и Бюлейста. Найл, или Теренс, или тот же Патрик… Все те имена, которые не получится сразу выжечь из памяти, а может быть не получится уже никогда. Локи просто выдыхает. Безвольной рукой с крепкими, спазмировавшимися пальцами, что так и держат телефон в собственной хватке, поводит в воздухе. Прежде — конечно же, открывает глаза.       Спокойный и внимательный Стивен. Что ответить ему? Как ему объяснить? Посвящать его в происходящее там, к югу от четвертого сектора и за окружной, нельзя точно, но по крайней мере как будто бы можно остаться… Чтобы спросить с него или чтобы его добить, но, впрочем и быть может — ради того, чтобы узнать.       Почему Стивен не боится. Или как хорошо умеет лгать.       Еле выпустив из второй ладони успевшую нагреться от его прикосновения дверную ручку, Локи поднимает ее, тяжелую, будто свинцовую, к лицу и трет то, уже говоря:       — Нет… То есть, да, я… — за все прошедшие месяцы и после каждой новой недели. Стивен успевает зарекомендовать себя, как человек с наименьшим количеством ублюдства в крови, пока Локи точно не нуждается в том, чтобы оставаться. Стивен предлагает открыть окно — это точно может помочь. Ещё это даст огласку и поможет Локи сдержать, что новый крик, что любой удар феромоном по пространству. А там, где он сможет сдержаться, там же он сможет все же дойти. До вопроса, вопроса, вопроса, в ответе на который не сильно нуждается. Ему со всей его злобой просто хочется посмотреть, как Стивен суетливо попытается выкрутиться и как обнажит собственную гниль. Тор ведь другой? Тор просто ублюдок. Такой же, как и все. Неотличимый. Одинаковый. Утерев уголки глаз дрожащими пальцами, Локи вдыхает, равняется через силу. И говорит, не отвечая на чужой вопрос вовсе: — Я схожу за курткой.       Без промедления согласно кивнув, Стивен поднимается со своего кресла, но только после того, как Локи выходит из кабинета первым.       И от этой опеки, слишком напоминающей язык фактов, начинает тошнить.       Открытое окно, надетые куртки и две кружки с дымящимся чаем — Локи выбирает ромашковый, отказываясь объясняться даже перед самим собой. То, что есть сейчас, является самым ужасным? Лаувей ещё не пришел за ним, но точно придет. Лаувей разыщет его. Тюр с Бюлейстом получат удовольствие. Видар насладится вкусом крови. Локи не мыслит, не мыслит, не мыслит, выбирая ромашковый чай во имя абсурдного, невозможного успокоения, а ещё надевая новую зимнюю куртку, за которой успевает заехать по утру. Телефон он прячет в ее карман, отказываясь убирать хоть немного дальше дистанции прикосновения. Питер ведь не может ошибаться? Его живость является случайностью и ошибкой власти, что себя восхваляет.       И как бы Локи ни верил в случайности, вернувшись в кабинет он прячет руку в карман, выставляя пальцы в готовности — нажать порядок кнопок сигнала-SOS и только после отбиваться.       — Вы хотели бы обсудить мутационную триаду или то, что случилось между вами с Тором на прошлой неделе? — поплотнее застегнув собственный пуховик и дождавшись пока Тайлер выйдет из кабинета, Стивен усаживается все в то же кресло, Стивен спрашивает все с тем же спокойствием. Пристальное внимание лживо не перепуганного Локи явно не доставляет ему неудобств так же, как февральский холод, неприятно кусающий их обоих за нос. Откуда-то снаружи доносятся приглушенные звуки улицы, на чужом столе дымится кружка с чаем. Как убедительно Стивен будет лгать? На самом деле Локи не знает, ради чего остается, но вся бедность безопасности его жизни на поверку оказывается чрезвычайно богата на шансы.       Тор истрачивает их под ноль, потому что не умеет распоряжаться активами.       Стивен последует сразу за ним.       Фандрал? Либо Тор придет сам, либо пришлет ему повестку в суд, и этот заносчивый светловолосый говнюк с мерзкой козлиной бородкой точно будет стоять за него до крайнего, притворяясь, что никаких слов о ненависти ко всему альфьему никогда не произносил. Локи просто не удивится. Локи, вероятно, даже порадуется — любая судебная тяжба всегда была и будет предпочтительнее избиения и изнасилования, даже если будет проиграна.       Крепче сжав пальцами теплую ручку высокой кружки, Локи ставит ее удобнее поверх собственного бедра. Тепло дна чувствуется сквозь ткань куртки так же, как просачивается сквозь всю брючную. И запах… Не выпечка. Не бесполезные обещания. Не обязательства, которые не будут исполнены. Простая ромашка.       Локи говорит напряженно и медленно:       — Вы не боитесь. Я мог… Я могу навредить вам, но вы не боитесь меня, — его интонация хранит в себе следы испуга, сиплое горло все ещё помнит спазм ужаса, пока весь мир альф, созданный для альф, требует ровно так же, как и всегда: лежачих не бьют — лежачих пиздят до кровавых харчков, до отбитых внутренностей и до самой смерти. Никто никого не жалеет. Никто никому не поможет. И милосердия, того самого, иллюзорного и призрачного, того самого, с которым Тор оборачивается к нему не единый раз на пересчет прошедших месяцев — его просто не существует. Только Стивен выпивает таблетку, что в достаточной степени похожа на подавитель. И Стивен же объясняется. Какова в реальности цена слову — то, что принадлежит Питеру, каким бы ублюдком он ни был, явно стоит дороже. И Питеру Локи все ещё верит. И бежать от всего альфьего, уродливого и жестокого, не собирается так же, как и во все предыдущие года. Будто его сопротивление действительно будет значить хоть что-то, когда Лаувей придет за ним… Оно позволит ему точно знать: он сделал все, что сделать мог. Пока глоток быстро стынущего на февральском холоде ромашкого чая позволяет уменьшить сип горла. И пока его собственное слово уже звучит, произнося: — Почему?       То самое, что он не спросит у Тора, потому что это не имеет единого смысла. Задержка в передаче актов приемки, путаница в документах, забывчивость или, быть может, у компании Тора просто были проблемы? Тор сказал, что его работа не касается Локи, вместо любых объяснений, что могли бы подтвердить — реальность выглядеть иначе. Произошедшее просто ошибка. Произошедшее не должно было случиться изначально. Тор не говорит ничего из этого, Тор не объясняется и нападает с той самой яростью, что обнажает в нем уродливое чудовище. Он просто хотел выторговать себе время на работу за счет брачного контракта — его работа была бесчестна, жестока и смердела гнилью. Пока все их отношения, пока все, что было у них, уже успело перейти на новый уровень глубины обсуждений. Какие-то сложности, какие-то радости… Не мысля о разломанном надвое уровне собственного доверия к Тору, Локи был бы глупцом, если бы и правда поверил, что Тор не доверяет ему. Уязвимость или слабость, не возможность существовать среди сладости чужого феромона, любовь к родителям, всю неистовость храбрости против лица чужих угроз. Он был тем, кто успел выстоять против не высказанного вслух ультиматума Тюра и Бюлейста.       Он точно мог выстоять против чего угодно.       Но выбрал стоять против мира и за войну — спрашивать с него ещё хоть что-ни уже Локи не собирался. Не после случившегося в понедельник. Не после случившегося сегодняшним утром.       Тор ведь будет в порядке? Этот ужас перед лицом разрушения всей жизни до основания оставляет собственные следы поверх слизистой внутренностей и среди крови любой горячности. Он может выломать волю. Он может умертвить дух. Лишить надежды, лишить безопасности, лишить веры во что-то хорошее или хотя бы во что-то живое, отсроченное в будущее. Этот ужас сковывает, сковывает, сковывает и напоминает — никто не жалеет пешек, потому что все стремятся спасти короля. Во имя его сути сложит собственную головы каждый, а все же первыми ее сложат те, у кого не спросят о желании и кого принудят. И Локи приходит к нему за местью, намереваясь столкнуться с жестокостью и руганью, что потребуют от него самоотверженной храбрости объяснений.       И Локи приходит, но сталкивается лишь с прозрачным, напуганным до самого основания взглядом. Тор не ругается с ним. Тор не может произнести ничего ему в ответ. Десятком минут позже Локи просто уходит, высказав все то, на что собирался потратить и полчаса, и час, и быть может необходимость защищаться от физического нападения.       Драки так и не случается. Весь Тор, все его альфье и весь его альфий мир среди конференц-зала является неотличимым от омежьего — ему не чужд страх. И это, конечно же, ничего не меняет. Это не вносит никаких корректив. Лишь оставляя Локи острую боль где-то внутри. Никогда, никогда, никогда он не желал бы причинить кому-то подобный ужас. И сделал именно это, все ещё пытаясь оправдываться среди фона собственных мыслей — это было оправдано. Так и было должно.       Отвечать насилием на насилие? Большей глупости разыскать было слишком сложно, даже если бы у них был не единый мир, а сотни и тысячи других.       — Среди тех, кто знаком с мутационной триадой, есть большое количество людей, которые убеждены, что если они будут контролировать те эмоции, что провоцируют выплеск феромона, или будут контролировать сам феромон, они смогут избежать участи быть хранителями своего гена, однако, — голос Стивена не выводит его из оцепенения собственным звучанием, потому что Локи не теряет сути. Он все ещё посреди кабинета. По правую руку от него открыто окно и Стивен подпирает его пластиковую створку той самой вазой с сухоцветами минут семь или десять назад. По левую руку, у самого входа, комод с томик Шекспира поверх, что уже обещает попусту — трагедию, трагедию, трагедию. На самом деле она случилась уже, Локи же не знает вовсе, когда расхрабрится вернуться в свой истинный дом. Если Тор пожелает нанести новый ответный удар… Любой страх перед ним является реальным, как и все те автоматические мысли, которые в единый миг Локи предает. Он учится думать им наперекор. Он учится думать шире и видеть сквозь весь собственный ужас. По итогу все равно оказывается в этом моменте времени — внутри него ромашковый чай, застоявшийся ужас, таблетка подавителя, таблетка обезболивающего. Поверх уже впитавшаяся мазь от синяков. Стивен говорит: — По моему опыту это ограничение не дает весомого результата в долгосрочной перспективе и вместе с этим ограничивает саму жизнь. Эмоции и чувства, которые у нас есть, появляются в нас в ответ на те раздражители, с которыми мы сталкивается в реальности. Они показывают нам, что для нас дорого, что мы любим, что нам не нравится и не подходит… И что мы станем защищать, если потребуется, — потянувшись вперёд, бета обнимает пальцами ручку собственной кружки, аккуратно поднимает ее со стола, вместо того, чтобы протащить к себе по столешнице. Он говорит, говорит, говорит, и точно увиливает от прямого вопроса, пока Локи мысленно отсчитывает — у них ещё минут сорок сессии. И раз он остается, ему не обязательно оставаться до конца. Задать единый вопрос о лицемерии сразу после уже заданного, о страхе. Выслушать какую-нибудь чушь. Как прямо сейчас, например? Стивен ему не отвечает. Говорит, говорит, говорит и не обнимает бок кружки второй ладонью, чтобы не обжечься. Он выждет немного, когда его зеленый чай остынет. После он сделает глоток. Локи смотрит ему прямо в лицо, игнорируя все те фоновые мысли, от которых ему нет продыха теперь, с момента пробуждения. Или с той секунды, когда он покидает конференц-зал? Тор заслуживает это возмездие — никто не заслуживает этого ужаса. Ответ насилием на насилие катализирует лишь больше подобного, а Локи нуждается в том, чтобы удержаться. Но по итогу не удерживает. Всей собственной злобы за тот мир, который строит он и который Тор выламывает подобно всем остальным. Он ведь не один такой, воюющий, порождающий жестокость и насилие, и если против других, находящихся на расстоянии, Локи может разве что продолжать расширять Regeneratio от горизонта до горизонта, то рядом с Тором его укутывает в бессильное омерзение и маленькую, мельчайшую веру, что умирает в судорогах поверх его рук. Быть близко к нему, знаться с ним, доверять ему или мыслить о нем — все это смердит гнилью ничуть не меньше, чем попустительство самого Локи. Он не мог бы вызнать о делах Тора, но чувствуется все ещё, что как будто бы должен был. Знать его. Чтобы просто иметь выбор: быть подле его не личной, глобальной жестокости или никогда, никогда, никогда не целовать ее рта. Стивен ведь называл его другим? Осторожно поставив кружку на подлокотник кресла, Стивен не выпускает ее руки и говорит: — Все те чувства, которые мы пытаемся контролировать, никуда не пропадают, как бы глубоко мы ни пытались их спрятать. Со временем они накапливаются. И вырываются наружу без нашего разрешения.       Это имеет собственный вес. Его утверждение, его слова, его размышление. Они звучат так же, как и в прошлые недели и во все прошлые месяцы. Спокойно, лаконично и без ощутимого рецепторами кожи страха за пиздливую ложь, которой нет. Стивен образованный, взрослый, а ещё корректный. Ни в единый раз из тех, когда Локи приносит ему, что собственное, что их общее с Тором дерьмо, Стивен не пытается устоять по ту сторону границы альфьего мира, только бы навязать ему важное — омеги должны, должны, должны быть послушны и улыбчивы. Омеги должны просто согласиться на собственное место, — между прочим очень даже завидное, — а ещё обязаны не оборачиваться на любую объективизацию или дискриминацию по половому признаку. Дискриминации ведь не существует, не так ли? Тор говорит, что у них есть уже все, что может быть нужно, только на аргументы Локи, где-то там, среди злого февральского понедельника, так ничем и не отвечает. Вот она, брешь его рассуждения. И для нее у Локи в руках есть цифры, есть статистические данные, есть опросы и исследования.       Для Стивена же есть лишь сухое и минимально сиплое в собственной верности:       — Это все ещё не является ответом на мой вопрос, — согласиться со Стивеном сейчас или отвергнуть его аргументы. Между тем и другим нет разницы, потому что все оно позволит увести тему диалога прочь, пускай даже согласиться оказывается достаточно просто — от года к году контролировать становится сложнее. Он чуть не придушивает Питера к чертям, он почти добивает Патрика, он причиняет вред Стивену… Эта злоба, живая и дышащая, пульсирует где-то под теми его руками, которыми он пытается придавить ее ко второму дну сознания. И чем сильнее он давит, тем сильнее становится пульсация. И чем сильнее он давит, тем горячее становится она вся. Что Стивен может предложить ему? Стивен определенно умен и образован, а ещё в достаточной степени корректен, но он не имеет и малейшего понятия, что значит иметь ген Атакующего. Любой всплеск феромона может быть губителен для десятков и сотен тех, кто есть вокруг. Всплеск посильнее может выкосить весь Бухарест. Локи является обыденной, почти банальной бомбой замедленного действия, Стивен же вряд ли учился на сапера. И как бы лаконично ни звучали его слова, Локи не собирался осмыслять их, Локи не собирался позволять им осесть в собственном сознании.       Все, что было нужно ему сейчас и до сих пор — возмездие.       Он уже принёс его Тору, и острая, настойчивая боль так и кололась изнутри, напоминая о прозрачных, широко распахнутых голубых глазах, оккупированных ужасом. Он собирался вот-вот принести его Стивену много в меньшем количестве. Вероятно, следующим должен был стать Фандрал? Он явно нравился Бальдру, у Локи же на Бальдра влияния почти не было, но лишь когда дело касалось выбираемых им альф.       Если вопрос становился о безопасности Локи, Бальдр мог быть чрезвычайно послушен. И Фандрал вряд ли желал узнавать, как быстро Тюр с Бюлейстом приедут за ним или же как быстро он Бальдра лишится, если Локи только произнесен негромко и вслух: какое-то время назад, в какой-то день, номера которого он не помнит, Фандрал был жесток с ним… Попытка изнасилования или избиения? Бальдру не потребовались бы ни детали, ни объяснения, ни аргументы. Час времени или два часа — Фандрал был бы мертв раньше, чем понял бы, что именно случилось. Пока Стивен говорил, говорил, говорил о злости и о том, как пагубно бывает сдерживать ее — временами Локи казалось, что он сам был этой злобой. Он сам был тем геном Атакующего. И он, конечно же, был умен.       Он мог бы разрушить любой чужой мир, почти не приложив к тому усилий.       Он мог бы разрушить все, что существовало, просто позволив собственной злобе вырваться. Линчевать. Призывать к ответу. Пропагандировать громким, яростным голосом — насилие! На то чтобы разыскать номер Сенда вчера вечером ему потребовалось одно-единственное сообщение, отправленное Питеру. На то, чтобы Сенда убедить, не потребовалось почти никаких объяснений. О том, что он пострадал, или о том, насколько уродливы были синяки поверх его рук и спины? Сенд услышал его голос и в первую очередь спросил, в порядке ли он, а после спросил, может ли чем-то помочь. Вот какой была реальность, вот каков был истинный альфий мир — в нем не существовало верности, в нем правил лишь волчий, животный закон. И Локи не собирался ему следовать, не собирался потакать всей этой гнили ровно так же, как временами желал. Убить, убить, убить и разрушить все и всех до самого основания. За бесчестность, за бесчеловечность, за отсутствие всего морального и нравственного.       Ему хватило бы десятка минут — но в конференц-зале он рассчитывал на получасовую ругань, на скандал и даже на драку. А у Тора просто не было аргументов. Тор просто сидел напротив него, глядя большими и влажными глазами на то, как весь его мир рушится. Беспомощный. Переполненный ужасом.       Локи просто не смог остаться напротив него и сбежал, как только договорил.       Локи решил остаться сейчас. А после Стивен сказал:       — Я не вижу в вас желания, причинить мне вред, так почему я должен бояться вас? — это вряд ли должно было звучать жестоко, но прозвучало именно так, а ещё ударило так сильно, как никогда не били ни Тюр, ни Бюлейст. Локи дернулся, тут же собрав всю внимательность собственного взгляда на поверхности лица Стивена. Спокойный. Равновесный много больше, чем уравновешенный. Не бесстрашный, но мыслящий… Какими именно категориями? Потянув кружку с чаем вверх, Стивен отпивает немного, явно обжигает губы и тут же почти незаметно морщится. Обычный бета. Обычный человек. Локи приходит к нему, чтобы удержаться внутри того брачного контракта, что изначально является омерзительным со стороны всех нужд Тора. Локи приходит к нему, потому что так надо — потому что Тор не оставляет ему выбора. А после все просто закручивается воронкой водоворота. Стоп-слово, прозрачность, понятность, обязательные условности, прикосновения, весь страх, весь ужас, вся невозможность происходящего, что еле удается выдерживать, поцелуи, секс и… Неустанное, спокойное присутствие Стивена, не зависимо от того, приносит Локи ему требования, или провокации, или тот злой февраль, что теперь почти даже двоится в его глазах настоящим и нынешним. Ровно напротив него самого, что желает удержать мир снаружи ничуть не меньше, чем умирающий под натиском злобы мир внутри, Тор просто и с легкостью выбирает — могущество, деньги, власть, истинное альфье верховенство. Локи остеревенело почти завидует его низменности, его лицемерию, всей его гнили. Вопрос морали является для Тора вопросом времени и обстоятельств, вопрос милосердия является вопросом абсурда и ума. Не трогать ближний круг, чтобы не видеть последствий и не чувствовать себя дерьмовым человеком, но уничтожать весь дальний… Стивен говорит, а ещё задаёт вопрос и Локи лишается любой возможности ответить на него, замирая прямой струной в собственном кресле. Нос покусывает февральский холод, пробирающийся в кабинет сквозь окно. У пальцев одной руки греет теплом бок кружки, другая же так и выжидает напряженно — когда наступит момент необходимости вызывать группу быстрого реагирования. Но наступит ли в действительности? Локи не собирается отвечать, что не желал причинять вреда. Локи не собирается признаваться, насколько велика временами бывает злоба у него внутри. Из-за нее сбегает и от карточной игры, и от Тора среди Альп. Из-за нее открывает окно, выдавая Патрику талон на какую-то дальнейшую жизнь. Из-за нее валится без сознания напротив уже упавшего Тюра. Он может убить — он никогда не позволит себе подобного. Он будет продолжать, но иными методами. Он не уподобится им. Он не превратиться… В того человека, каким является Лаувей, пускай в нем нет давно уже ничего человеческого. Качнув головой, Стивен возвращает кружку назад на подлокотник и говорит: — Я открыл окно и теперь здесь достаточно свежего воздуха, который разбавит концентрацию вашего феромона. У меня есть подавители и они снизят мою чувствительность к вашему феромону. Если же что-то пойдет не так, мы просто закончим с вами сессию чуть раньше. Я смогу предложить вам дополнительную, к примеру, завтра, и мы попробуем снова.       Его желание помочь или его желание денег — он не позволяет себе скривиться ни единожды, будто сам смрад феромона Локи не имеет значимости. Вонючий омега-переросток, вот кто сидит в одном из двух кресел, что стоят перед столом, но Стивен ни единожды не указывает ему на это. Ни на это, ни на брачный контракт, ни на сотни других вещей и в том числе тот самый ужас, что ровняет Локи с каждым из тех заек, которых он защищает в собственных центрах. Потому что Локи не согласится? Дело не в том, что он лучше, дело в том, что у него нет права — пропасть на несколько месяцев, испариться, исчезнуть, спрятаться. За его спиной десятки центров и сотни омег, что знают его по имени или знают его в лицо, и они равняются на него, они смотрят за ним, они следят. Ещё за его спиной бешеная, оскаленная пасть Лаувейя и как только она почует слабость, она нападет.       Как только она решит, что время Локи на жизнь вышло.       Что из этого имеет смысл рассказывать Стивену и как его благодарить за всё уважение и всё желание временами выполнять свою работу вопреки. Одного комплимента здесь явно будет недостаточно. Не говоря уже о том, что Локи собирается разорвать контракт, по которому ходит к нему и проводит с ним по часу в неделю. За это, конечно, платит Тор и здесь точно можно было бы разойтись собственной злобой во всю ширь, но — Локи не нуждается. В его деньгах. В его присутствии. В его гнилом милосердии. В нем самом.       Дернув плечом, говорит:       — Вы правда думаете, что сможете выработать устойчивость к феромону Атакующего? К моему феромону?! — голос подскакивает сам собой под конец, безуспешно пытаясь скрыть то, что является правдой. Он — химическое оружие массового поражения. От него не просто воняет, его смрад может стиснуть в собственной хватке чужие легкие, выпарить кровь из вен и довести до судорог. Мелкая, кусачая часть феромона вырывается сама собой прочь, в свежий февральский воздух, что оккупирует кабинет, и Локи отворачивается, только бы не втянуть голову в плечи, в желании уменьшиться. Просто забрать феромон назад. Просто придавить ладонью всю свою злобу как можно крепче к самому глубокому дну. Сейчас сделать это фактически невозможно. Он зол на Тора, он зол и на себя тоже, пускай в недосмотре нет его вины, а ещё ему, черт подери, больно. Ему больно, блять! От чужих прозрачных, влажных и широко открытых глаз, переполненных будто заслуженным, но вовсе нет — ужасом.       Потому что отвечать насилием на насилие — последнее дело? Потому что в том, чтобы разрушить чужой мир, нет ни бравады, ни чести, ни храбрости. Там нет ничего. Там есть только смерть.       И бесконечная война.       — Вовсе нет. Но мне кажется, что со временем, когда вы сможете выразить большую часть вашей злости, интенсивность выплесков феромона уменьшится, — Стивена не трогает его восклик. Стивен вдыхает свежий февральский воздух спокойно, а после вновь тянет кружку к губам. Отпивает чуть больше, точно замечая, как Локи перетряхивает от острой дрожи. Звучит ли это, как шанс на искупление, звучит ли это, как возможность обрести надежду… Стивен шутит. Стивен манипулирует им. Стивен на самом деле причастен и Питер ошибся. Локи чувствует, как его взгляд рассредотачивается где-то среди серого, февральского неба, что видится за границей распахнутого окна. Стивен подпирает его створку той самой светлой, насмешливой вазой с графитовыми прожилкам. А множество недель назад говорит: он сдвигает ее от одного угла к другому время от времени, чтобы внешние изменения были видны и чтобы напоминали о внутренних. Невозможных или немыслимых? Воздушный замок обещания — когда-нибудь ему не придется ни давить собственную злость, ни тратить так много усилий на спокойствие. Однажды, он просто станет спокойнее. Однажды, он просто окажется тем, кто может не вредить, вместо того, кто просто не вредить выбирает. Локи чувствует, как в носу начинает кратко, омерзительно щипать, и вдыхает поглубже, чуть ли не захлебываясь февральским холодом. В горле сворачивается липкий, омерзительный ком желания — получить эту надежду в собственное обладание. Вот какими методами Стивен работает, не так ли? Локи отказывается, что верить ему, что в нем сомневаться, и вместо этого тянет кружку к губам, успевая заметить: его пальцы, схватившиеся за бока телефона, чтобы среагировать в любой момент, расслабляются. По ладони проходит дрожь. А чай пахнет теплой, успокаивающей ромашкой. И Стивен спрашивает негромко: — Локи?       Ему нужен ответ. Ему нужно обсуждение. Ему нужна коммуникация. Локи — просто хочется домой. В тот дом, в который он боится возвращаться теперь так же, как боялся прошедшим вечером — из-за Тора. Или из-за Лаувейя. Или из-за Патрика. Найл или Теренс? Никто с них не спросит. Они уйдут безнаказанными. Поэтому сам Локи вчера так и не уходит из главного центра. Видит, как Брок уезжает то ли домой, то ли к Стиву. Видит, как гаснет свет в одном окне чужой палаты и во множестве других. В его кабинете свет оказывается включен до самого утра — среди молчаливых коробок его вещей, вывезенных людьми Брока из квартиры Тора, и среди всех документов прошедших дней, что требуют его внимания, но по крайней мере среди чуть большего количества иллюзорной безопасности.       Все, чего он желает из года в год — просто вернуться домой. Спокойно спать, спокойно просыпаться, заниматься своим делом. А лучше бы хоть единожды почувствовать, как папа нежно и мягко гладит его по волосам… Этого не случится. Ничего вовсе или какой-то определенной части. И права у него, пропасть или испариться, запереться в самой дальней палате на месяцы и годы — этого права у него не появится. Ни позже. Ни сейчас, когда он сглатывает всю сухость ромашки, а после произносит:       — Я… Я не знаю, что вам сказать, — сквозь засевший в горле ком и вопреки всему. Его голова поворачивается с задержкой, не имея возможности насильно оторвать взгляд, что от неба, что от пресловутой вазы, так быстро. Стивен уже кивает ему — спокойно, равновесно в большей степени, чем уравновешенно. А после пожимает плечами, не добавляя: он не станет требовать. Он здесь в общем-то не для этого. Не ради того, чтобы обвинять или высмеивать. Не ради того, чтобы Локи чему-то учить. Как заниматься сексом правильно и что альф надо слушаться? Стивен просто пожимает плечами, а после спрашивает без предисловия:       — Не хотите рассказать мне, как вы узнали о делах Тора? — понятность, прозрачность и точно было что-то третье. Стивен спрашивает, потому что является тем столпом, что стоит среди всех автоматических мыслей Локи, подпираясь собой тяжелый небосвод паники. Стивен спрашивает, потому что ему важно знать, как много додумано, как много дорисовано и дописано к ситуации самими Локи. Стивен спрашивает ровно так же, как и всегда, ровно так же, как спрашивал о том неотравленном чае, который Тор приносил Локи в конце октября, заявившись к нему в главный центр, ровно так же, как спрашивал о всех чужих действиях, случившихся в ответ на произнесённые стоп-слова, ровно так же, как спрашивал, для чего Локи поделился с ним историей своего злого и жестокого февраля. Это злило тогда, в какие-то из разов, это же не злит вовсе сейчас. Локи приоткрывает рот, говоря еле слышно:       — Он… — и перед глазами вновь разрастается вширь изображение. Строгий классический костюм, запонки на красивых руках, обыденная красота без высокомерия, удивленное, бледнеющее лицо, а ещё глаза — большие, голубые и прозрачные от влаги. Перепуганные. Низвергнутые. Глядящие на весь рушащийся мир. И молчаливо кричащие — не забирать. Не выламывать. Не лишать. Не делать этого с ним! Выдернув руку из кармана почти рывком, Локи быстрым движением утирает уголки глаз, встряхивает головой и вдыхает. Кратко, жестко и безапелляционно — он не будет обсуждать этого здесь, он забудет про Тора, он Тора из собственной памяти вычеркнет и вымоет той же водой, которой будто бы даже смывает все его прикосновения. И он говорит почти спокойно: — Они выкрали меня, — голос пасует в собственной твердости, все так и звуча сипло и задавленна. То ли неосуществимой надеждой. То ли великой мечтой. То ли злобой, болью, неутешительными перспективами заточения и смерти, а может быть просто страхом — как много времени пройдёт, прежде чем омеги в главном центре начнут замечать его постоянное присутствие там. Ему нужно, ему необходимо вернуться домой. И он не может. Но все равно говорит через силу и вопреки: — Те люди, которым он не заплатил. Они выкрали меня, вывезли в какой-то недострой. Мне удалось вызвать группу быстрого реагирования Regeneratio, но… — лицо Стивена меняется в собственном выражении так резко, что Локи спотыкается на новом слове. Мысль обрывается в его сознании тут же, заменяясь почти зеркальным чужому удивлением. Он произносит, почти не обдумывая: — Что?       Стивен действительно выглядит удивленным. Быть может, он ожидает чего-то иного? Он действительно думает, что Локи выдумал это? До того, как Локи успевает подобраться и обратиться к нему со всей собственной злобой, Стивен говорит:       — Я подумал сейчас… Вы совсем не упомянули об этом, когда начали говорить, — подобного не может быть точно. Это просто невозможно. Это просто неосуществимо. Первым же, что Локи произносит когда Стивен спрашивает о его делах, является… Ничего. Что-то иное. Что-то, не являющееся ни кражей, ни киднепингом, ни заточением, ни всем тем ужасом, что ему доводится пережить. Локи не произносит и единого слова о синяках, только ведь мыслит о них — много меньше, чем обо всем остальном. Синяки ведь сойдут? Против того выбора, который делает Тор, это имеет как будто бы меньшую значимость. Сам факт не выполненных обязательств. Сам факт, что это коснулось Локи напрямую. Ровно так, как касалось сотен и тысяч других омег! Потянув к себе кружку, Стивен обнимает ее обеими ладонями, склоняет голову немного на бок. А следом произносит негромко: — Как будто бы это не столь важно для вас. То, что его работа коснулась вас таким образом.       И Локи тут же, почти машинально, дергает плечом. Стряхивает. Сбрасывает. Произносит:       — Не знаю… Это как будто… — и отворачивается в сторону окна вновь, так и не договаривая. Автоматические мысли оказываются правы. Тор оказывается лжецом. Каждый их тех шансов, что Локи дает то ли альфам, то ли всему миру… Неужели так сложно просто не быть ублюдками?! Это предполагает выбор, даже если от выбора отказываются. Это предполагает выбор и они выбирают снова, и снова, и снова. Бить, убивать, насиловать, отмывать деньги, манипулировать, вершить жестокость. Что-то стабильное и вовсе не удивительное, только он в единый миг и правда успевает поверить — а все равно не мыслит о том, чтобы выставить номер Тора в приложении Regeneratio на принимающий сигнал-SOS. В этом плане Брок много честнее. Брок проверен временем. Брок проверен пытками Тюра и Бюлейста. И пускай Локи никогда не желал, чтобы второе воплотилось в жизнь, оно было, пока у него самого постепенно просто заканчивались шансы. Для всего мира или все же для альф? Или все же для себя самого на то, чтобы держаться, держаться, держаться от бешенства гнева? Поджав губы, Локи прикрывает глаза, выдыхая спертый воздух из легких, но отказывается вдыхать и заменять его февральской свежестью. В том самом феврале ему так и не дали умереть. Ему приказали жить и страдать — он выбрал остаться и биться. И с каждым новым годом любой обратный путь отдалялся от него все сильнее растущим количеством омег в центрах, выписавшихся омег, омег, которые справились, омег, которые смогли вернуть себе ту жизнь, что всегда принадлежала им по праву. — Мы заключили брачный контракт, чтобы он мог работать, а я мог находиться под защитой, но это как будто бы… Это вовсе не удивительно. То, что случилось, это… — интонация дергается до хрипа, рот закрывается, не договаривая. Тор может быть нежен и у него чрезвычайно красивые руки — Локи не желает загадывать, когда тоска по ним настигнет его, и до крайнего будет верить, что этого не случится, но правда двоится перед его глазами уже. Он успевает привыкнуть к Тору. И Тор успевает его предать. А Стивен нуждается в коммуникации, Стивен нуждается в диалоге. Сейчас ведь самое время? Локи поворачивает к нему голову медленно, смаргивает все мысли, смаргивает всю боль, всю злобу и все, что есть внутри него, кроме — требования. Стивен ему в ответ вовсе не подбирается, но лишь секунда и это точно произойдет. Локи же насладится новой гнилью, но вначале говорит, глядя ему прямо в глаза: — Вы ошиблись, когда сказали, что он другой. Что скажете теперь, Стивен? Будете гнуть и дальше или спросите, что я хочу услышать?       Это уже отнюдь не восклицание — его бесит, когда Стивен записывает. Это уже отнюдь не попытка обличить — если Стивен высказывается так, он защищает альф и он увяз в системе по самое горло, будто в зыбучих песках. Это требование и это же приказ. И Локи произносит его почти сталью собственного голоса. Он здесь только ради этого. Он пришел сюда за этим, он уйдёт, как только получит гнилой, смердящий ложью и манипуляцией ответ. Стивен кивает ему больше понятливо, чем согласно, а следом говорит, не задумываясь:       — Выводы, которые я делал в отношении Тора, основывались на том, как он вел себя с вами, — и крыть здесь нечем. Ни единожды он не пытался выгородить Тора. Ни единожды он не прикладывал усилий, чтобы научить Локи — как правильно слушаться, как правильно не высовываться, как долго нужно молчать. Локи сжимает зубы, прищуривается настойчиво. Это явно ещё не конец, Стивену ещё есть что сказать, но он так и не подбирается, так и не напрягается. Говорит обстоятельно: — И я выносил их на обсуждение, чтобы дать вам возможность взглянуть на происходящее немного под иным углом, — а следом вздыхает. Тот вздох звучит сочувствием. Тот вздох переливается морщинками милосердия в уголках его глаз. Локи видит, как губы беты чуть скорбно изгибаются, и этого уже слишком много — этой правды, этой истины, этой реальности, в которой Стивен не лгал ему, в которой Стивену нечего было прятать. Лицемерие или попытка выгородить себя ровным словом? Локи почти заставляет себя остаться на месте и не бежать прочь, сломя голову, но уже чувствует, как грудину сотрясает тем февральским холодом, которого она не ощущает сквозь плоть зимней куртки. А Стивен говорит: — Но так или иначе я действительно сожалею, что вам пришлось пережить это, — и становится первым, кто это произносит. Потому что Брок молчит и его молчание благо. Потому что все вокруг молчат. Потому что изо рта Тора льются потоки дерьма. Но Найл ведь все ещё жив, как и Теренс? Они могут прийти, прийти, прийти… Это зависит лишь от того, как много у них власти и как много ее они могут купить. Информация равно безопасность, но для них она всегда — оружие. И Стивен уже говорит, а Локи скручивает. И кишки, и легкие, мышцы рук. Кружка дергается в его руке коротко, волнуя спокойный ромашковый чай. Никто не оправдывает его ожиданий и не пытается притвориться, что дела Тора нормальны, в то время, как реакция Локи — вовсе нет. Зажмурившись с силой и белыми всполохами перед глазами, Локи качает головой, дергает ею, не желая соглашаться, не желая вообще быть здесь и быть хоть где-нибудь. Почему Тюр пришел за ним тогда, а? Как он вообще, блять, узнал, что Локи покинул поместье?! Он мог дать ему умереть, он мог сделать сотни тысяч вещей, что стали бы благом, но он пришел за ним к могиле папы, а ещё потребовал — не жить, но страдать. Локи мог ведь просто умереть там, и тогда сейчас ему не пришлось бы слышать этого внимательного, спокойного: — Локи?       Ещё ему не пришлось бы чувствовать весь ужас и всю боль. Каждую песчинку неистовой, орущей изнутри злобы. Как много изменилось бы со смертью Лаувейя? Всё, но не мир. Все, но не Локи. Он был бракованным изначально, он же был сломанным, но Тор посмел сказать… Тор сказал тогда Стивену:       — Мы можем уйти сейчас? — и это было ответом на всю просьбу Локи забрать его из этого кабинета, забрать его просто, а ещё точно забрать из того жестокого-жестокого февраля. Но все же оставить — у могилы папы. Еле держа рвущийся наружу всхлип и уже просачивающиеся меж зажмуренными веками слезы, Локи произносит:       — Он сказал, что ничего страшного не случилось… Он сказал это, глядя мне прямо в лицо, как будто бы… — ему не хватает воздуха и успокаивающая, ромашковая кружка начинает дрожать в его руках. Она вряд ли волнуется. Локи же не волнуется ни о чем вовсе. Брачный контракт расторгнут, он будто бы отомщен и со дня на день Тор придет за ним, либо придет Лаувей, либо же они решат потянуть время, чтобы этот ужас добил его сам. Под альфьим куполом, что накрывает весь мир, омеги нуждаются в постоянном ношении кислородных масок, если желают существовать — здесь совершенно нет воздуха. Здесь остается разве что задыхаться. Дрожать. И чувствовать, как жестокий скулеж звучит изнутри настойчивым вопросом: почему? Или быть может: за что? Они не сделали ничего, чтобы занимать подобное место, но им его все равно выбрали. Им его выбирали вновь и вновь, а Тор сказал… И против всего его милосердия, против всей его заботы, против всего того, что Локи нашел в нем и чему в нем поверил — эта ложь была как будто бы даже более разрушительна, чем любое насилие. — Как будто бы это нормально. Заниматься отмыванием денег и коррупцией. Вести «такой» бизнес. И ставить под угрозу… — задохнувшись новым вдохом, Локи тянется ладонь к лицу, закрывает ею глазах, только совершенно не замечает, как горбится прямо в кресле. Его дыхание обращает больными, перепуганными хрипами, напоминая единым собственным существованием — ему нужно переехать домой, пока никто не заподозрил, что он убит. Ему нужно съехать из главного центра и ему нельзя умирать. Но все, что он может сейчас, так это произнести: — Как будто бы со мной ничего не случилось там, в этом гребанном недострое.       А после подавиться тем рыданием, которое лжет ему, что завершается.       Где-то среди прошедшего понедельника нового злого и проклятого февраля. ~~~       Монотонность дней заполняется ожиданием и руганью. Съехать из главного центра так и не получается. Он сцепляется с Броком, когда тот находит его спящим в кресле его, Локи, кабинета в утро нового понедельника. Половиной дня позже разругивается с ним же в дерьмище и увольняет его к чертям. Тот самый пиздеж Брока, неустанный и назойливый, что почти никогда не нёс блага, возводится в абсолют предложением выставить у его дома патруль после переезда, а после просто уменьшается в собственных размерах до мельчайшей точки вопросом о том, когда Локи последний раз ел.       Уменьшается лишь ради того, чтобы взорваться на следующем кратком слове — феромоном Локи пахнет в главном центре.       Монотонность одинаковых, пустых дней заполняется застоявшимся, фоновым ужасом. Тор или Лаувей. Найл или Теренс. Локи продолжает делать дела, продолжая притворяться, что ничего не происходит, и ни разу не оборачивается на звук замирающего за стойкой регистрации омеги, когда тот замечает — прежде чем выйти за порог главного центра, Локи топчется у двери десяток секунд. Конечно же, прячется. То ли вызывает такси, то ли ждёт его, не желая выходить на холод, то ли не может застегнуть заевшую молнию нового пуховика. Все это и каждая мелочь в частности является обыденной ложью и важным предлогом, но ни у кого не хватает наглости обвинить его или обличить.       В том, что он даже не рассматривает вариант переезда в EpoqueHotel? Огун знается с Тором и его семьей много дольше, чем держит в крепкой хватке руки всю свою верность к Локи, а ещё Огун является киллером. Огун является обычным наемником. Огун является альфой. Конечно же, Локи заезжает в отель в четверг вечером, чтобы разобраться с делами, и все его притворство выдерживает порядка часа их с Огуном встречи.       А после, в единый миг, Огун произносит:       — Я сказал, что он безопасен, но я не говорил, что он не идиот, — иногда это просто случается, Локи же подтупливает, Локи отлавливает взглядом единую точку пространства, замирая на ней вновь и вновь. И Огун замечает. Чего хочет добиться? Он ничего не спрашивает, потому что все знает и сам, потому что у него в Бухаресте есть авторитет, потому что он альфа, потому что он знает те рынки, где дешево покупается информация. Но скидки Локи ему не делает. Ни за попытку напомнить о собственной верности, что много больше выглядит будто насмешка. Ни за все его спокойствие и всю его твердость. Потому что, когда будет произнесена сумма, она купит все это и вряд ли поскупиться на чаевые. Потому что, когда Тор нанесет свой ответный удар, Огун не усомнится, выполняя приказ, и не позволит себе и единой секунды промедления.       А у Локи просто заканчиваются все скидочные купоны. И сморгнув заторможенность, и обернувшись к нему среди пустого, никому не принадлежащего люкса, Локи говорит:       — Пошел вон отсюда.       Быть может, Огун просто пытается извиниться. Быть может, Огуну действительно жаль. Но расшаркиваться хоть с кем-либо Локи больше не собирается. Пускай Стивену ещё среди полудня четверга и позволяет произнести предложение: если Локи не желает больше ходить на сессии от лица Тора, они могут перезаключить договор на его имя. Он будет оплачивать сам. Конфиденциальность будет соблюдаться все так же. И окно в чужом кабинете будет все так же открыто… До момента, пока Локи не удастся вызлиться? Этого не произойдет никогда. Локи отказывается верить в это так же, как отказывается вступать в полемику любого рода. До конца той сессии, что случается среди злого февральского четверга неделю назад, просто давится рыданиями, умирая среди стыда и невозможности говорить. Стивен его не торопит. Стивен ничего с него не требует.       Уже на стойке регистрации Стивен просто ставит собственную подпись под строчками нового договора на имя Локи и прощается с ним на неделю, до среды, что заменяет собой четверг.       Локи не сообщает: быть может, через неделю он не сможет прийти, потому что будет мертв.       Монотонность одинаковых дней и боли в затекающем теле, что является не приспособленным для сна в рабочем кресле. Локи забывает есть. Но Локи — все ещё двигается, все ещё работает, все ещё не застаивается. После того, что позволяет себе Огун, он понижает его в привилегиях и каждая новая личная встреча обращается перепиской по электронной почте. Огун так и не извиняется по-человечески, точно считая себя самым умным, мудрым и пиздатым. Он ведь действительно не говорит, что Тор идиот? Тор оказывается таким же ублюдком, как и все остальные, и если под безопасностью Огун понимает тот факт, что Тор не поднимает на Локи руки, то Локи явно нужно искать себе нового знакомого киллера, а ещё начинать копить деньги. Не то чтобы он действительно делает что-то из этого. Он просто оккупирует главный центр, дважды в день выезжая на собственный страх в Camera Din Fata или RePlace на четыре часа максимум. Любимые места больше приносят удовольствия, от любых предложений в виде сезонных блюд или обедов он отказывается, выбирая ромашковый чай — но не обретая успокоения.       Выдерживать больше четырех часов вне главного центра не получается. И в понедельник утром, в начале собственной смены, Брок находит его в кабинете, а ещё спрашивает с него, как будто бы именно так — он имеет на это право. На эту сраную опеку. На эти сраные вопросы и этот беспрестанный пиздеж. Локи же просто не нуждается ни в том альфьем, что у Брока есть, ни в чем угодно ином. Локи ждёт. И монотонность дней обращается для него рукой, что вновь и вновь тянется к телефону ради звонка и ради звучания единого имени на линии связи.       Ни позвонить, ни назвать его, ни предупредить очевидную угрозу так и не получается. Он просто смотрит в разблокированный экран из одной минуты в другую и абсурдно мыслит — быть может, ему повезет. Быть может, Лаувей не придет за ним. Быть может… Круг начинает сужаться ещё где-то среди Альп, но Локи продолжает отыгрывать собственную роль даже тогда, когда брачный договор оказывается расторгнут на словах. Половину субботы проводит с Бальдром, обедает с ним в NOR, после того как расходятся, заходит к себе домой, чтобы проблеваться. Есть больше не получается. Не получается думать. Не получается успокоиться.       Брок находит его, спящего в кабинете, в понедельник утром и половину дня спустя оказывается уволен за требование ответить, как давно Локи ел. В этом есть что-то удивительное? Его бледное, осунувшееся лицо замечает даже Бальдр и Локи отшучивается, что Тор его совсем заездил, потому что эта вульгарность является частью его жизни теперь, а ещё приходится Бальдру по вкусу. Отшучивается, а после говорит уже по фактам, не давая Бальдру лишнего повода для волнения — сейчас у него просто много работы. Но он старается спать. Но он старается есть.       Он срывается на Брока под вечер понедельника с бешенством и яростью, когда тот произносит — феромоном Локи пахнет в главном центре. Омеги ещё не заметили, потому что не знают, кому принадлежит запах, но заметят совсем скоро. Локи нужно предпринять меры. Локи нужно сделать определенные действия. И Локи нужно поесть.       Локи не нуждается нахуй ни в чем, кроме того, чтобы Брок заткнулся и выметался к чертям, а ещё не возвращался. Локи съедет, как только перевезет стоящие на полу в кабинете коробки. Локи съедет уже через час.       Не съезжает.       Или по крайней мере не в понедельник.       Он увольняет Брока, почти наслаждаясь тем, какая объемная обида мелькает в его глазах, а после его ухода запирается в кабинете на ключ и зажимает рот ладонью, не удерживая рыдания. Тор или Лаувей? Найл или Теренс? Кто придет первым, кто после зайдёт, чтобы испробовать падали. Насилие, что является ответом на насилие, никогда ни к чему не ведет, и именно поэтому слова Огуна не имеют авторитета — Локи бьет Тора в ответ с желанием и без одновременно, Локи бьет его точно не в полную силу, ранясь о его прозрачный, голубоглазый взгляд, и поэтому Тор больше не покидает категории тех, кто просто обязан прийти. Чтобы напомнить ему о его месте? Чтобы осадить его? Он ругается с Броком, делая именно то, чего делать не собирался никогда, и Брок действительно сваливает нахуй.       Он больше не вернётся, потому что его альфье эго этого ему не позволит.       Он возвращается во вторник утром, говоря — в одном из центров чрезвычайная ситуация, необходимо присутствие Локи.       Как Локи может посметь отказаться реагировать? Но, впрочем — как может поверить ему после того, как они ругаются в понедельник? Брок вывозит его за город, по пути успевая признаться: проблема не в центре, проблема на базе отдыха для выгоревших омег-активистов. И это является такой же ложью, как и все остальное, становясь вровень со всем его беспрестанным пиздежом. До базы они так и не доезжают. Брок вывозит его на пустырь за городом и точно готовится заранее, потому что таких ублюдков, как он, сложно сыскать, что с помощью любой информации, что с помощью лупы.       На пустыре их уже ждёт черная Mazda6 без номеров.       Как много времени Локи требуется, чтобы узнать ее? Брок не собирается его убивать, и в этом определенно есть какое-то благо, но, впрочем, лучше бы уже хоть кто-то убил, лишив его всей монотонности ужаса и ожидания. Это случится сегодня? Это случится завтра? Тор придет, а ему все ещё нужно отзвониться Огуну и назвать ему имя Лаувейя, чтобы просто предупредить угрозу — у Локи не получается. Среди их встречи вечером четверга он желает завести этот разговор, но много раньше Огун успевает произнести: он не говорил, что Тор не идиот. И он же сказал.       Тор безопасен.       Для кого именно или для кого-то определенного? Тор не чурается того насилия, что находится далеко, и в том расцветает его лицемерие, потому что собственной рукой ничего подобного он не вершит. Только подписывает договора. Только лишь накрывает города своей дланью власти, будто куполом. Он равняется в сознании Локи с Лаувейем так, как невозможно было ожидать и не получилось бы догадаться. Локи ведь знал, что он является чудовищем! Локи никогда бы не подумал, что Тор окажется им настолько.       Во вторник утром думать было уже поздно. Он был все еще жив и всё еще не мыслил о том, что действительно придет на сессию к Стивену в среду. Это случится сегодня? Это случится завтра? Иногда это просто случается, а омеги остаются не у дел и среди территории вины за чужую жестокость. Как они могли не заметить, как они могли выбрать такого альфу, как они могли посметь так себя вести, или так одеваться, или так с альфами говорить… Брок лжет ему о проблеме в одном из центров, после лжет ему о проблеме на базе отдыха, а в итоге привозит его на пустырь. Спрашивает ли Локи у него хоть что-нибудь? Теперь каждый его завтрак представляет их себя таблетку подавителя и две таблетки успокоительного, но это вовсе не помогает где-то там, среди утра вторника, когда он видит — Брок выкручивает руль, съезжая с дороги окружной и направляется в сторону далекого, голого леса.       Локи ведь увольняет его? Альфы всегда возвращаются за возмездием. Это непреложный закон. Это мир альф, выстроенный для альф.       Только на пустыре их ждёт черная Mazda6. Молчаливая. Обычная. Слишком знакомая. И голая на любые номера. Локи желает спросить, понимает ли Брок, что будет с ним, если Тор вызнает, кто украл его машину, но так и не спрашивает — Брок лжет ему вначале, Брок лжет ему по пути, а ещё теряет всю прозрачность и всю понятность, блокируя двери, пока они едут, но все же остается одним из тех, кто честнее других. В его багажнике Локи находит выложенные, будто драгоценности в ювелирном, монтировку, арматуру, молоток и даже топор. Брок предлагает выбрать, не объясняя. Они в общем-то вообще почти не разговаривают.       Потому что Брок не нуждается.       Потому что Локи не знает, как объяснить или как произнести хотя бы малость — он на самом деле не хотел его увольнять.       Все, чего он хотел — поспать и не чувствовать затекшую спину и синяки на плечах под утро. Все, чего он хотел — поесть хоть немного или хотя бы захотеть поесть. Почувствовать, почувствовать, почувствовать себя в безопасности на единый миг.       Брок готовится заранее, Брок же предлагает ему — выбор. Арматура или топор. Молоток или монтировка. Локи не нравится ничего из предложенного и он просит биту больше для того, чтобы уехать оттуда к чертям, когда той у Брока не окажется. Битой ведь удобнее? Локи не собирается ему потакать. Локи не собирается участвовать в этом спектакле. Чего бы Брок ни желал добиться, оно не принесёт ни единого результата, а ещё не оборвёт крепкой цепи монотонности его дней. Или ожидания. Или ужаса. Тор или Лаувей, тор или Лаувей, Тор или Лаувей? Тишина чужого бездействия придушивает его ничуть не хуже той его собственной руки, что так и не может набрать номера Огуна. Нажать кнопку вызова просто не получается. Решиться. Собраться с силами. Горло запирает ком беззвучия, имя забывается, теряясь среди сознания, а на глаза вновь и вновь накатываются слезы.       Как может он решиться на подобную жестокость?       Металлическая бита у Брока и правда находится, где-то в салоне, на полу между передними и задними сиденьями. Он вытаскивает ее. Протягивает ее Локи. Действительно молчит? Его взгляд говорит много громче, почти не предлагая альтернативы: либо Локи делает это сейчас, либо они остаются здесь хоть на тысячу лет до момента, пока он не сделает этого. Пряча за всей наносной жесткостью и суровостью все рушащиеся внутренности, Локи даже не отшучивается ему в ответ.       Остаться жить на пустыре даже с таким пиздливым человеком, как этот альфа, перспектива много лучше, чем подохнуть от руки Тора. Той самой, обыденно красивой руки, что приносила ему цветы…? Просчитать его действий точечно нет больше никакой возможности, пока знание, что появилось с неделю назад, все так и существует — Тор является альфой. И за все свое альфье будет убивать так же, как и все остальные, пускай лишь немного умнее.       Так же, как и Брок? Ублюдок привозит его на пустырь, привозит ему Mazda6, а ещё целый набор, только вовсе не ювелирки. Ублюдок дает ему биту и ничего не говорит, ничего не предлагает, но когда Локи расстёгивает зимнюю куртку и стряхивает ее в багажник, все равно произносит:       — Замерзнешь.       В ответ ему звучит лишь краткое и пустое:       — Запарюсь.       В общем и целом Брок уже уволен. Документы могут быть подписаны в любой момент, но с момента их ругани прошлым вечером Локи не успевает ими озаботиться. Вначале рыдает, запершись в кабинете и зажимая рот ладонью. После вырубается на полу, забившись куда-то под стол и укутавшись в зимнюю куртку. На полу спать оказывается много удобнее, чем в кресле, и этот факт является очередным среди тех, о которых никогда не узнает кто-то, подобный Сигюну или Бальдру. Кто-то подобный Тору? Иногда это просто случается. Зыбкая, иллюзорная мембрана несуществующей безопасности разрывается, сквозь брешь просачиваются десятки мыслей. Кому он может верить, кто будет его защищать, кто будет достаточно силён, чтобы справиться с Лаувейем? Или справиться с Тором? Они явно находятся на одном уровне по силе феромона и этот факт уже проверен, это факт уже апробирован — когда-то он принёс Локи больше спокойствия.       Теперь приносит только лишь ужасающую монотонность ожидания. Кто из них придет первым и что он будет делать… Если они кинутся на него, желая убить, желая лишить его свободы или жизни, что ему придется сделать, чтобы себя защитить? Стивен говорит, что со временем злости станет меньше. Стивен говорит, что, когда Локи вызлится, ему не нужно будет контролировать собственную злобу так яростно. Но, впрочем, что Стивен вообще может знать о том, какого быть частью мутационной триады — Брок просто привозит его на пустырь, заранее привозя черную Mazda6. Брок дает ему биту, предлагая заочно меню из всех тех вещей, которыми удобнее всего превращать новую тачку в потасканный, убитый кусок дерьма. Ещё Брок говорит:       — Замерзнешь, — но вообще-то он уволен. И Локи не желает его увольнять, на самом деле желая, чтобы его уже кто-нибудь грохнул. Если не из милосердия, так хотя бы из жалости. Чтобы кто-нибудь уже лишил его этого горящего разблокированного экрана и невозможности, но необходимости набрать номер Огуна. Чтобы кто-нибудь уже лишил его необходимости принимать решение и перевозить все свои коробки домой, а ещё перевозить туда все собственное, замершее среди монотонности и застоявшегося ужаса тело.       Брок не выставляет дуло ему в упор, привозя на пустырь. Брок достает ему биту из салона автомобиля. Локи соглашается, потому что это даст результат? Раннее февральское утро жалит его плечи и спину холодом, пробираясь под плотную вязку свитера, пока новый день предлагает все то же — работа, дела, документы, попытки разобраться, где и как искать бригаду для проведения ремонтных работ в купленном здании будущего центра для бет. Задержаться на этом пустыре на век? Он бы и с радостью, но ему нельзя застаиваться, ему нельзя давать слабины, ему нужно продолжать двигаться.       Временами ради этого приходится соглашаться на чужую дурь.       Как, к примеру, в то холодное утро пустыря и вторника.       У Брока, как и всегда, есть какой-то ебучий план. У Брока, как и всегда, есть вся информация, все знания, а ещё он самая умная мразь на этой планете, по его личному, скромному мнению. Локи соглашается на его идею, потому что у него достаточно работы во всем будущем дне, а еще потому что он вряд ли сможет выдержать новую ругань и не разрыдаться в тот же миг, как она начнётся. Среди пустыря? В таких местах его слез еще не видели. И начинать собирать коллекцию даже не думал.       От первого удара боковое зеркало кривит в сторону, в то время как синяки на руках и спине дергает острой, почти провоцирующей болью. Разрыдаться или заорать? Локи не делает ни того, ни другого. Он замахивается битой один раз, после замахивается второй, точно слыша, как где-то в десятке шагов за его спиной Брок щелкает зажигалкой и закуривает. Нуждается ли он в шоу — Локи существует не ради того, чтобы отдавать ему развлечение или наслаждение. Локи и с ним-то соглашается только потому что грамотно взвешивает силы.       Брок не напуган. Брок не находится на краю рыдания каждую секунду последних дней. Ему даже гипс успевают снять где-то среди вечера прошедшего понедельника. И бьет он точно сильнее, пускай на стороне Локи могла бы быть скорость. Как много только она стала бы стоить против всех его синяков? Их боль, их ущерб, их значимость и весь окружающий мир — что-то теряется среди одного из первых ударов металлической битой по боковому водительскому стеклу, пока злоба раскручивается внутри него за пару жалких мгновений. Живая, дышащая, зудящая, она берет его руки под контроль, она разрывает его дыхание в клочья жестко сжатыми зубами и оскалом рта. Первым умирает боковое зеркало, после — стекло водительского окна. Броку стоит предложить ему и маску, и каску, и соответствующую одежду, но Локи не спрашивает его об этом так же, как не спрашивает действительно ли это машина Тора.       Если да, Локи будет мертв в ближайшие двое суток.       Если нет, это ничего уже не поменяет.       Разбивающееся стекло брызжет внутрь салона, прогибаются металлические бока, урон получают даже шины, пускай лопнуть их, будто мыльный пузырь, у Локи так и не получается — он делает лучше. Остервенело рыча и остервенело двигаясь сквозь весь февральский холод, что очень быстро перестает ощущаться кожей, он разбивает передние фары, кружит вокруг автомобиля и выбивает все боковые стекла. Двери покрывают жестокими, резкими вмятинами его ударов, сердцебиение подгадывает каждую из горячих слез… Это имеет столь великую важность? Ему нет необходимости видеть, куда бить, потому что куда бы он ни ударил, там точно кто-то умрет. Речь ведь идет про биту? Речи не идет больше о безопасности и вряд ли что-то иное может перебить этот факт. Мышечное напряжение, автоматические мысли, что надевают парадные костюмы параноидальных так, будто бы у них тут то ли бал сатаны, то ли Хэллоуин, а ещё невозможности быть включенным в происходящее, невозможность реагировать мгновенно — его сознание растрескивается надвое, получая урон и деградируя почти до самого первого года в школе Траяна Лалеску.       Ни с кем не говорить. Никому не смотреть в глаза. Делать все идеально, чтобы не пришлось защищаться, потому что на защиту больше нет сил. Их нет ни на что больше. И бежать — совершенно некуда.       Ему нужно позвонить Огуну — у него так и не получается набраться сил для этого. Брок вывозит его на пустырь. Брок ему даже биту выдает по запросу. Он то ли просто предприимчивый, то ли слишком хорошо его знает, пускай ни единожды в прошлом они не оказывались в подобной ситуации. Сейчас оказываются. Локи выламывает переднюю пассажирскую дверь ударом с ноги через две секунды после того, как ее открывает, а ещё разбивает нахуй заднее стекло и оставляет на багажнике мертвую вмятину, которую никому после не удастся регенерировать. Она останется прямо тут. Она никуда не денется. Автомобиль порастет травой или Брок вывезет его эвакуатором на свалку, но вмятина все равно будет так же, как Локи, даже переехав, никогда не поймёт — как ему жить теперь, как ему жить дальше, как ему восстановить все то, что он восстанавливал из года в год с таким усердием.       Тору потребовалась пара часов, чтобы разрушить все это.       И, пожалуй, Локи собирался купить себе выпить в том случае, если Тор так и не заявится — чтобы отпраздновать пустую, жестокую победу, чтобы подарить себе маленькую, последнюю радость перед приходом Лаувейя.       Ему всего лишь стоило позвонить Огуну — то, насколько простым подобное было бы для любого альфы, несущего войну, и насколько сложным было бы для него самого, являлось лишь подтверждением фактов реальности. А ещё злило. И Стивен вряд ли имел в виду нечто подобное, когда говорил о злости и вопросах ее переживания, но среди холодного, февральского пустыря ему не нужно было бояться за чужую реакцию на его токсичный феромон.       Или не нужно было до момента, пока где-то за его спиной Брок с хрустом пластика не выдавил на ладонь таблетку подавителя из блистера? К тому моменту черная, лощенная Mazda6 уже успела превратиться в подобие обгрызенного с боков яблока, а ещё лишилась двери. Боковых зеркал. Всех стекол, кроме лобового. Ее корпус был мятым и изуродованным. Ее суть, суть ее лживой принадлежности, вызывала не меньше злобы, чем тех же жестоких слез. И Локи не собирался: что мыслить о том, как выглядел со стороны, что останавливаться теперь только лишь потому что Брок потянулся за подавителем.       Он ведь хотел именно этого?!       Он мог сесть в машину и уехать подальше. Да к тому же он был уволен ещё вечером прошлого дня. Но все же так и оставался стоять возле открытого багажника — Локи на самом деле не собирался его увольнять. Локи просто хотел умереть, просто хотел позвонить Огуну и назвать имя, просто хотел почувствовать хотя бы часть того равновесия, что как будто бы успело стать принадлежащим ему в последнюю неделю… До того, как его выкрали. До того, как Тор высказал собственное слово. До того, как все разрушилось вновь под натиском ужаса и вечного, что рассветы, напоминания — у него есть место.       И ему нужно вернуться на него, чтобы выживать и страдать.       Если он не желает быть погребенным среди земель альфьего мира.       Где-то там, среди отельного номера Альп, остаются слова Тора о том, что он не желает, чтобы подобное произошло — это является ложью. Его обыденная красота является угрозой. Его красивые руки, что приносят цветы, забывают сказать, что это подарок на отсроченную в будущее могилу. Его поцелуи нуждаются в удовлетворении его эго, где он самый сильный, самый хороший и самый понимающий, а может просто желают поиграть в игру. Ментально больные омеги ведь тоже могут быть категорией порно? Ложь, ложь, ложь и жестокость уродливого милосердия — если Тор не придет за ним, Локи купит себе выпить и нажрется, но отпраздновать у него не получится. Радоваться больше нечему.       Но по крайней мере каждый новый удар битой по корпусу согревает его, а ещё позволяет забыть о боли в тех синяках, чья кровь будто разгоняется. Но по крайней мере он жив сейчас. Но по крайней мере он позволяет себе, наконец, заорать так, как хочется сотни лет и веков — когда в самом конце бита обрушивается из раза в раз на лобовое стекло. Залитое слезами лицо, будто бы не промерзший до кости нос и изодранное вдрызг дыхание, аккомпанементом которому становится крайний звон стекла. Локи разъебывает черную Mazda6 в конец, ослабевшей рукой роняет биту на землю и просто оседает на промерзшую землю, тяжело пытаясь отдышаться.       Так проходит раннее утро вторника — оно выбивается из монотонности, Брок же не обещает, что станет лучше. Он вообще на обещания чрезвычайно скуп. Ему больше по душе факты, прозрачность, понятность и…       — Джек должен будет занять мое место, когда ты подпишешь документы на увольнение. Его уважают и за ним будут идти так же, как шли за мной, — вот что он говорит, подойдя с три минуты спустя, и уже накидывая Локи на плечи зимнюю куртку. От настигшего его холода это спасает лишь формально, но, впрочем, в кармане удается найти зажигалку и пачку сигарет, а лицо уже почти даже сухое, обтертое нижним краем ткани свитера.       Ещё Брок уже фактически уволен — он не будет уволен никогда.       И Локи говорит:       — Не буду я ничего подписывать. Но если ты все ещё можешь остаться, я буду рад, — и это, конечно же, ложь. Радоваться больше нечему. Радости совершенно не существует. А все же Локи выдавливает из себя спокойно и как можно более твердо те самые факты, что так важны. Он все же успевает послать Брока нахуй. Брок все же точно понимает — ничего не изменится. Только если Лаувей умрет? Сидя на земле среди пустыря раннего, февральского и холодного утра вторника и уже закуривая, Локи дает себе время до пятницы, будто правда думая, что подобной отсрочки ему хватит.       Ее, впрочем, так и не хватает.       Но где-то там, среди холодного утра вторника, Брок хмыкает ему в ответ. Брок говорит:       — Я останусь, если ты начнешь жрать хотя бы раз в день. Ничего больше мне не требуется, — вроде повышения, вроде власти, вроде сотен новых регалий. Вот он его потолок — чтобы его работа приносила пользу и давала результаты в долгосрочной перспективе. Локи же говорит «если можешь», имея в виду «если согласен и дальше это терпеть». Или «выдерживать». Или «разбираться со всем этим дерьмом». Вроде новых и новых заек, что вызывают группу быстрого реагирования?       Вроде начальства, что очень желает нести мир, но вновь и вновь спотыкается о чужую войну.       Локи переезжает домой вместе со всеми своими коробками и всем своим телом тем же вечером. Брок выставляет патруль с вечера до утра в составе из двух альф, что работают в Regeneratio дольше всего и проверены не только им самим, но и временем. Со вторника на среду, правда, сидит в патруле сам. В нем же собирается остаться с пятницы на субботу. Монотонность никуда не уходит, но выворачивается будто бы наизнанку — не от того, что страха становится меньше. Злоба просто затихает, оставляя после себя измотанную, трудную усталость и необходимость в долгом сне в мягкой постели в доме, что защищен побольше любых других. Его единственную калитку сторожат. За ним следят безопасные глаза. За него несут ответственность. Это определенно не лишает Локи ночных кошмаров, но он перебирает собственную аптечку, подбирая все необходимые препараты снотворного и тех витаминов, что смогут помочь ему просто добраться.       До звонка Огуну, выставленного в календаре, или до того момента, в котором Лаувей придет за ним?       Утомленно качнув головой, Локи крепче кутается в плотно застегнутую зимнюю куртку, поправляет обмотавший шею шарф и подтягивает лямку рюкзака выше по плечу. Где-то за его спиной остаются теплые, освещенные окна RePlace и тот самый ужин, от которого он съедает целую половину. Брок был бы доволен? Локи не отчитывается ему ни единожды, в каждом новом дне, начиная со вторника, находя на своем столе то яблоки, то шоколадки. На самом деле он не ест их ни единожды, но, впрочем, является ли это ложью, никто никогда не узнает. Брок ничего больше не спрашивает. Только вновь и вновь напоминает имена тех, кто будет стоять в патруле у его дома новой ночью, а ещё привычно заваливается в его кабинет без десяти шесть, чтобы выгнать его неустанным пиздежом прочь из-за рабочего стола и прочь из главного центра. Больше, правда, ни о каких альфах, что не могут от него отцепиться, он не рассказывает.       Говорит только о тех, что очень много срут, пачкая один памперс за другим, очень сложно привыкают к его рукам Защитника из-за уже очевидного, но ещё не пробудившегося гена Атакующего, а ещё о Стиве, которого заебывают репортеры, уже будто бы пронюхавшие о его размолвке с Джеймсом. Пожалуй, та брань которой он кроет их самих, их камеры и их тупые лица является в своем роде языком любви. Если, конечно, Брок вообще любить умеет — лично Локи в этом очень сомневается.       Но с час назад все же соглашается уйти с работы вовремя, чтобы просто не слушать о цвете изгаженного памперса в новом дне или же не слушать о том, насколько, почти до зубного скрежета у Брока все в порядке. Омега, будто бы запланированный переезд, спокойные и обычные отношения. Как они знакомятся и когда это случается, Брок не рассказывает. Он говорит об альфьем дерьме, он говорит о не пробудившимся гене Атакующего, а ещё о тупых лицах репортеров, что ждут свежей крови.       Локи же просто отказывается думать о том положительном ответе, что в итоге получает. Ответе на банальный вопрос: этими красивыми руками Тор дарил ему цветы, неужели же…       Иногда это просто случается. Иногда наступает час оплаты за все обязательства и все обещания. А ему правда кажется, что пятница не посмеет наступить так быстро, но все же она наступает. Локи уезжает с работы вовремя, прячется в RePlace, притворяясь, что ужинает, но на самом деле разбираясь с теми документами, которые успевает спрятать в рюкзак ещё до прихода Брока в его кабинет. И после официант подходит к нему сообщая: пятница уже наступила и пришло время ответить за все обещания.       На самом деле он говорит, что они скоро закрываются. На самом деле он спрашивает, хочет ли Локи заказать ещё что-нибудь, пока кухня открыта. Локи отказывается, оплачивает счет, оставляет чаевые и собирает вещи, десятком минут позже вываливаясь в темный ночной холод. От RePlace до его дома разве что десяток минут пешком по освещенным улицам частного жилого сектора и он тащится по ним почти двадцать, потому что где-то там среди стен его защищенного, обезопасенного патрулем дома будет ждать тот звонок, на который ему нужно будет решиться.       И который не сделать он просто не посмеет.       Потому что пятница наступает вряд ли менее неумолимо, чем он разбивает лобовое стекло в крошку осколков. Что случается с той машиной после, Брок ему так и не рассказывает. Что случится с самим Локи после звонка Огуну, он старается просто не думать. Сидеть в ожидании сообщения о том, что заказ выполнен, или экстренно собирать вещи на тот случай, если Огун не справится? Бальдр зовёт его в субботу на какую-то новую выставку в своем музее и очень просит прийти вместе с Тором, но, упс и ах, у Тора так много работы, что он, кажется, в скором времени забудет даже про Локи — эта ложь настолько дешева, что почти бесплатна, и Локи скармливает ее брату, соглашаясь и на выставку, и на обед, и на все отсроченные в будущее почти не скабрезные разговорчики на тему его семейно жизни. Бальдр снова будет смотреть на него с горящими глазами, точно заметит, что Локи набрал немного веса, и точно услышит важные новости — Локи лучше спит, Локи разобрался с большей частью своей работы и Локи все также любит Тора до безумия.       Бальдру не о чем волноваться.       Бальдру не за чем звонить ни Тюру, ни Бюлейсту.       Качнув головой тяжелым движением, Локи оглядывается по сторонам почти прощально и вытаскивает из кармана связку с ключами за пять шагов до закрытой калитки. Кофейня, находящаяся на первом этаже, уже ушла на перерыв длинной в ночь. Территория, принадлежащая двухэтажному дому, уже пуста. Но где-то там, у нее внутри и на втором этаже, его ещё ждёт тот самый звонок… Локи вздыхает, покачивает головой вновь, а ещё не пытается выискать машины Брока, что дежурит этой ночью сам, так же, как не пытался вычислить чужих машин в прошлые несколько вечеров. Что сказал бы Стивен в среду среди сессии, если бы Локи рассказал ему о происходящем? Узнать этого было невозможно. Они обсуждали случившуюся кражу, его состояние, его страх и его усталость. Про злость Локи говорить отказался. Про разбитую в дребезги черную и лощенную Mazda6 просто промолчал.       Как, впрочем, и про ужасающую, выхолаживающую кости необходимость — позвонить Огуну, назвать Огуну имя, отдать Огуну приказ и всю оставшуюся жизнь точно знать, какая из двух его, Локи, рук была той, что убила Лаувейя.       Он отмеряет себе время до пятницы, рассчитывая, что та наступит не так быстро, но пятница наступает почти мгновенно. И уже здесь, среди тьмы ее ночи, среди ее холодной, февральской тишины и молчания ее уличных фонарей он отмеряет — пять шагов до крыльца, вставить ключ в замок, повернуть, зайти на территорию… Не пасовать. Не думать. Просто позвонить и произнести одного слово имени. А после просто принять случившееся, как факт, и до последнего вдоха напоминать себе — это было необходимостью. Иначе быть не могло. За его спиной были сотни омег, перед ним двери открывал тот мир, что он нёс в собственных руках.       Он просто не мог позволить себе умереть или пропасть, как бы заманчиво то временами ни выглядело под натиском усталости, боли и ужаса.       Кратко дернув плечом, Локи поджимает губы и крепче сжимает связку ключей в ладони. Он делает шаг. Он делает второй. Все ведь уже решено? Это убьет его, пускай и не физически, это оставит в нем след, но дальнейшее промедление не является возможным, пока альфий мир гласит — либо ты, либо тебя. Больше десятка лет назад Локи клянётся себе, что никогда не уподобится им. Сейчас же просто вдыхает поглубже. Он не сможет, но он сделает. Ему не хватит храбрости, но он наберет номер собственной трусостью.       Он назовёт имя. И пятница закончится. И придет суббота. И завтра Бальдр вновь будет с большими, радостными глазами слушать ложь о том, как Локи счастлив с Тором. Но когда-нибудь, однажды и в единый день, лгать точно больше не придется… Всё ведь изменится?       Ему остается разве что два шага до калитки, когда острая, сильная боль врезает в его затылок ударом. Сознание выключается, будто отключенный от питания монитор. Картинка перед глазами меркнет вместе с ощущением февральского холода.       И позвонить Огуну он так и не успевает. ~~~