Не нуждаясь в любви

~~~       Фандрал уходит незадолго до полуночи, так и не задав ему ни единого вопроса о том, что будет дальше. Тор в порядке? Как Тор себя чувствует? Фандрал выставляет собственное условие ультиматумом дальнейшего взаимодействие, а ещё называет его кретином и с полчаса молчания спустя произносит: котировки просядут, если они дадут заднюю. Через время может и выправятся, но всю их несостоятельность нужно будет подкрепить чем-то вроде хорошего квартального отчета или нового пути. Вероятно, они лишатся кого-то из крупных инвесторов. Но из совета директоров никто, конечно же, не уйдёт. Никто уйти не посмеет.       Локи приходит к нему в прошедший четверг, Фандрал уходит незадолго до полуночи понедельника, успевая произнести не только запреты, но и перспективы — Тор не говорит ни единожды, что действительно закроет отдел строительства. Тор же Фандралу ничего так и не отвечает. Поражение не зудит внутри, потому что поражения не существует. Он приходит в себя, продышав всю боль и все слезы, каждая новая назойливая мысль умирает и оказывается заблокирована.       Он может позволить себе разрыдаться на глазах у Фандрала — на самом деле он не имеет и на это права тоже и любое «но» является несущественным. Ультиматум? Фандрал не станет стоять за него в суде, и Тор не станет звать его туда так же, как не позовёт и никого. Локи приходит к нему среди четверга, чтобы показать в цвете и в красках, как будет выглядеть тот мир, который разрушится… Тор верит ему? Тор просто считает дни, а ещё не откликается ни на единое слово из тех, что произносит Фандрал прямо электрическому, лживому и мертвому камину в лицо. Котировки — просядут. Крупных инвесторов — они точно потеряют, но вряд ли всех.       Реальный мир выдает шансы и привилегии?       Он не приемлет ошибок и каждую будет помнить веками, очерняя их существованием в прошлом любую новую победу, какой бы крупной она ни была. О настоящем положении дел никто, конечно же, не узнает. Тор, к тому же, так и не произносит — распустить весь отдел, отвечающий за строительство? Уволить весь штат? Отказаться от работы в этой отрасли? Он не может позволить себе слез напротив Фандрала и пускай это оказывается чушью, но посмешищем он себя никогда не выставит. Люди, сидящие на его уровне, не имеют вторых шансов, и за этим пониманием, призрачным или истинным, оказывается спрятаться ещё легче, чем за любым лицемерием. То уже подбито и тонет, будто среди проигрышной партии в морской бой.       Никто и никогда, никогда, никогда не выставляет свои корабли впритык друг к другу.       Ему же просто нужно время. Он умен и он точно сможет переиграть всех и каждого в той игре, в которой является профи. Синяк на плече, гематома на втором… Не заживут. И с этим уже ничего не поделать. Он может лишь продолжать двигаться дальше и он точно будет, но все же соглашается проводить Фандрала до двери, напоминая себе: сегодня был понедельник. Вчера прошло воскресенье. Завтра — настанет вторник. Локи ведь вернётся? С него станется и подохнуть во имя собственной гордости, но именно эта, призванная на защиту мысль, оказывается не у дел, потому что не проходит моральный ценз.       Тор не желает ему смерти.       Тор желает себе идеальной жизни.       Вторник же берет понедельник на излом — вот она жизнь и она продолжается. Ее ещё нужно будет починить. Ее ещё нужно будет пофиксить. Локи ведь приходит в четверг? Он показывает иллюзию, позволяя прочувствовать ее на всех уровнях, но чтобы воплотить в жизнь, ему никогда не хватит храбрости и жестокости так же, как и всем остальным. OdinsonGroup продолжит работать. Тор продолжить стремиться к тому, демо-версию чего уже держал в собственных руках: его дело процветает, его личная жизнь спокойна и хороша и все обязательства не требуют столь много усилий. Синяки? Заживут, заживут, заживут никогда, но все же впервые снятся ему в ночи фиолетовым маревом с вкраплениями кровоподтеков. Тонкие, острые алые точки, изуродованная плоть и боль от каждого нового прикосновения — она чувствуется в кончиках его собственных пальцев. Она чувствуется где-то внутри, но, впрочем, на такой глубине проще всего спрятать все, что ни попадя.       Если зарыть поглубже, то никто не найдет и не придется тратить силы на защиту.       Реальный мир просто не дает вторых шансов. Поражение однажды значит поражение на век, и Тор не станет тем, кто согласится с чем-то подобным. В ночи ему снится бурое марево чужих синяков, что желтеют по собственной, кривой окружности и вовсе не пахнут мазью. Брок ведь не окажется таким идиотом? Тор соглашается сам с собой под утро, что снов не было, потому что он не спит теперь или не спит больше. Среди удобного дивана в гостиной он дремлет до момента, пока снаружи не начинает светать. И новый день начинается вновь, следом за прошлым — синяки не заживут и с этим уже ничего не поделать, но любые истории всегда заканчиваются. Им это свойственно. Это свойственно и людям тоже. Локи ведь не заявится даже за книгой? В ночи Тору снятся яркие, стесанные и багровые полосы на его запястьях. В ночи Тору видится, как он вжимается в них лбом, держа ледяные кисти с длинными пальцами в собственных ладонях.       Просыпается в слезах — со спокойным, твердым и уверенным взглядом собственных глаз. Они ведь все ещё голубые? Он просто не смотрит в зеркало дольше того времени, на которое может позволить себе зайти в свою спальню. Теперь в ней живет гнетущая, глухая тишина, а ещё тот самый призрак нагой спины и незаметного под волосами ошейника.       Он стоит на четвереньках и он ждёт.       Он собирается сделать все, что необходимо — для выживания.       Сумасшедший. Умалишенный. С больной головой и больными генами. У него проблемы с агрессией, вот в чем на самом деле правда — ни единая мысль обвинения, пустая и почти ленивая в собственных стараниях убедить его в чем-либо, больше не проходит моральный ценз. Но Тюр говорит, но Тюр приходит и выставляет угрозой условие: все права Локи принадлежат его семье. Чтобы после в единый миг перейти в руки Видара? В их-то веке, а все равно близкородственные браки во имя чужой придури… На самом деле Тор больше не спит. На самом деле Тор больше не думает. Вернувшаяся к телу голова возвращает ему ощущения, но вся физическая заторможенность после снов, которых не было, хорошо сбрасывается в тренировочном зале среди пяти часов утра и темного Бухареста за окнами.       Дремать и дальше он отказывается, потому что лучше мыслить так, чем признаться — дремать и дальше не получается. Среди фиолетовых гематом, среди бурых синяков, багровых полос на запястьях и тех самых точек кровоподтеков — на ребрах, на ребрах, на ребрах. Он тратит в зале несколько часов, он вымывается, он делает завтрак. Мыслит о том, чтобы поработать из дома, и сам же отказывается.       Никто не посмеет диктовать ему, как жить и как вести дела. Никто не посмеет диктовать ему играть в те прятки, ради которых он не рождался.       Фандрал, правда, выставляет ультиматум — не будет стоять за него в суде. Тору ведь нечем заняться больше, не так ли? Только гнаться за бездумным, поехавшим омегой… Проход заблокирован из-за несоответствия моральному дресс-коду. Моральный ценз не спит и не выключается, фильтруя каждую новую мысль. Если вы будете пытаться пробиться внутрь, нами будет вызвана полиция. Самое важное — Тор все ещё жив. Он не просыпается, потому что на самом деле не спит и на самом деле не видит ни единого сна. Он завтракает, забывая меру и отрекаясь от всех физических ощущений, что чувствуются слишком настойчиво. Эмоции или переживания — у него есть работа и он будет выполнять ее так же, как во время кризиса восьмого года выполнял его отец.       Спокойно. Уверенно. И следуя плану.       Как будто бы никто не посмеет разломать этот план окончательно? Тор не позволит точно — вот о чем мыслит, накидывая на плечи пуховик и выходя за порог квартиры. Где-то с той стороны двери, среди коридора, его не должен бы ожидать никто, кроме злосчастного табло электронного замка, которое нужно было отключить к чертята ещё с неделю назад, но все же — Тор выходит за порог, поворачивает голову в сторону между делом и тут же видит, как Стив останавливается на новом шаге прочь от своей двери. Когда его успевают выписать вместе с ребенком Тор не замечает, но в моменте этого утра успевает помыслить о том, что нужно будет на днях зайти и поздравить его. Узнать, нужна ли какая-то помощь?       Стив улыбается ему той же самой улыбкой, которую Тор видел сотни раз в холле жилой башни. В те дни у их дверей толпились привычные папарацци, а Стив был напряжен и обсуждал с Нилом возможность пропустить его такси на парковку нижнего уровня. И эта улыбка… Натянутая, пластмассовая и лживая на каждом новом взгляде в сторону дверей выхода из башни — обращаясь к Тору, замечая его в те дни, она всегда сменялась на доброжелательную. Обращаясь к Тору, только заметив его сейчас, она не меняется вовсе. Стив говорит:       — Доброе утро, — и Тор кивает ему с обычной, классической в собственной доброжелательности улыбкой, отказываясь приписывать себе качества всех тех, с кем Стив не желает видеться и не желает иметь дел. Как много дней назад его выписали из больницы? Он выглядит обычно. Закутанный в теплое пальто и шарф, с кистями рук, спрятанными в карманах. И этой самой улыбкой… Все дело в гормонах, или в плохом сне в последние дни, или, быть может, внизу его уже ждёт очередная толпа жадных до новостей падальщиков.       У этой улыбки могут быть десятки причин на существование.       — Едешь куда-то? Если хочешь, могу подвезти, — вышагнув из пространства закрывающейся двери, Тор разворачивается к ней лицом, поводит плечами. Среди всей гнетущей, глухой тишины то ли его квартиры, то ли его жизни, неожиданное столкновение со Стивом приносит будто бы искренне облегчение — на самом деле все в порядке. На самом деле со дня на день его параноидальный подсчет дней завершится. Никто ничего у него не заберёт, ему просто нужно немного переждать, когда осадок сойдёт, а после — он продолжит. Синяки никогда не заживут, но, впрочем, предупредить их уже не получится. Они уже есть. И поделать с этим уже нечего. Сунув ключ в замочную скважину, Тор слышит, как со спины звучит:       — Черт, я, кажется, забыл телефон… — и следом шуршит ткань пальто. Стив похлопывает себя по карманам. А на заданный ему вопрос так и не отвечает. Повернув ключ в замке пару раз, Тор оборачивается к нему. Бросает все с той же улыбкой и между делом:       — Придержать тебе лифт? — жаль, надолго той его улыбки не хватает. Стив успевает обернуться себе за спину до того, как произносит ответ. Стив успевает пройти несколько шагов и почти дойти до двери. Пустота его слов, что не содержит в себе ни единого вопроса о делах Тора или делах того же Локи, привлекает собственное внимание ничуть не жестче, чем тот быстрый шаг, который Тору удается заметить. Стив бежит от него? Это все глупости. Кто знает, что творится с этим омегами после родов. Не говоря уже о том, как, вероятно, сложно Стиву с его известностью разыскать для себя помощника или няньку, что будет придерживаться строчек договора о неразглашении. Тор точно может предложить ему собственную помощь. Тору стоит зайти к нему на днях, поздравить с рождением ребенка, спросить, нужно ли Стиву что-то… Джеймс ведь так и не возвращается. По крайней мере Тор не видит его ни в жилой башне, ни на крыше, выходя под ночь покурить.       Стив же просто останавливается, так и не дойдя до двери. Он оборачивается медленно, вытаскивает из кармана пальто сжатую в кулаке связку ключей. Все на самом деле в порядке, но его натянутая, лживая и пластмассовая улыбка не исчезает ещё секунды три. Кому она адресована? Тор не берет на себя чужое и не принимает это на собственный счет, вытаскивая ключ из замка. Он не настолько торопится, чтобы уходить не дождавшись ответа, но вряд ли собирается дожидаться чего-то подобного… Стив перехватывает его взгляд собственным, спокойно и сурово поджимает губы. А после говорит:       — Я не поеду с тобой в одном лифте, Тор, — и при всем отсутствии любого предчувствия, а может и в пространстве его игнорирования, Тор чувствует, как его дергает. За плечо, у затылка и где-то внутри, там, где кишки коротко, почти безболезненно спазмируются. Что он вообще знает об этом омеге? Стив доброжелательный, милый и чрезвычайно популярный до сих пор, даже при условии всей собственной беременности, что всегда является сомнительной ступенью в карьерной лестнице любого омеги. Он рассудителен, у него есть гордость, а ещё точно есть выдержка — после всей клеветы, что сыпется на него временами, после всех слитых в сеть одним из прошлых партнеров нюдсов и после попытки общественности отменить его за судебное разбирательство по этому вопросу. И каждый раз, когда он видит у дверей жилой башни новый десяток папарацци, он продолжает улыбаться им, но совершенно не радостно, потому что они ему не друзья и никогда ими не станут.       Он лишь падальщики, которые в один и тот же миг могут как прославить его, так и лишить всего статуса любимого общественностью актера-омеги.       Сейчас папарацци здесь нет. Коридор пуст. На стене подле двери его, Тора, квартиры бесполезное табло электронного замка, которое ему нужно было отключить ещё с неделю назад, потому что на самом деле ему — он не нужен. Его никто не тронет. Все, что есть у него, в полном порядке. Стив же говорит и выставляет ту границы, через которую переступить не получится. Для этой границы не нужен ни контекст, ни пояснения, у Тора же просто не хватает наглости ни удивление такому холодному отношению. Стиву рассказывает Локи? Скорее уж Брок, если они все ещё видятся. А даже если и Локи, в этом нет и единого смысла — Тор не станет реагировать. Они со Стивом просто соседи и на самом деле с этими словами Стив лишается много большего, чем может лишиться Тор. Стив лишается его возможной помощи. Стив лишается его возможной поддержки.       Тор не лишается ничего.       Но когда уголки чужих губ вновь растягиваются в лживой, не живой и по-настоящему пластмассовой улыбке, чувствует все равно: для ее существования могут быть десятки причин, но прямо здесь и прямо сейчас единственной причиной является лишь он сам.       Развернувшись прочь после холодной вежливости, отданной за бесплатно, Стив доходит до двери своей квартиры в пару шагов, открывает ее и скрывается внутри. Он не оборачивается ни единожды больше, так и оставляя Тора стоять посреди пустого, глухого от гнетущей тишины коридора с ключами в руках и вскидывающейся внутри ненавистью к этому злосчастному табло электронного замка. ~~~       Феромон Локи выветривается из той спальни, что больше ему не принадлежит. В нее заселяется тишина чуть ли не минута в минуту, как все чужие вещи пропадают. В нее заселяется еле заметный запах чистоты после того, как среди вторника приходит клиннинг. Тор не участвует в этом так же, как не присутствует — его вторник занят работой не меньше, чем понедельник, что был до. На столе в его кабинете папки с документами, на самом краю — те несколько, с исследованиями ООН, что ему приносит Сенд. Тор читает их? Время от времени отвлекается, тратя десяток минут на то, чтобы прожечь их взглядом, но ни единый тонкий бумажный лист так и не сгорает. И все равно остается более предпочтительным для внимания, чем весь вид из панорамных окон.       Мелкий, тихий снег так и не прекращается.       Мысли о том, обзавелся ли Локи шапкой, только лишь вновь и вновь отсрочивают собственный срок годности, отказываясь умирать.       Реальность же остается простой — в них нет никакой важности, но к вечеру вторника Тор находит собственную квартиру чистой и привычно молчаливой. Каждая новая попытка включить аудиосистему как можно громче, чтобы только разрушить всю тишину, перестает быть валидной, Тор же продолжает лгать, что когда-то она именно таковой точно была. На самом деле все в порядке. На самом деле ничто ещё не кончено. Брачный контракт расторгнут? Лишь на словах. И у него есть запас времени до его расторжения на бумаге, а после будет новый запас — до момента, в котором временами вездесущий Фригг, наконец, догадается. Почему Локи больше не появляется на обедах и ужинах в особняке Одинсонов, почему Тор почти не говорит о нем или почему лжет так явно, о нем упоминая… На самом деле все в порядке, Тор же точно не собирается тратить вечер собственной среды на то, чтобы зайти в пустую, никому не принадлежащую спальню.       Впрочем, так и не заходит.       Только почувствовав легкий запах чистоты, ещё на пороге в прихожей, он сбрасывает пуховик на крючок, стаскивает обувь и проходит в квартиру — она принадлежит ему и он имеет на это право. И он торопится, потому что на самом деле хочет побыстрее переодеться. И он не заходит в кухню, потому что на самом деле не хочет есть. И он доходит до собственной спальни… Она ведь тоже принадлежит ему теперь? Обе, что есть, кабинет, тренировочный зал, две гардеробные и ванная с пустым, позабытым джакузи. Тор заполняется отговорками по самую макушку, но, впрочем, пока никто не знает о них, пока никто не видит его слабости, все будет в порядке. Да, синяки никогда не заживут, но поделать уже нечего, так и для чего вообще об этом думать.       У него есть работа. У него есть статус. У него есть деньги и он сможет заключить новый брачный контракт месяца через четыре, быть может. Папе солжет, отцу ни в чем не признается, в сторону общественности не выпустит и единой новости об этой неприемлемой ошибке, которую в общем и целом допускает вовсе не он.       Иногда это просто случается.       А феромон Локи просто выветривается. Теперь в той спальне, что больше ему не принадлежит, пахнет чистотой, свежестью и глухой тишиной, от которой нет спасения. Вся мебель стоит на тех же местах, куда Локи передвигает ее при переезде. Покрывало, устилающее постель, не содержит и единой складки. На самом деле Тор не заходит — никто и ни в чем не сможет его осудить. Эта спальня ведь тоже принадлежит ему? Он не доходит до собственной, в торопливом предчувствии пересекая гостиную, а ещё открывает дверь, но порога переступить оказывается не в силах. Локи здесь нет. Локи здесь не будет. Локи уходит и это место больше не пахнет им, пока высокая, непреодолимая стена, слишком похожая в собственной твердости на ответ Стива, прозвучавший утром, не позволяет сделать шага.       Дело не в том, что Тор не может… Он открывает дверь и просто останавливается, не в силах отпустить ручку из напряженных пальцев. Взгляд пробегается по пустым и молчащим книжным полкам. Задевает чистую поверхность рабочего стола, не содержащее ни единой складки покрывало на постели. В груди сворачивается от желания и невозможности переступить порог при полном, тотальной обладании этой территорией.       Она больше не его. Она, быть может, не станет его уже никогда. Потому что здесь жил омега? После того, как Джейн съехал, этого не было. Тор просто нашел бригаду, сделал ремонт, перекрасил стены, сменил мебель и забыл. Джейн оставил за собой след из кровящего дерьма где-то в его груди и этого было более чем достаточно, чтобы дополнительно заботиться ещё и о пустующей комнате. Она просто стала гостевой, как была и до Джейна.       Она просто осталась будто бы принадлежащей Локи даже сейчас, пока сам омега не оставил ему ничего. Жестокая шутка и всё? Это было всем, на что он был способен?! После того, что Тор сделал, после того, что случилось по его вине, после всех синяков, которые никогда не заживут и которые уже не получится отменить, Локи оставил ему параноидальный подсчет дней, будто в насмешку. Даже брошенные им злые слова, истершиеся среди разума Тора, не были равновесным ответом. Ничто из того, что Локи сделал. Ничто из того, что сделать Локи обещал.       Суд или смерть?       Локи просто ушел, оставив ему в назидание показательную шутку — вот как это случается, вот как это чувствуется, вот что происходит. Тор все ещё жив. Тора не избили, не изнасиловали, у Тора ничего не забрали.       Когда Джейн уходит, Тору остается судебная тяжба, угрозы и сотни тысяч требования под руку с обвинениями. Джейн вгрызается в него зубами, будто дикое животное, и отодрать его от себя оказывается не так уж просто. Джейн оставляет свои следы повсеместно. Джейн прячет часть из них в капсулу времени, будто закладывая бомбу с большим значением на циферблате.       И в сравнении со всем, что делает он, Локи разве что скалит собственную пасть — а после уходит.       Тор остается. Тор остается среди пустой квартиры, утонувшей в глухой и гнетущей тишине. Брачный контракт на пять лет? Они отлично продержались пять месяцев, но больше Локи не вернётся — Тор заставит его вернуться за книгой — мысль не проходит моральный ценз. И где-то там, на пороге спальни, что никому не принадлежит, на пороге той спальни, в которую ему не нужно заходить, точно раздается еле слышный звон. Вместе с ним зарождается цензура на оправдания, которая так и не пропускает лжи.       На самом деле он не может. Эта комната пуста и ему нечего здесь делать — поверх порога ощущается невидимый, бездарный барьер, позволяющий разве что опустить пустую ладонь на дверной косяк. Стиснуть дерево в пальцах. Сжать зубы крепче. Эта комната пуста! У него не находится сил, чтобы сделать шаг, потому что эти территории с отдушкой чистоты и без вещей ему не принадлежат. Когда-нибудь снова будут. Но сейчас определенно нет. А синяки никогда не заживут, но теперь-то уже ничего не поделаешь, ну, случилось и случилось, всякое бывает — цензура является системой надзора за содержанием информации и ее распространением. Тор же просто остается. Среди собственной квартиры. Среди собственной жизни. Среди всей собственной работы и при ней.       Локи ведь не посмеет не спросить с него ещё больше?       Он уже подговаривает Стива, он уже подговаривает Сенда, он на самом деле просто выжидает, но когда-нибудь он вернётся и тогда… Локи уходит, чтобы просто продолжать идти, ровно так же, как продолжает после Шмидта или Джейна, после их ругани в первую брачную ночь, после того, как Брока выкрадывают его старшие, после того, как круг начинает сужаться. Тор вряд ли становится первым преодоленным рубежом. И точно не будет последним.       Пока брачный договор гласит первым собственным пунктом:       «В любви, как в химической реакции, возникшей до, в процессе или после завершения, либо в случае расторжения данного брачного договора, нет никакой нужды или потребности. Ни один из супругов не несет ответственности за возникновение у другого этой химической реакции.»       Такое уж великое дело. Фандрал никогда не ошибается? Для этого нет подтверждения, Тор же отказывается, что тосковать, что скучать, но невозможность переступит порог той спальни, что принадлежит ему, той спальни, что находится полностью и по документам в его владении — внутренности жалит остро и болезненно. И притвориться вновь, как и утром, как и в прошедший понедельник, и в прошедшее воскресенье, что ему вовсе нечего делать в этой комнате, уже совершенно не получается. Цензура на оправдания рождается где-то внутри его головы с тем же перезвоном, с которым в утре новой среды лифт привозит его на этаж Bucharest Tower Centre. Жизнь продолжается. У него все в порядке. У него все просто отлично.       Сейчас он переждет пару дней или ещё неделю. После Локи придет лично, чтобы расторгнуть брачный контракт, а ещё не посмеет не записаться заранее к Сенду, потому что у Тора больше нет времени ни на него, ни на все его выходки. И когда брачный контракт будет расторгнут, когда вся пыль произошедшего поуляжется, OdinsonGroup заключит строительный контракт с одним из тех коттеджей, которые Тор уже выбрал.       Проще быть просто не может.       И хуже как будто бы уже не станет. Гаже, болезненнее, тошнотворнее. Среди утра среды на краю его стола лежат все те же папки с исследованиями ООН, к которым он так и не прикасается, а ещё лежит документ. Это заявление об увольнении. Уже подписанное в одностороннем порядке. И с размашистой расшифровкой имени Ричи. Тор успевает сесть в кресло, когда его глаза пробегают по оглавлению, и подрывается на ноги тут же, стоит ему перевернуть лист и увидеть — они уходят. Локи, Сенд, Фандрал… Последний, конечно же, нет. Последний никогда, никогда, никогда не бросит его, но все же выставляет ультиматум.       Фандрал не будет стоять за него в суде напротив Локи.       Как будто бы, блять, Тор действительно стал бы затаскивать его по судам! За что, а? За собственную ошибку?! За собственную тупость?! Или за все те синяки… Они сойдут, но не заживут никогда, пока его личная внутренняя комиссия оправдательного ценза запрещает ему притворяться, что он сможет перестать считать дни через неделю или две. Сегодня среда. Вчера был вторник. На прошлой неделе и в понедельник, прямо среди вот-вот опустеющей спальни, Локи срывает с себя свитер, дикими глазами требуя с него ответа: этого все ещё недостаточно? Тор пытается рвануть к нему, не желая его пугать, но, впрочем — теперь он то зло, страх перед которым настолько велик, что почти не чувствуется.       Локи не дергается.       Сенд пытается уволиться, но остается.       Фандрал выставляет ультиматум.       Ричи уходит без диалога и обсуждения.       Имеет ли право? Смяв плоть листа заявления в кулаке, Тор выносится из собственного кабинета, успевая заметить, как Сенд дергается за секретарским столом. Дергается и подбирается, чувствуя угрозу собственной безопасности. Провожает его взглядом до лифта, но лифт отказывается приезжать мгновенно, и поэтому Сенд провожает его взглядом прочь по коридору и к самой пожарной лестнице. Тор сбегает по ней быстро, озлобленно и сжимает руку с топорщащимися в стороны краями листа лишь крепче. Дело не в том, что он не сможет справиться без Ричи и его управления отделом строительства — таких, как Ричи, сотни и тысячи. Его можно заменить кем угодно. Тор заменит его с легкостью. И дел тут нет никаких совершенно, но мысль не проходит ценз оправданий. Или скорее лжи? У него все хорошо. Его жизнь — хороша. Была идеальной недолго, значит станет идеальной вновь. Он постарается. Он приложит усилие.       Ричи никуда, блять, не уйдёт, пока Тор не захочет этого сам.       Он расстегивает пиджак по ходу, еле перекатывая желание то ли снять его и подкатать рукава рубашки, то ли просто подтянуть рукава к локтям. С кем ещё ему нужно биться и кто снова желает его подсидеть — они уходят. Один за другим, один за другим, и лгать больше не получается, но в этом они с Локи точно пара и именно в этом никогда не расстанутся. Тор умеет лгать тоже. Тор может быть в этом хорош. Пока цензура перемалывает и не пропускает ничего мимо его глаз, отделяя информацию от гнили. В нем нет той гнили, ясно?! Мысль не проходит ценз то ли оправданий, то ли лжи. Мысль не добивается успеха. Сам Тор — проигрывает. Из-за одного-единственного, заносчивого, умалишенного ублюдка, который возомнил себя кем, а?! Самым умным? Самым, блять, моральным?       Если никто не знает о том, откуда именно Regeneratio получает деньги, это не значит, что они добывают их честно. Если никто не знает о том, на сертифицированных ли препаратах сидят все их омеги, это не значит, что их не пичкают наркотиками. Локи дает им сказку, а после присыпает ее сверху порошком медикаментов — мысль не проходит, не проходит, не проходит общий ценз, напоминая то злое воскресенье или ту злую субботу, среди которой они собираются на каток. Доезжают, конечно, но много позже. Каток уже закрывается.       Локи же добивается, чтобы запершийся в медицинском кабинете омега открыл дверь, а после заходит туда один.       До этого омега кричит, что у него в руках скальпель.       Все дело в гипнозе? Это просто техники НЛП, но истинная правда слишком грязна, чтобы ее можно было испоганить ещё хоть немного — глухая и гнетующая тишина не уйдёт. Его тело болит. Его тело не спит. Его тело обжирается за каждым приемом пищи. У него все просто охренительно хорошо! Он все контролирует. Ничего не разрушено. Локи уходит, даже не попытавшись ответить Тору настоящим ударом настоящей силы за все те обязательства, которых альфа не выполняет? Пусть катится нахуй к своим больным, ссыкливым ублюдкам-омегам и своим раболепным, обосранным альфам из групп быстрого реагирования.       Пусть никогда нахуй не показывается Тору на глаза, иначе Тор его собственными руками придушит и не усомнится!       Спустившись на этаж ниже, он открывает дверь пожарной лестницы с ноги и вываливается в коридор, тут же находя то его ответвление, в конце которого находится нужный кабинет. Его внимание просачивается сквозь пару бет, что попадаются ему на пути, не замечая их. Его глаза заволакивает пелена, что претендует на имя бешенства, но совершенно не дотягивает. Он не может, не может, не может позволить себе этот проигрыш — на самом деле он не проигрывает. На самом деле у него все хорошо. И Фандралу не нужно задавать ему и единого вопроса о его самочувствии, но, впрочем — Фандрал выставляет ультиматум.       А ещё говорит, что найдет Локи адвоката сам, если потребуется, так, будто Тор ебучее, бешеное и бездумное чудовище.       Резким движением распахнув дверь чужого кабинета, Тор рявкает:       — Какого черта, Ричи?! — и тут же делает два шага через порог. Этот этаж принадлежит ему. Все три, что занимает OdinsonGroup, и вся OdinsonGroup в частности. Это его территория, он правит здесь, Ричи же даже не дергается. Быть может, слышит его шаги заранее, быть может, даже чувствует его феромон, что тянется от Тора прочь во все стороны. Тор взбешен? Он лжец. Он притворщик. Он мысленно отбивает ребро собственного кулака, ударяя по кнопке выключения каждого из двух цензов, но кнопка отказывает ему. Они обе. Локи. Сенд. Блядский, гребанный Фандрал! На самом деле у Тора все в порядке. У него все хорошо и его жизнь — хороша. Пройдёт немного времени, и она снова станет такой же идеальной, какой успела побыть лишь немного.       Но Ричи не дергается. Высокий, худой и несгибаемый, он подхватывает в ладонь одну из папок, что лежат в беспорядке на его столе, а после кладет ее в картонную коробку. Эта уже явно не первая, на полу стоят уже две упакованные. И Ричи стоит тоже. И Ричи не рушится, поднимая глаза прямо к нему, а ещё говоря:       — Я не собираюсь больше работать ни с тобой, ни на тебя, Тор. Сенд рассказал мне, почему ты приостановил подписание нового строительного контракта, — его крайнее слово звучит как-то, после чего должно быть произнесено «и поэтому». Или хотя «так что я принял решение». Или просто «и я не удивлен». Ни в чем из этого по факту не оказывается необходимости, Тор же захлопывает дверь его кабинета за своей спиной, уже заполняя все помещение собственным феромоном и сотрясая хлопком шкаф с документами на входе, а ещё пару панорамных окон, что находят по его правую руку. Кабинет у Ричи меньше, чем его собственный, раза в четыре и вот оно, вот ведь оно — у Ричи есть место и Ричи не имеет права об этом месте забывать. Но гудящим, уплотняющимся в воздухе феромоном Тор его, конечно же, не бьет. Конечно же, бить не станет. Ричи ведь умный альфа? Они поговорят, они все обсудят, он обдумается и перестанет тупить. Он никуда не уйдёт.       Тор его никуда не пустит, потому что отказывается — проигрывать, проигрывать, проигрывать.       — И как дорого ты готов заплатить за это свое решение, а, Ричи? — выдернув из разжавшейся руки лист с заявлением, Тор комкает его в пальцах другой и подступает, но без любого промедления. Он не зверь. Он человек и он здесь не для того, чтобы охотиться. Он пришел восстановить все то, что уже начало исходить трещинами, и поэтому он скалится. Вся его жизнь или весь его мир? Он не отдаст это. Он будет биться за это хоть голыми рукам, если придется, но проиграть не посмеет, потому что любой мелкий проигрыш будет тотальным поражением — никто его ему не простит. Но, впрочем, прощать ведь и не придется, потому что не проиграет. Он точно победит. Дойдя до чужого стола в несколько жестких, быстрых шагов, Тор швыряет ком заявления Ричарду на стол и рявкает: — Думаешь, мне не хватит ума спустить всех собак на тебя до того, как ты спустишь их на меня? — альфа смотрит ему в глаза, так и не опуская головы, чтобы проследить за бумажным комом. Но тот есть. Тот существует, а ещё подпрыгивает нервно по столу, скатываясь с его края и обрушиваюсь на пол — Тор приходит не ради того, чтобы угрожать, но угроза все равно повисает в воздухе. Скомканное заявление падает с обрыва стола и с Ричардом произойдет то же самое, если он не прекратит творить дерьмо. Тор же отдаст ему должное. Тор будет милосерден с ним, потому что он лучше всего этого дерьмово мира, он может простить единую ошибку глупости. И говорит, больше требуя: — Что тебе нужно, а? Должность? Больше денег? — его руки сжимаются в кулаки, зубы сжимаются до жесткости и твердости. Либо уйти с победой, либо остаться здесь навсегда, и ни единого другого варианта не существует. Но все же — они уходят от него. Локи и Сенд. Выставляющий ультиматум Фандрал. Теперь и этот… Ублюдок. С узким, заострившимся лицом, сурово поджатыми губами. Если он посмеет ударить феромоном, Тор точно ударит его по лицу, пускай собственного запаха так и не прячет. Он здесь власть. Это его этаж. Это его компания. Он может купить себе все здание, он может купить всех, он может купить весь мир и какой-то гребанный кусок альфьего дерьма не посмеет свалить от него просто так. Это запрещено. На это наложено вето. А OdinsonGroup никогда точно не славилась мафиозными замашками, но, впрочем — Шмидт уже ушел от них вперёд ногами. Пока Тор не собирался размышлять о традициях. Тор не собирался размышлять просто. И в ответ на все молчание Ричарда потребовал громче и злее: — Что тебе, блять, нужно, Ричи?!       Безысходность. Беспомощность. Моральный ценз существует, но работает ничуть не лучше того, что отвечает за оправдания и ложь, пропуская в его сознание лишь бездарную чушь. На самом деле Тор не боится. У Тора все хорошо и жизнь Тора — хороша. Ричард смотрит ему в глаза и на единую секунду его взгляд трогает будто бы жалость, но она слишком быстро сменяется жесткостью, чтобы Тор мог среагировать. Кинуться на него? Убить его? Ричард не посмеет уйти, потому что никто его не прогонит и потому что ему не за чем уходить. Сенд рассказал ему, что возникла задержка в заключением нового договора, но Тор устранит ее через неделю или две, когда будет готов — эта ложь, юркая и не обличающая никого вовсе, не оказывается допущена к реальности.       Сенд же рассказывает: Тор не платит людям деньги. Тор такой плохой. Тор такой ужасный!       Деньги зарабатываются трудом, Тор же вязнет каждой новой собственной мыслью в трясине правды, проваливаясь в нее все глубже и глубже, пока его тело покрывается изнутри неистовой, болезненной дрожью. А они все просто уходят от него. Но прежде чем уйти или после первого же шага за порог Фандрал произносит громко и вслух: ни чести, ни привилегий — только жестокость. Корысть. Или жадность. Тор просто желает, чтобы дело его семьи процветало! Тор просто нуждается в том, чтобы привнести собственный вклад!       Возможно, Фандралу стоит врезать ему, но он этого так и не делает. Ричи не делает тоже, пока сознание Тора расширяет его имя до Ричарда — будто сейчас они стоят на одном уровне и на одном этаже. Будто бы Ричард не работает на него больше? Он не уйдёт. Он не посмеет уйти и Тор его не пустит. Потянувшись к одному из краев стола, Ричард поднимает с его поверхности тонкую бумажную папку и протягивает ему, говоря:       — На, посмотри, — все заканчивается так же просто, как и всегда. У него, вероятно, есть долги. Неоплаченные счета. Или проигрыш в казино. Заложенный дом? Тор выдёргивает папку из его руки, еле удерживая себя, чтобы не расхохотаться злобно и в бешенстве — деньги решают всегда. Шикарная свадьба или поездка в Альпы. Помолвочное кольцо, два обручальных, но синяки никогда больше не заживут. Они сойдут и они же останутся. Он сам лишается любой возможности коснуться их, только бы убаюкать боль, но во снах они ему не являются и ладно — новая мысль не проходит ценз оправданий, скатываясь с края сознания, что тот же ком заявления об увольнении. От выдернутой папки Ричард руки не отдергивает. Он просто продолжает, и продолжает, и продолжает собирать свои вещи. Тор спрашивает почти автоматически, ещё только открывая бумажную страницу обложки:       — Что это? — и вчитываться приходится, потому что подобных документов в его руках ещё не было. Некий Гевин Рид подает прошение о… Тор дергает плечом, смахивая накатившее резко оцепенение, а после морщится, ещё даже не успев дочитать. В документе, который ему протягивает Ричард, значится черным по белому: бракоразводный процесс начат. Датировано прошедшим понедельником этой недели. Без условий. Без предъяв и требований. Только развод и жесткие, упрямые точки в конце каждого предложения. Тор смотрит на лист, не успевая отловить момента, в котором случайно замечает: он все ещё не снял собственное обручальное кольцо. Он говорит: — Серьезно? Ты хочешь, чтобы я…       И вскидывает голову тут же, а левую руку сдергивает вниз, чтобы не дразнить собственный взгляд золотой полоской металла. Он забывает о ней напрочь. Он забывает о ней насовсем. И не снимает как будто бы ни единожды с момента фиктивной свадьбы — снимает множество раз, но не в последние полторы недели. Он не спит больше и не спит вместе с кольцом на пальце. Он обжирается вместе ним за завтраком, не чувствуя сытости. Он работает вместе с ним, переживая и приход Локи, и попытку Сенда уйти, и даже ультиматум Фандрала. Ширины сузившегося от всей боли взгляда просто не хватает — он забывает о кольце так же, как забывает снять его нахуй и завезти в ломбард при первой же возможности. Локи ведь уходит? Купит ему новое, когда вернётся — он не вернётся. Он больше не придет. Он уходит прочь, переступая через Тора так же, как переступает через всех остальных, продолжая жить свою жизнь не столько для, сколько вопреки.       Он не пытается изменить ничего, будто бы Тор не заслуживает этого? Он не пытается изменить то, что прогнило до самого основания.       Медленно уперевшись ладонями в край стола, Ричард пожимает плечами и говорит, перебивая то слово, которое Тор так и не договаривает. Перебивая неозвученный вопрос о том, как Тор, по мнению Ричарда, должен вернуть ему его омегу и какими методами должен воспользоваться. Принудить его? Пригрозить ему? Тор не стал бы заниматься подобным никогда, но мысль — не проходит моральный ценз. И тот напоминает ему. Конец октября. Условие о тех двух месяцах, которые Тор выдает Локи на Стивена, на подготовку к сексу и на всю остальную чушь — если Локи не желает проблем. Вот как он говорит. Вот что он делает. И пальцы сами собой сжимаются на краю бумажной папки, проминая ее под собственной жестокостью, что является болью. А Ричард отвечает:       — Он разводится со мной. Мы были в браке семь лет, Тор, и он разводится со мной, потому что я не собираюсь оставаться здесь и работать с тобой и дальше. Потому что в его глазах я потерял весь свой статус и всё то альфье, что якобы было мне присуще, — лаконичный, сухой тон. Сдержанность. Отказ поддаваться на явную провокацию феромоном. И идеально сидящий на узких плечах пиджак. Как много Тор ему платит? Тор не выпустит, не выпустит, не выпустит его отсюда и поражения не примет, но Ричард усмехается ему собственными тонкими губами и интересуется почти насмешливо: — Ты думаешь, что можешь дать мне ещё хоть что-то?       Презренный и трусливый, вот кем он является на самом деле, и Тор смотрит на него, не сдерживая кривящихся губ. Он дергает рукой, закрывая папку без участия пальцев той левой ладони, на которую не собирается больше смотреть. Как только закончит здесь, снимет кольцо не глядя. Сдерет его, стащит, хоть кисть отрубит, если оно откажется поддавать и застрянет, но проигрыш — не котируется. Не будет подобного. Швырнув папку Ричарду на стол, он говорит безапелляционно:       — Если бы ты любил его, ты бы не допустил этого, — и это является той правдой, что отчего-то скручивает его собственное нутро в жестокий, болезненный жгут. Синяки ведь не заживут? У Брока должно было хватит мозгов, чтобы купить Локи мазь. И у Локи их должно было хватит тем более. Его аптечка была больше любой из тех, что Тор мог бы разыскать в больницах — потому что у него было слабое здоровье. Потому что его отец заставил его папу нарожать целый выводок без отдыха и без перерыва. Потому что на последних родах его папа умер, не отдав последнему ребёнку почти ничего, кроме жестокого будущего и уже предначертанного родственного брака. Кто-нибудь ведь купит ему блядскую шапку? Когда он приползет к Тору сам, прося защиты, Тор не будет удивлен.       Но все же — Локи не приползет.       А Ричард не реагирует. Распрямляется, одергивает манжеты пиджака. И говорит:       — Я люблю его, — и Тор слышит всю ту боль, что спрятана, Тор ее чувствует, отказываясь мыслить о том, что она принадлежит ему. Как будто бы Фандрал идеален и его суждения всегда безошибочны? Это не так. Тор Локи не любит. Все это просто бизнес, а у него все в порядке. У него все хорошо и его жизнь — хороша, но они все уходят от него, не замечая, как он остается задыхаться в пыли обломков Bucharest Tower Centre, как он остается гнить там навсегда, навсегда, навсегда. Все идет ровно по плану и без отклонений — все рушится. Ему нужна неделя или две и OdinsonGroup заключит новый строительный контракт — как он сможет взять ручку в руку, чтобы его подписать? Локи вернётся за книгой, потому что у него нет и не будет другого выбора — Локи купит себе новую и не вернётся уже никогда. А Ричард говорит, глядя ему прямо в глаза: — Но есть вещи, которые важнее, чем моя любовь к нему, мои деньги или мой статус. И я не собираюсь продавать их за любой бесценок, — выпустив из пальцев край манжета, Ричард подбирает брошенную ему Тором папку, а после аккуратно, почти бережно укладывает ее на тот же край стола, где она лежала до этого. Он не злится, не так ли? У него ведь вовсе не болит? Тора начинает трясти откуда-то изнутри ещё в понедельник прошлой недели, но голова отделяется от тела, позволяя не чувствовать, а после, присоединившись назад в четверг, позволяет ему игнорировать. Но — они уходят. А Ричард выглядит как тот, кто решил все ещё задолго до того, как узнал правду, ещё задолго до того, как взял под свое руководство строительный отдел OdinsonGroup. Как долго он работал в строительстве — достаточно, чтобы знать, как все здесь было устроено. Качнув головой Ричард задал вопрос, вряд ли действительно ожидая ответа: — Быть рядом с человеком, который потворствует беззаконию и насилию? Или работать с таким человеком, как ты? — на самом деле Тора воспитывает Фригг, но любая возможность передать ответственность умирает в нем так же стремительно, как весь его мир рушится. Все это ведь не правда. Все это просто чушь, и Локи платит Ричарду за этот дрянной фарс, Локи на самом деле никуда не уходит и просто продолжает вбивать Тора в несуществующий асфальт, но, впрочем — здесь не требуется и единый цензор, чтобы не поверить в подобную блажь. Локи уходит, потому что не будет разбираться с этим, потому что не будет воевать… И это, как минимум, обличает в нем труса! Тор чувствует, как его начинает тошнить, пока подрагивающую изнутри грудину перетягивает напряжением. Он не посмеет проиграть или по крайней мере не позволит себе показать слабости. А Ричард останется. Но Ричард — уже говорит: — Мир меняется и отнюдь не в ту сторону, в которую я хотел бы, чтобы он менялся, но это все ещё не значит, что я должен соглашаться на убийство морали так же, как соглашаешься ты, так же, как соглашается Гевин или кто угодно другой, — неприступный, твердый и не реагирующий вовсе на весь плотнеющий в пространстве феромон Тора. Он пожимает плечами вновь — необременительно. Спокойно. Безапелляционно. И не добавляет ни единого слова правды: этот выбор был сделан давным-давно. Этот выбор был основополагающим и остается таким до сих пор, а ещё останется именно таковым для Ричарда и он не произносит правды, и он же не добавляет — за этот выбор он сложит все, что только есть у него. Но отнюдь не на милость Тора и чью-либо иную. — Я строю дома для того, чтобы людям было где жить, и для того, чтобы другие люди имели возможность работать, зарабатывать деньги и обеспечивать свои семьи, Тор. Я не строю дома для того, чтобы быть богаче всех или чтобы быть альфой со статусом, — прощально мазнув кончиками пальцев по бумажной папке, что прячет все обломки его жизни, Ричард подбирает со стола стопку документов, ровняет их по нижнему краю парой спокойных ударов, а после укладывает в коробку следом за всем остальным. Потому что он уходит. Они все уходят прочь от Тора. Они отказываются оставаться и смотреть на его обязательное поражение? Они не желают смотреть на него так же, как не желает и Стив, улыбаясь ему натянутой, пластмассовой улыбкой, отрицающей любую возможность подружиться в первый раз или заново. Вчера по утру Стив отворачивается и просто уходит к двери, Тор же нарочно выжидает почти пять минут, стоя в лифте и держа кнопку нажатой, а двери открытыми, но — за ним следят, за ним смотрят и на него смотреть не желают. Что он сделал-то?! Мысленный вопрос не пересекает порога сознания, отдаваясь на откуп и растерзание моральному цензу. Вся его сдержанность рушится под натиском той дрожи, что нарастает, нарастает и нарастает внутри все сильнее. Вернув к нему собственный взгляд, Ричард ровняет голову и говорит уже совершенно иной интонацией: — Не хочешь увольнять меня? Тогда я буду увольняться через суд. Ни тебе, ни OdinsonGroup эта огласка не нужна. И угрожать мне так же, как угрожал им, ты не сможешь. У меня уже ничего нет, Тор, — в его голосе звенит та сталь, которой пахнет в воздухе феромоном Тора, но именно она не принадлежит Тору вовсе. Она поднимается против него. Она восстает, она вскидывает собственный меч. Ричард ведь зарывается — каждый, кто зарывается, будет мертв, но Тор не может ни то что двинуться, не может даже вдохнуть от гнева, от боли, от ужаса, от всего того, что Локи не оставляет ему, отказываясь даже обвинять по-настоящему. Все это просто остается с Тором само. Пока Тор знает — кто такой Локи Лафейсон. Как выглядит его злоба, как выглядит его страх, как может выглядеть его месть… Последняя может убить — но от Сигюна Локи уходит ровно так же, лишь с меньшей скоростью. От Сигюна и его отношений с Бюлейстом Локи не бежит сломя голову, только ведь и не бьется с ними, потому что знает: он не победит. Он проиграет. Он будет пойман, он будет помечен, Сигюн предаст его… Тор не предал бы его никогда! И все равно та спальня, что не принадлежала никому больше, была пуста. В ней не пахло вулканическими испарениями. В ней не пахло какао-бобами. Только чистота и недавно прошедшая уборка. Пустые полки в книжной шкафу, аккуратная, безликая поверхность голого рабочего стола. От Сигюна Локи не бежит, отдаляясь в неумолимой тишине собственного молчания, потому что Сигюна в связке с Бюлейстом ему не перебить и Локи знает это. От Тора же сбегает, оставляя ему шутку в назидание — лишь ее из страха или из жалости? Идти туда, где априори будет проигрыш, не имеет смысла. Много продуктивнее заниматься тем, что по силам. И Ричард уже говорит: — Ни работы. Ни денег. Ни омеги, которого я любил долгие годы и буду любить ещё столько же, — и Тор слышит его, Тор слушает его, а ещё чувствует: хочется отшатнуться. Кинуться на него или уйти. Заорать. Выбить к чертям окно этажа и просто выпрыгнуть наружу, потому что вот она реальность — ему нечем крыть. И Ричарда перебить уже не получится. Его не удержать насильно. Его не посадить на цепь. Он отказывается и он уходит следом за всеми остальными, Тора же лишь крепче скручивает тошнотой от невыносимого желания: пусть Локи вернётся, пусть, блять, ответить, ударит, отомстить по-настоящему и это по крайней мере будет заслужено, это по крайней мере принесёт проблемы и возможность спрятаться за ними в процессе решения, а ещё принесёт облегчение — он не заслуживает его. Локи просто сбегает, Локи уходит, Локи оставляет ему все, не забирая ничего, потому что ни в чем не нуждается. И гаже быть просто не может, но все, что есть закручивает его в воронку омерзения. Качнув головой, Ричард говорит почти самое крайнее: — Я не буду вставать у тебя на пути. Здесь перевес силы, я это прекрасно понимаю. И позорить ни тебя, ни OdinsonGroup тоже не буду. Хочешь работать так? Хочешь идти этим путем? Пожалуйста, — Тор сжимает зубы и кривится в злобе вместо того, чтобы отшатнуться. Его ладони сжимаются в кулаки до боли в суставах вместо того, чтобы, наконец, замахнуться. И он остается стоять, он будет стоять и дальше, он будет продолжать работать, он будет продолжать вести семейное дело в лучшее место, чем есть сейчас. Ричард же тянется телом вперёд, поднимает руку, указывая на него. И выплевывает то, что обрушивается на Тора многотонной каменной глыбой: — Но я за тобой не пойду.       Как будто бы его нельзя будет заменить кем угодно другим? Тор заменит с легкостью. Тор не станет держаться за него, как за последний оплот, которым Ричард уж точно не является. Дернув головой, он закатывает глаза, вскидывает ладонь резким движением, без слов выдавая собственное позволение — хочет выебываться? Хочет баловаться этой придурью? Пусть, блять, развлекается, но ни единой рекомендации для нового места работы он не получит, как и оплаты будущих двух недель отработок, после увольнения.       Тор не даст ему ничего.       И сам же уходит прочь, развернувшись на пятках. Дверь чужого кабинета за его спиной захлопывается с такой силой, что стены покрываются дрожью почти идентичной той, что воцаряется в его спазмировавшейся, ходящей ходуном груди. ~~~       — Где он?       Телесная дрожь так и не заканчивается. Он больше не спит, он дремлет и среди той его дремы к нему приходит то, врать о чем больше не позволяет зародившийся оправдательный ценз, пока другой, отвечающий за мораль, ставит его подпись в самом низу того документа об увольнении, что Ричард приносит ему среди дня вчерашней среды. Новый не печатает. Выкладывает на стол разглаженный, пожеванный лист бумаги. Кладет поверх него ручку.       Они не говорят больше, потому что говорить им не о чем, но десятью минутами позже ухода Ричарда в его кабинете появляется Фандрал. Тоже молчит. И очень пристально ждёт. Как Тор? Тор ведь в порядке? У Тора все, блять, охренительно. У Тора все просто чудесно. Лучше быть уже просто не может! Он не сходит с ума и держит всю собственную жизнь под контролем. У него есть план. Он будет стоять и не посмеет разрушиться. Пока Стивен, что сидит ровно напротив, за своим столом крепкого дерева, больше не выглядит таким расслабленно добродушным, каким выглядел в каждую из прошлых их встреч. Он смотрит с внимательной подозрительностью собственных глаз, оставляет телефон на поверхности стола, а ещё задаёт ответный вопрос не больше чем через пять секунд, после того, как Тор швыряет в его сторону собственный:       — Что вы имеете в виду, Тор? — корректный, выхолощенный и спокойно лаконичный, этот вопрос точно пытается затянуть его в воронку всей этой терапевтической чуши, в которой Тор не нуждается. Его тошнит весь вчерашний день, его тошнит сейчас, но — вскоре это пройдёт. Все вернётся на круги своя. Его жизнь хороша тоже? Она есть у него и сейчас, он ничего не теряет, он все ещё при своей власти, при своем статусе, при своих деньгах и у него все просто охренительно хорошо.       Он полном порядке.       Фандрал об этом его, правда, так и не спрашивает. Заходит к нему вчера, через десяток минут после окончательного ухода Ричарда, обходит стол, усаживается на самом ближайшем к Тору месте. Ему просто нечем заняться, но среди собственных бумаг и документов, Тор не находит для него и единого дела так же, как не находит внутри себя резкого окрика — пусть Фандрал выметается и не показывается ему глаза никогда больше. Ни он, ни Сенд, ни Ричард и тем более ни этот долбанутый, ебнутый на всю голову кусок омежьего… Моральный ценз не позволяет мыслить, пока тот, что отвечает то ли за ложь, то ли за оправдания не пропускает мимо себя ни единого грамма той падали, которой от Тора теперь точно смердит даже больше, чем сталью феромона. Ругань с Ричардом, которого больше не получается звать Ричи даже мысленно, ни к чему не приводит. Тор злится, Тор угрожает — Тор же блюет после, запершись в небольшой ванной комнате своего кабинета. Его тошнит вчера. Тошнота остается на сегодня. Она ведь сойдёт? Это точно случится, все точно будет в порядке, ему нужна неделя или две, ему нужно дождаться, пока Локи придет, чтобы расторгнуть брачный контракт на бумаге, а после он продолжит ничуть не менее яростно, чем начинал.       Но дождаться все же не получается.       Ричард уходит — Тор вызванивает Дорина, альфу из румынской поддержки технического отдела GOOGLE. Среди собственного рабочего дня, в молчаливом присутствии будто задремавшего в кресле Фандрала и среди всей тишины уже ставшего ненавистным снега за окном, Тор находит нужный номер в списке контактов, а после нажимает кнопку вызова. И Тор говорит. У него ведь есть проблема? Сбежавший омега. Сумасшедший омега. Укравший у него деньги омега. Пропавший из поля зрения омега. Тор ищет его изо дня в день, не понимая, что произошло с любовью всей его жизни, что же с ней случилось и почему однажды утром он просто пропал, забрав все свои вещи. И найти его у Тора не получается.       Быть может, Дорин и его доступ ко всей конфиденциальной информации пользователей смогут Тору помочь?       На самом деле он лжет, а Фандрал — не спит. Но все же приходит. Все же остается с ним. В этот трудный час? У Тора все заебись. У Тора все ещё есть его статус — он может это использовать. У Тора все ещё есть его власть — он может использовать и ее тоже. У Тора есть деньги — но доверчивый Дорин не просит с него ни единого баня, веря его тяжелой, больной интонации, веря каждому его переживанию непонимания, ужаса и беспомощности. Вдруг с Локи что-то случилось? Вдруг он в опасности? Вдруг он попал в чужие жестокие руки? Полиция будет медлить, никто не станет предпринимать меры быстро, к тому же прошло уже так много времени, а Тор ведь верил, что он вернётся, Тор медлил, веря в их любовь друг к другу… На самом деле Фандрал не спит. Он открывает глаза где-то на первых словах Тора, поворачивает голову в его сторону на вторых и смотрит в упор до момента, в котором Дорин ни соглашается, беря с Тора обещание, что после у него не будет проблем из-за этой услуги.       Тору хватает пятнадцати минут разговора, чтобы найти Локи.       Фандрал просто поднимается со своего места и уходит прочь без единого слова ещё до того как Тор кладет трубку.       Судебные тяжбы или насилие? У него есть план. У него есть необходимость. Придушить ублюдка собственными руками, или привезти ему шапку, или открутить ему его больную голову, успев до выломать руки и ноги, или протянуть мазь от синяков, пытаясь выдавить хотя бы единое извинение больной, запертой комом глоткой — ничто из этого не может протиснуться через порог сознания мимо обоих цензоров, сканирующих всю воспроизводимую информацию. Но у Тора есть план. И уже к вечеру вчерашнего дня появляется зацепка.       Глядя прямо Стивену в глаза, он говорит:       — Вы прекрасно меня поняли. Его нет в EpoqueHotel, он разорвал договор с вами и теперь ныкается по своим центрам, но дорожные камеры засекли его вчера днем, когда он выходил от вас, — вальяжная поза победителя, спокойно лежащие на подлокотниках ладони. Его кресло левое сейчас так же, как и в оба прошлых раза, что он был здесь, но правое пустует. Локи здесь нет — Локи был здесь. Феромон Локи выветрился из той спальни, что больше ему не принадлежит — Локи не вернётся уже никогда. Тор ведь заставит его? Фандрал больше не заходит к нему ни единого раза вчера, Фандрал не заходит к нему сегодня. Точно приезжает на работу, потому что Сенд находит его, чтобы передать документы. Точно осуждает. Как Тор? У Тора все хорошо? Теперь много лучше. У него есть след. У него есть зацепка. И он срать хотел на любое осуждение Фандрала. Они все уходят от него? Пусть катятся к черту. Заменить можно каждого и он заменит, и он сделает это, но проиграть не посмеет никогда. У него есть план — он не имеет ни единого понятия, для чего начинает барахтаться среди всего этого болота и всех зыбучих песков, что лишь затягивают его глубже. Он тонет. И все же он тонет, продолжая двигаться. Пока моральный ценз внутри его головы нагревается все сильнее с каждым новым часом, начиная с момента звонка Дорину. Это имеет такой уж большой смысл? У Тора все отлично. У Тора все охренительно хорошо и его жизнь — хороша. Дорин приносит ему зацепку вчера вечером в виде записей с камер, сообщая: у Локи нет недвижимости, Локи невозможно найти. И тогда Тор говорит с ложью в каждом звуке собственной, умоляющей интонации: у Локи есть Сигюн, адвокат, и брат Бальдр, а ещё есть Тони Старк, друг его семьи, их тоже стоит проверить. Сейчас лишь прищуривается, бросая сухо и чётко: — И в договорах, которые вы заключаете, точно есть строчка о месте проживания, поэтому я спрашиваю. Где он?       Где бы ни был, Тор найдет его. Тор разыщет его. Тор приедет к нему… Убивать? У него есть план, что не содержит в себе цели. У него есть точный, качественный и достоверный план — Локи никогда не доверит собственную безопасность тем, кого не знает. Бальдру доверяет вряд ли, но является лжецом. Сигюну теперь уже не доверяет вовсе, но в прошлом может доверить любую сделку, любую смену места жительства, любой сомнительный объект. Кроме EpoqueHotel? Огун отказывается говорить с ним вчера днем, когда Тор вызванивает его после Дорина. Огун отрицает факт того, что видел Локи в последние дни, Огун не реагирует ни на единую из просьб, после звучащей от Тора угрозы — просто кладет трубку.       Они все просто уходят от него, но на самом деле все взаимозаменяемо. Они ему не нужны. Тор найдет себе других. Тор находит их уже.       И все же под конец их вчерашнего, вечернего разговора Дорин говорит — эти трое, альфа и двое бет, последние, кого он проверит для Тора, потому что у любой услуги есть границы. И потому что Дорин не желает лишиться работы. Дорин не желает попасть в тюрьму. А Тор, конечно же, все понимает, еле удерживаясь, чтобы не заскрежетать зубами — если дополнительные поиски через третьих лиц не сработают, он пойдет к Тюру.       Никогда, никогда, никогда.       Этого не случится, этого не произойдет, он никогда не посмеет так поступить, пока его шикарный, продуманный план не содержит в себе ни единой цели. Тор просто отказывается тонуть среди этой беспомощности. Тор отказывается признавать поражение, что уже будто бы не связано с Локи вовсе. Ничего-ничего, пройдёт неделя, пройдёт две и OdinsonGroup заключат новый строительный контракт, найдут новую строительную бригаду и начальника для строительного отдела найдут тоже. Нового. Не такого трусливого и чувствительного, как Ричард. Нормального, адекватного и уверенного в себе альфу.       Качнув головой, Стивен прищуривается ему в ответ, но вовсе не злобно. Он сдержан сейчас так же, как и всегда. Он спокоен. Он тверд. И определенно профессионален, но весь его профессионализм выбешивает Тора до сжимающихся зубов, когда звучит:       — Верно ли я понимаю, что вы говорите о Локи? — как будто бы Тору есть дело до кого-то ещё, но, впрочем, и до Локи ему дел нет. Где тот прячется, где шляется — он задолжал Тору расторжение брачного контракта. Вот зачем Тор ищет его. Вот зачем Тор придет к нему. И это является правдой, пока очередная мысль просто не проходит — цензура, цензура, цензура засоряет голову Тора так, будто бы от нее есть хоть какая-то помощь, будто в ней есть какая-то необходимость. Но Сенд больше так и не смотрит ему в глаза. Фандрал перестает приходить. Локи сбегает. Ричард забирает все свои картонные коробки с вещами и увольняется. Прочитанное и неотвеченное сообщение Фригга так и висит последним в их с Тором диалоге, но обручальное кольцо снять не получается. Ни вчера под ночь, после возвращения в квартиру в пьяном после нескольких роксов виски из бара угаре. Ни сегодня под утро, в попытке вытряхнуть из головы весь алкогольный осадок, в попытке сбить кулаки о бока боксерской груши. В попытке встряхнуться — он не может действительно оказаться тем, кем Локи именует его в далёкой ночи, их первой и брачной ночи, октября. Это просто немыслимо. Это просто невозможно. Тор знает себе цену, Тор знает, что он может, Тор обладает ярким, пылающим милосердием! И он лучше других альф, он лучше многих других и, впрочем, он лучше всех. Его статус, его власть, его деньги и его люди подтверждают это. Но именно люди — уходят от него постепенно, один за другим. А Стивен уже медленно тянется вперёд, упирается локтями в стол, сплетает пальцы в замок. Приближение сокращает дистанцию и предполагает нападение, пугаться которого себе дороже. Что этот сраный бета сделает ему, а? Вся его жизнь уже разрушена и продолжает рушиться прямо сейчас — у него все хорошо и его жизнь хороша. У него есть работа, у него есть план, он будет стоять и будет следовать его пунктам. Стивен говорит: — Вы следите за ним, Тор?       Скорее спрашивает, впиваясь внимательным взглядом в его лицо. Тор не реагирует, чувствуя, как изнутри все исходит ядовитой судорогой. Он и правда превращается… Это не правда. Он в полном порядке. Ему нужно разыскать Локи и у него есть план, не имеющий цели. Что Тор скажет ему? Что Тор с ним сделает? Необходимость в чужих извинениях и выражении собственной злобы умирает, освобождая место для какого-то иного дерьма, которому не находится названия. Моральный ценз не пропускает ни единой мысли об убийстве, но вовсе не потому что это действительно кем-то запрещено. Ни он, ни тот, что регулирует количество поступающих в сознание оправданий и лжи, работают вовсе не так.       Потому что внешние законы являются несущественными в момент необходимости.       Но внутренние — продолжают регулировать даже тогда, когда перегрев и замыкание ощущаются все ближе и ближе.       Как далеко он сможет зайти и как много он сделает? Брок подрывается с кресла и приставляет дуло к его виску, мысля, что Тор кинется и будет драться до победы и чужой смерти. Фандрал спрашивает о суде и обвинениях. О том, что сказал бы Натаниель, Тор просто не думает, не думает, не думает, и папе так и не отвечает. Сообщение от папы так и висит прочитанным в их диалоге. Мысли смешиваются, голова отрывается от тела и успевает вернуться назад, Ричард успевает уволиться, Локи успевает сбежать, а после прийти на миг — шутка. Вот что он отдает ему. Вот что он делает, пока Тор не мыслит, но точно знает: ответный удар должен был быть сильнее. Это было бы заслужено. Это точно было бы справедливо. Ударить его не мелочным толчком феромона, а всей силой лавовой волны. Обвинить его криком не злобы, но той самой боли, что никогда, никогда, никогда не позволит синякам зажить по-настоящему.       Или все же криком ужаса? Что на самом деле происходит в том недострое до того, как он приезжает, и куда девается Патрик — Тор мыслит о том, чтобы спросить у Дорина и за него, но мыслит слишком поздно. Дорин уже вырисовывает границу.       Ещё троих проверит. Больше ничем не поможет.       Если это не даст результата, Тор найдет тех, кто выдаст его ему за любые деньги и любые ответные услуги, но итоговый план так или иначе будет исполнен. Ради чего? Для чего именно? Тор говорит:       — Я здесь не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, Стивен. Я здесь для того, чтобы получить ответы, — и это является отказом действительно проваливаться по крайней мере во всю эту психотерапевтическую воронку. Стивен хочет говорить с ним, как профессионал? Если Стивен хочет иметь возможность говорить и дальше, ему придется ответить, ему придется выдать Тору информацию, ему придется постараться и выторговать за нее всю собственную жизнь — ложь, ложь, ложь и фикция. Что Тор может сделать и что сделает в действительности? Вчера была среда, сегодня четверг, но это параноидальный счет не спасает от беспомощности даже против всей его жизни, что в полном порядке. У него есть его работа. У него есть его власть. У него есть его статус и миллионы хрустких банкнот на банковских счетах.       Сегодня его тошнит так же, как и тошнило и вчера. Моральный ценз, будто портативный аккумулятор, уже начал перегреваться. Голова воссоединилась с телом? Все, что ему было нужно, это и дальше держать происходящее под своим контролем, а ещё не забывать сдвигать язычок пряжки на соседнюю дырку в ремне, чтобы не передавливало все скрученные в жгут внутренности. Напряженные, болезненные, отравленные. Ничего-ничего, Дорин найдет ему больше информации или ее найдет кто-то за него, быть может, ее найдет ему Тюр — никогда, никогда, никогда Тор не поступит так, потому что белое с черным смешивать себе дороже и этот путь точно ведет в никуда.       Пока Ричард следом за ним идти просто отказывается.       И пока Стивен говорит, сплетая пальцы крепче в замок:       — Боюсь, у меня нет права разглашать личные данные моих клиентов. Ни у меня, ни у юридической службы, которая работает при этом центре психологической помощи, — он отказывает почти так же, как сам Тор отказывает ему, но все же много жестче. Будто и правда блюдет закон? Тора это не волнует. Тор отдает ему Локи на поруки, на самом деле просто приводя Локи к нему, и соглашается не контролировать происходящее. Два месяца на то, чтобы подготовиться к сексу — не меньшая фикция, чем все происходящее. Каждая из его угроз. Весь его план. Фандрал ведь уже осуждает? Фандрал может идти нахуй, может уволиться, может хоть упиться вусмерть — Тор знает, что делает, Тор все контролирует, у Тора есть план, а ещё у него все хорошо. И его жизнь — хороша.       Но цели не существует.       — Он все ещё принадлежит мне и, если вы решили, что сможете прятать его от меня, что сможете настроить его против меня… — потянувшись вперёд, он вдавливает пальцы в подлокотники, дразнит обивку остриженными ногтями, а ещё скалит собственный рот. Здесь не будет предупреждения. Здесь будет выстрел, удар феромоном или просто звонок в верную инстанцию — Стивена лишат всего за пять минут времени и много быстрее, чем вся жизнь Тора рушится полторы недели назад, в тот злой понедельник. Пыль известки отказывается оседать. Он задыхается среди обломков бетонных стен и стройных, острых арматур каркаса, умирая под рухнувшим Bucharest Tower Centre.       Стивен перебивает его чётко и спокойно:       — Прерву вас на секундочку, Тор. Подскажите, пожалуйста, Тор был ли ваш с Локи брачный контракт заверен в ЗАГСе? — на самом деле это удар. На самом деле это нападение. Стивен, конечно, не двигается, только Тор дергается все равно — что-то внутри схлопывается и обрывается. Такая уж неожиданность? Их брачный договор был не меньшей фикцией, чем весь их брак, но все же имел отличительную черту — это все равно был договор. Ни единая государственная структура, столь сильно заботящаяся о демографии страны, не приняла бы его у них из-за первого же пункта, отрицающего любые сантименты, любые романтические переживания и любые чувства в принципе. Это было бизнес-партнерство. Это была обычная сделка, не касающаяся работы, но касающаяся личной жизни напрямую. Тор получает пять лет, чтобы работать — Локи получает защиту и безопасность. Они не изменяют, не фальсифицируют друг друга в глазах общественности и ничего друг от друга не требуют.       Супруг-альфа ведь обязуется не портить жизнь супругу-омеге?       Стивен бьет его наотмашь с такой силой, что изнутри схлопывается, обрывается и кровавая река разливается во все стороны. Все права Локи принадлежат ему, как и должно. Но они договариваются на пять лет! Тор просирает все сам и сам же выдавливает сквозь стиснутые зубы прямо сейчас:       — Это не меняет положения дел, — потому что никаких дел не вовсе. Локи имеет право расторгнуть брачный контракт, когда ему заблагорассудится. Локи может сделать это в любую минуту. И по его же вине они оказываются на границе разрыва раз сотню, не меньше! Мысль не проходит просто. Спидометр омерзения покрывается дрожью, пока стрелка бьется собственным концом о крайние значения — Тор сам соглашается сыграть с ним в эту игру, взвешивая все «за» и «против», Тор сам выбирает пойти ему навстречу и научится обращаться с ним. Непомерная тяжесть? Отсутствует. Все оказывается не так уж сложно. Временами запарно, но Локи — соглашается, выбирает и взвешивает тоже. Они так и не расходятся. Из них получается отличная команда.       Имеет ли Тор хоть единое право теперь? Ни коснуться, ни тронуть, ни выслать слово в неизвестном направлении, ни заглянуть в глаза. Локи сбегает, Локи уходит, Локи оставляет ему шутку в назидание, пока Тор остается то ли под завалами Bucharest Tower Centre, то ли среди трясины зыбучего песка. Он умирает. Он вязнет, он тонет и он определенно не мыслит о том, что лучше бы Локи хотя бы врезал ему — эта мысль проходит все существующие цензоры, потому что не угрожает морали и является правдой.       Локи же просто бросает в него злыми словами, забирая их с собой чуть ли не сразу после побега. Тор больше не помнит их. Тор не крутит их в собственной голове так же, как не крутит и всё собственные, переполненные омерзением и беспомощной злобой.       А Стивен говорит:       — Вам лучше уйти сейчас. И заодно на досуге перечитать уголовный кодекс, Тор, — потянувшись назад, он откидывается на спинку своего кресла, опускает ладони на подлокотники. Побеждает сейчас, но кто кинется искать его, если завтра он пропадает? Все то, что Тор может сделать, не является тем, что он сделает в действительности, пока кусачая, грызливая злоба обтачивает собственные клыки о всю его тошноту, зародившуюся вчера. Он больше не спит. Он считает дни. Он обжирается, сменяет дырку язычком пряжки ремня, а ещё — работает. Но это не помогает, как он ни пытается в этом себя убедить. И Фандрал не заходит к нему больше, с момента, как уходит прочь вчера днем. Фандрал уже высказался, Фандрал уже выставил ультиматум, но Тор отнюдь и никогда не был тем, кто станет прогибаться под что угодно. У него есть план и тот план состоит из четких пунктов в количестве одного: найти Локи. Какая цель и какие смыслы? Стивен смотрит ему прямо в глаза, не пытаясь лгать о доброжелательности, потому что он ему не успокоительное и не психотерапевт. Тор заявляется за информацией. Тор получается чужими словами по лицу. Это остановит его — никто и никогда не посмеет встать у него на пути. Каждого получится заменить. Все, что существует, всегда продаётся. Какова будет цена на этот раз, Тор отказывается мыслить и не успевает сделать ни единого движения, уже слыша, как звучит: — Быть может, лишение свободы от месяца до трех или штраф не напугают такого человека, как вы, но вам нужно понимать, что я не стану отказываться давать показания, если возникнет подобная необходимость.       Спросить с него все. Вытребовать у него информацию. Или просто кинуться на него? Тор кривится, скалит собственный рот, не пряча альфьих клыков, и еле давит зудящее изнутри рычание. Положение дел не меняется, потому что ни единого общего дела между ними с Локи больше не существует. Брачный контракт расторгнут. Вещи вывезены. Куда, черт подери, этот ублюдок вывез все свои вещи, а?! Тор узнает. Тор найдет тех, кто расскажет ему, если Дорин не справится с этим простейшим делом. А после найдет и Локи — без цели, но по слишком ощутимой нужде.       — А как же ваш кодекс конфиденциальности, а, Стивен? Не надломится? — выплюнув словами тот яд, которого в нем никогда вовсе не было и которым он был наполнен теперь по самую макушку, Тор дергается вперёд резким движением и поднимается на ноги. Одергивает расстегнутые полы пиджака, застегивает две пуговицы стальными движениями пальцев. Его взгляд впивается в Стивена достаточно жестко, чтобы увидеть — тот не вздрагивает. Спокойный, крепкий, убежденный. В том, что Тор ему ничего не сделает? От этого хочется злобно расхохотаться, а ещё подступить к столу, перегнуться через него и после… Мысль не проходит ценз морали, успевая разве что тронуть границу сознания, успевая разве что заметить — портативный аккумулятор цензуры нагревается от часа к часу, грозя перегревом, замыканием, возгоранием и собственной смертью.       Но, впрочем, так уж сильно он нужен Тору?       Стивен указывает ладонью в сторону двери и говорит:       — Тайлер вернёт вам деньги за сессию на выходе. До свидания, Тор, — но смотреть на него и в этот миг тоже оказывается не менее отвратно, чем на собственное отражение. Тор больше смотрит. Тор отворачивается, разворачивается в сторону двери. Разве что бросает шага через три себе за плечо:       — Да пошел ты.       Пока реальность и истину утаивает — кто бы ни ставил ему палки в колеса, кто бы ни пытался его затормозить, он Локи найдет и иначе уже не будет. Вначале найдет, а после разберётся и с отсутствующей целью этих поисков. ~~~       Вряд ли существует что-то удивительное в том, что эта паскуда выбирает себе квартиру рядом с ботаническим садом, и Тор вряд ли должен думать об этом с подобной злобой, но мыслить иначе больше не получается. Он тратит на нее, эту бурлящую, жестокую и беспомощную злобу, весь собственный четверг, он тратит на нее первую половину пятницы, перебирая мысленно все те возможные адреса местоположения Локи, которые Дорин ему присылает. Две квартиры Тони, одна в центре и одна на окраине, не котируются вовсе, у Бальдра квартиры нет вообще, у Сигюна лишь одна и целый, по-настоящему блядский, двухэтажный дом в частном секторе почти в центре Бухареста. На первом этаже кофейня. Второй — жилой. Тору не приходится даже гадать, не приходится ни угадывать, ни осмыслять, но он обдумывает все равно — злыми, остервенелыми мыслями почти обсасывает сам факт.       Локи не сильно-то прячется, потому что прекрасно знает: лучше всего прятаться на виду.       Он живет так. Он работает так. Он является именно таким человеком, Тор же впервые за черт знает сколько времени зовёт Натаниеля выпить кофе в обеденный перерыв. Сам заезжает за ним. Сам отвозит его по нужному адресу, весь путь рассказывая, какой охренительно вкусный кофе там готовят. Откуда он узнает об этом месте? Ему рассказывает Локи. У них с Локи настоящая, ебейшая идиллия. Они любят друг друга до усрачки, долбятся в десна и долбятся просто, а ещё в июне поедут во Францию.       Тор просто так. Локи — на очередную свою блядскую, обосранную конференцию, связанную с вопросами насилия или чего угодно другого, до чего ему есть дело.       В реальности Тор, конечно же, говорит не этими словами. Он мил, он добр, он проводит с Натом отвратительно отличный, полный насквозь лживого и необременительного дружелюбия час своего обеда, а поесть так и не успевает. Зато он пьет кофе. Отвратительно вкусный кофе от отвратительно вежливого баристы-беты, что стоит за стойкой. Смрад кофейных зерен на первом этаже стоит плотный и крепкий, но даже сквозь него Тору удается почувствовать ещё у распахнутой калитки.       Этот дом пахнет феромоном Локи.       И Тор находит его.       Вопреки попытке Сенда свалить, вопреки всем крикам и ультиматумам Фандрала, вопреки увольнению Ричарда, а ещё вопреки ублюдству Стивена. Или Стива? Больше в коридоре этажа жилой башни они не пересекаются ни единожды, но где-то среди вечера прошедшего четверга Тору удается уловить плавающий в воздухе запах Брока. Вот кто является той мразью, что рассказывает Стиву о его делах, и сомнений в этом не возникает так же, как в том, кто именно занимает второй этаж дома с кофейней на первом. Пока непричастность Локи расцветает ряской по поверхности того самого болота беспомощности, в котором Тор тонет… Чем больше двигается, чем больше дергается, чем больше раз выкручивает руль, бесшумно и медленно проезжая один частный дом за другим шорохом колес и выключенных среди темного февральского вечера фар.       Теперь он будто бы никуда не торопится. После работы заезжает домой, переодевается, сдергивая классический костюм, словно осточертевшую вторую кожу, и надевая джинсы с толстовкой. Чтобы притвориться обычным или чтобы лгать, но, впрочем, будет вопрос и получше — для чего он едет в частный жилой сектор, находящийся рядом с ботаническим садом. Ответа на этот вопрос заиметь так и не получается. Тор находит информацию — Тор использует информацию.       В конце концов у Тора есть план.       Пока ничего удивительного так и не находится — в том, что Локи выбирает себе берлогу там, где потише и покрасивее. Ему ведь нравится это. Ему вообще многое нравится. Тору же не нравится вовсе именовать его паскудой в собственных мыслях, но те несутся сами собой, только бы выполнить собственную поганую работу и скрыть всё, всё спрятать, всё уберечь, а ещё подготовить его к той будущей встрече, которой он желает вряд ли, но которая ему необходима. Потому что его жизнь рушится и он не в порядке? У него все просто охренительно хорошо. У него все просто отлично. Пройдет ещё неделя, пройдёт ещё две… Тор не имеет ни малейшего понятия, где ему нужно будет набраться сил, чтобы банально подписать новый строительный контракт, пока любая ошибка, пока любое поражение так и остается непозволительным, и вся его грудь покрывается сотрясающей кости дрожью, внутренности скручиваются в злой и беспомощный узел.       Локи просто сваливает от него?       Вместо настоящего ответного удара бросает ему под дверь дрянную шутку. Вместо попытки отбиться бросает его самого на съедение — то ли ужаса, то ли вины, то ли всего этого мира. Винит его? Тор знает, как могут звучать его обвинения и они точно звучат, но их как будто бы не хватает, ему самому точно не достает деталек, каких-то слов, какого-то крика… Единого, жестокого и заслуженного пазла — Локи оставляет его без ничего, забирая себя, забирая свои вещи и отказываясь манипулировать дальше во имя обязательной мести.       На самом деле с ним не случается ничего такого? На самом деле он делает то же, что делает и Ричард — он знает, что силы не равны, и просто отказывается умирать попусту. Он уходит туда, где ещё сможет что-то изменить, и оставляет Тора тем хтонический ужасом, который бессмертен, жесток и чудовищен. А ещё неубиваем. Он есть зло. Он есть монструозное создание.       И это, блять, не правда! Но очередная мысль не проходит ценз оправданий и лжи, пока тот, второй и отвечающий за мораль, успевает просто перегореть. Где-то среди всей полюбовной лжи, что Тор произносит Натаниелю в лицо. Где-то среди всех историй о их с Локи не существовавших разговорах последних дней и отсутствующей договоренности и правда поехать летом во Францию вместе. Их больше нет. Есть Тор. И Локи есть тоже — где-то там, на тех территориях, что больше недоступны и не будут доступны никогда. Они запретны. Они даже обмотаны колючей проволокой и заминированы? Каждая мина носит имя Брока, Тор же точно не собирается сталкиваться с ним, Тор паркуется за ближайшим углом улицы, подъезжая бесшумно и с выключенными фарами, вмещены паркуясь в тени и подальше от очередного фонаря. Тор не открывает окна, не позволяя и сотой части своего злого и беспомощного феромона просочиться в февральский холод.       Десять минут спустя, как он подъезжает, в боковое водительское окно все равно стучат.       Тор, конечно же, шугается, успевая забыться. Где-то посреди запертой калитки и выключенного в кофейне на первом этаже освещения. Где-то среди всех собственных злых мыслей и тотального, придавливающего его к сиденью непонимания — что он делает здесь? Как он смеет делать это, как смеет приезжать сюда и как собирается после оправдываться перед собой за… За что-то определенное? Он ничего не сделает. У него есть план, который ничего не изменит и который не сможет вернуть Локи, потому что Локи не вернёт уже ничто и на иной исход рассчитывать бессмысленно. Но у него есть план — без цели, без конечной точки, без любых подпунктов и расчетов. Что он скажет, будет ли объясняться, будет угрожать или извиняться, а может быть будет требовать… Ничего из этого так и не случается. Резкий стук костяшками пальцев о стекло бокового окна просто звучит, заставляя его с шорохом зимней куртки дернуться прочь, в сторону пассажирского сиденья. Голова поворачивается автоматически. Ладонь тянется к пустому на любое оружие бардачку. Тор может уважать себя по крайней мере за то, что не мыслит о необходимости взять пистолет на встречу с Локи, но, опять же и впрочем — может ли уважать себя ещё хоть за что-нибудь       На то, чтобы узнать темный профиль Брока, стоящего снаружи, между автомобилем и чьей-то металлической, обросшей декоративным плющом оградой, ему требуется секунды три — только благодаря самому ублюдку, что как раз подкуривает себе, освещая собственное лицо огнём зажигалки. И, конечно же, стучит вновь, не предлагая никакой альтернативы кроме открытия окна. Тор определенно рождается не ради того, чтобы потакать кому-то вроде него, но все же раздраженно тянется к кнопке на боковой двери, опуская стекло меньше чем на половины всей высоты.       — Поздновато ты, конечно. Я тебя ждал ещё на прошлой неделе, — обвинение вместо приветствия и стойкий альфий запах, что врывается в салон автомобиля вместе с февральским холодом, вместе с сигаретным смрадом, вместе с контекстом — Брок ждал. Не Локи. Не они вместе, быть может. Насколько его слова были правдой или могли бы ей быть, судить было сложно, пока факт очень сильно желал встать Тору поперек горла: он был угрозой.       Но, впрочем, как часто факты оказывались ложью и как часто Фандрал был действительно прав? Тор не собирался осмыслять тот их разговор, что случился за полчаса до того, как он приехал к недострою. Тор не собирался обдумывать этого ровно так же, как не собирался влюбляться. В кого-то вроде Локи? Это было нелепостью. Пока у него была необходимость, у него был план, цели же не было вовсе. Сев ровнее и стряхнув резкий испуг движением головы, он откликается почти даже ровно:       — Мне нужно поговорить с ним, — и рука сама собой укладывается на подлокотник двери, пока другая опускается на край руля. Это его машина, а ещё у него есть власть, только реальность скручивается в жгут ничуть не мягче, чем его собственные внутренности. Никаких аргументов в пользу того, что Брок не выстрелит в него сейчас или через пять минут, у Тора нет. Бешеное, вряд ли действительно удерживаемое на поводке зверье, которому будто нет дела ни до чего — вот кем является Брок, и Тору стоит разглядеть это в нем ещё где-то среди сентября. Именно тогда приходит Джейн, именно тогда сам Тор вламывается в собственную квартиру оказываясь в первый раз под дулом его пистолета.       Тогда не боится, потому что имеет точную уверенность в том, кем является и из чего состоит.       Сейчас не боится тоже, потому что подобное не положено, но мысль — не проходит единственный оставшийся, ещё работающий ценз то ли оправданий, то ли лжи.       Брок хмыкает, с щелчком закрывая зажигалку, и тут же откликается:       — Надо же. А он с тобой разговаривать не хочет, какая жалость… — в его интонации нет веселья, пока под подошвами его берц не хрустит и единый мерзлый лист, пускай сам Брок и переступает с ноги на ногу. Конечно же, выдыхает новую струю смога в сторону окна, набивая пространство автомобиля Тора запахом табака. Прогорклый, тошнотный, но вряд ли такой же ядовитый, как эта его интонация — Тор не отворачивается, вместо этого наоборот поворачивая голову в сторону окна. Его рука сжимается собственными пальцами на окружности руля. Сжимаются зубы. Что Брок может сделать ему? Фактически многое, но показательный страх неприемлем так же, как любая ошибка и любое поражение, только самым страшным все равно является малое — прогонит или заставит уехать. После расскажет Локи, тот найдет себе новую нору и Тор потратить ещё сотни лет, чтобы опять его найти. Это займёт время, это потребует усилий и принесёт сложности, пока сама перспектива то ли злит, то ли болезненно дразнит нутро. Сколько ещё он выдержит среди всей собственной рушащейся жизни? У него все отлично. У него все охренительно хорошо. А Брок говорит: — Я отойду поссать и за кофе на двадцать минут. И ты, — потянувшись вперёд, он упирается ладонью в бок машины, наклоняется и перехватывает взгляд Тора собственным. Указывает на него сигаретой, добавляя не без интонационного акцента: — Будешь сидеть здесь, ты понял меня? — в темноте его взгляда разглядеть не удается точно к счастью. Ближайший далекий фонарь оставляет Тону конфиденциальность присутствия, оставляет возможность видеть лишь самое главное: двухэтажный дом, огороженная территория, запертая калитка. Отвернуться, правда, в ту сторону прямо сейчас нет и единое возможности. Или двинуться. Или отвести глаза. Как Локи может доверять Броку собственную безопасность — вот о чем Тор мыслит в первую очередь, вместо любой радости от того, что никто все же не пытается выгнать его. У него ведь есть план и Брок уже потворствует? Тор не знает, что происходит, не имеет цели и не имеет даже уверенности, что действительно сможет выйти из машины, когда Локи вернётся. И это все, конечно же, ложь, только внутрення цензура пропускает ее, как истину. Тор кривится почти машинально и за секунду до того, как слышит: — Он вернётся минут через десять. Он подойдет. Он зайдёт в свой дом. А потом я вернусь и ты получишь возможность сообщить ему о том, что ты приехал, но не больше.       Истинная власть, существующая в проклятых руках, никогда не бывает милосердна и всегда является отравленной. Брок не выставляет ни условий, ни ультиматума, просто пряча среди всех собственных слов не высказанную угрозу — она звучит в интонации и так. Обещанием. Клятвой. Заверением в том, что любое большое зло, оставшееся в прошлом Тора, Брок перебьет новым, отсроченным в будущее, если Тор только посмеет… Да что он может сделать-то?! Он может многое, пока реальный спектр возможных действий сужается до единственного трепыхания среди всех зыбучих песков — чем больше он дергается, тем быстрее тонет. Чем больше слов говорит, чем больше движений делает. Теперь вот доходит до этого, пока Стивен предупреждает: уголовный кодекс, законы и наказание за преступление. Если потребуется, Стивен даст показания, Тор же отказывается мыслить, в какой ситуации это действительно может пригодиться. Что он сделает, а?! Убьет Локи, изобьет Локи, изнасилует или принудит вернуться, посадит на блядскую цепь, только бы удержать весь рушащийся мир — никогда, никогда, никогда.       Присутствие Локи не изменит ничего так же, как не меняет его отсутствие, но именно отсутствие равносильной мести, равнозначного удара и обвинения придушивает почти насмерть, заставляя его задыхаться где-то среди бетонных обломков и острых арматур каркаса Bucharest Tower Centre. Никто не замечает. Он сам оттуда не выберется. А Локи — просто уходит.       Будто от того же великого зла, с которым ему не биться, которое ему не изменить и смерти которого ждать много проще. Любое милосердие, любая сердечность, любой задел на возможность искупления — Локи оставляет его ни с чем, просто переступая на новом шаге. Будто ему плевать. Будто это не имеет значимости для него.       Будто из них так и не получилось крутой, настоящей команды.       — Твой пиздеж не такой пугающий, как ты думаешь, — Тор говорит это, отказывая себе во всех этих мыслях, во всех телесных ощущениях, а ещё отказываясь в действительности бояться Брока. Сейчас тот уйдёт, после прийдет Локи и Тор поймает его, Тор выполнит крайний пункт собственного плана, что не содержит цели. Имеет вообще какой-то смысл? Тор не отворачивается, Тор произносит ответную реплику и слишком остро чувствует себя последним идиотом. Его собственная ложь вгрызается в него же, не раня Брока, не волнуя Брока и даже не пытаясь его разозлить. Хмыкнув ему в ответ, Брок смеётся даже, негромко, скептично, а после стряхивает пепел с кончика сигареты и откликается будто между делом:       — Я бы предложил тебе спросить об этом Патрика, но ты ведь его так и не нашел, не так ли? — его голова поворачивается назад на крайнем вопросительном звуке, взгляд цепляется за лицо Тора и на секунду глаза будто бы даже загораются выбеленным льдом, но верить подобной галлюцинации себе дороже. Тор теперь не спит, Тор разве что дремлет, не оборачиваясь лицом ни к единому из тех снов, где каждое умоляющее прикосновение к чужим синякам не отдает ему ничего. Не показывает лица. Не издает звука того самого голоса… Тор забывает его смех, потому что отказывается помнить, но, впрочем, потому что пытается не вспоминать, отказываясь быть тем, кто будет потакать любым разрушениям собственной жизни — потакает уже. Хотя бы тем, что вообще оказывается здесь? Поверить в то, что глаза Брока действительно успевают зажечься белым светом, немыслимо, но не поверить его словам невозможно. Брок ждёт его, Тора, прихода. Брок следит за ним. И Брок же находит Патрика раньше. О том бедолаге никто и никогда больше не услышит, его тела никто не найдет, Локи же точно стоит посадить Брока на поводок, но такие на нем не сидят. Тор просто дёргано сглатывает, проваливая все собственные попытки скрыть каждую слабость и каждую боль, что настигают его почти две недели назад, убивая равномерно и постепенно. Он злится, потому что выживание первостепенно и потому что открытие слабого места не является валидным, но здесь и сейчас, прямо напротив чужой лаконичной и иносказательной угрозы злиться вовсе не получается — на самом деле она заслужена. На самом деле у плана есть цель, и Тор не мыслит о ней, Тор не мыслит ни о чем, продолжая чувствовать несправедливость: Фандралу стоило врезать ему. Хотя бы Фандралу, если уж… Локи просто уходит. Локи просто оставляет его тонуть. Потому что он зло? Ещё потому что он альфа и для таких, как он, отпущение грехов даже после сотен часов принудительных работ не предусмотрено. Брок же вдыхает глубоко и с наслаждением, следом скалится. И говорит: — Как же я люблю, когда от вас, заносчивых кусков дерьма, начинает смердеть страхом. Охренительно бодрит, знаешь.       Тор знает — чужая слабина всегда дразнит возможностью надавить, возможностью выломать, заполучить все, что необходимо, забрать себе все, что захочется. Тор знает, не чувствуя ничего кроме той беспомощности, которая обнажается под натиском всех разрушений и… У него ведь все в порядке? Он ещё будет в порядке когда-нибудь? Локи никогда не было нужно от него ничего, Локи не нужно от него ничего сейчас и Локи просто уходит, переступая через него без единой попытки просто, блять, отпиздить его в ответ. За синяк на плече, гематому на втором, отбитые ребра и эта уродливые, ужасающие кровоподтеки на его тонких, почти скульптурно хрупких запястьях.       Локи просто уходит, отказываясь биться и тем самым признавая — Тор таков и это было ожидаемо. Локи знал это. Локи получил подтверждение.       Но Тор никогда не был таким и все ещё не является!       В ответ на все чужое ублюдство может лишь произнести краткое, еле слышное:       — Почему? — Брок ведь может прогнать его. Брок может его убить. И Брок точно не содержит в себе альфьей солидарности. Беспокоится, что их силы не равны и поэтому позволяет Тору остаться? У его страха оскал злобы и это константа, это факт, это нерушимая истина, Тор же рушится сейчас ничуть не меньше, чем рушился вчера. Он желает говорить громко и чётко — он почти шепчет, не понимая и только чувствуя как это, нечто похожее на незаслуженное милосердие, вспарывает ем кишки. Он кровоточит, увязая в зыбучих песках боли. Он кровоточит, задыхаясь среди бетонной пыли беспомощности и острых арматур каркаса Bucharest Tower Centre. Пожав плечами с шорохом утепленной форменной куртки, Брок говорит:       — У каждого должен быть второй шанс, — и это определенно жестоко. Так быть не должно. Тор его не имеет. Но у него все охренительно хорошо и его жизнь — хороша. Все умирает среди февральского холода во вчерашнем четверге, все будет умирать среди него же и в завтрашней субботе. Тор не чувствует, как его пальцы разжимаются и ладонь рушится с руля на бедро. Тор не чувствует, но отворачивается все равно. Поджимает губы, не оставляя себя на съедение этого дикого, ебанутого зверья. Брок сжирает, правда, все равно и без уважения, тут же добавляя: — Но если ты просрешь свой, я прострелю тебе яйца, отрежу их, суну в формалин и на следующее Рождество повешу у себя в квартире вместо омелы, ясно? — кивнуть ему в ответ не получается, но, впрочем, никто явно уже не нуждается. В его словах, в его движениях или в нем самом. Он и правда становится злом или просто является им изначально? Он никогда, никогда, никогда не причинил бы Локи вреда. Впрочем, врать было уже некому. Все, кто мог, ушли от него, позабыв разве что Натаниеля, но лишь потому что Тор был злом и Тор был лжецом. Стоило ли обвинять Локи в том, что Тор научился этому у него… Обвинять Локи хоть в чем-либо было смертельно и несправедливо. Все, что он сделал, так это сказал пару гадких слов, которые Тор забыл, а ещё оставил шутку в качестве нравоучения, не оставив ни единого настоящего, жестокого и равносильного удара. Как будто бы Тор был не достоин его или не был достоин спасения? Выждав десяток секунд, Брок распрямился, хрустнул связками в шее и бросил крайнее, последнее: — Вот и чудненько. Буду через двадцать минут.       Сбросив бычок куда-то вниз, он почти бесшумно втаптывает его в мерзлую землю обочины и просто разворачивается. Он просто уходит. Пока Тору вся эта его простота встает поперек горла ничуть не меньше слов, ничуть не меньше угроз, ничуть не меньше всего его существования. Раздраженно и будто бы через силу дернув головой, только бы скинуть прочь все резкое, слишком честное оцепенение, Тор вдавливает кнопку на боковой двери до боли в подушечке пальца, закрывает окно. Это помогает лишь от пронзительного холода, успевшего собственной частью заселить теплый салон, но смрад чужого феромона, табака, самого присутствия — он остается вместе с Тором. Он остается вместе с его беспомощностью. Он остается вместе со всей его рушащейся жизнью.       Брок действительно мыслит, что Тор станет его слушаться? Ни единая попытка высмотреть его фигуру в зеркале заднего вида не оправдывается. Альфа пропадает, теряясь среди сумерек наступающей ночи, а прежде выдает Тору шанс — Тор сделает все в лучшем виде. Тор от плана не отступиться, потому что поражение принесёт ему смерть, потому что ошибка уже приносит ее, пускай и не физическую. Он точно ещё может все изменить — синяки сойдут, но никогда не заживут и навсегда останутся в телесной памяти, пока ему самому никто не оставляет и единого шанса вызнать, что ещё случается в том недострое. Патрик теперь мертв, Патрика больше не существует, Локи уходит, забирая с собой все привилегии Тора на то, чтобы быть к нему близко, на то, чтобы знать, узнавать и обладать всей необходимой информацией.       Он больше не может его защитить, потому что не имеет права к нему приближаться. А Брок выдает ему шанс — теперь Тор один из таких людей, теперь Тор инфернальное зло, которому необходим шанс на искупление. Он был им всегда или стал в определенный момент?       Правда в том, что Локи — возвращается.       Среди всей тишины заглушенного мотора автомобиля и среди всего сигаретного смога, оседающего на пуховике Тора, он всматривается в подсвеченную фонарными столбами улицу, он ждёт, он имеет план, что не содержит в себе ни единой четкой цели. Не проходит и пятнадцати минут, как видит собственными глазами — высокая, закутанная в зимнюю куртку и шарф черноволосая фигура без шапки попадает в видимое пространство, сменяя собственными шагами один кусок асфальта за другим. Улица молчит. Фонари не гаснут. Локи же идет, напряженно и быстро, в торопливом, полным ужаса желании поскорее оказаться там, где его не тронут… Тор знает его слишком хорошо теперь. Тор узнает его постепенно, Тор соглашается его узнать и с ним познакомиться. И от этого становится больно, потому что ему не видно ни величественности, ни гордой сдержанности среди всех чужих движений. И от этого же становится зло.       Потому что у Локи явно все охренительно в порядке.       Даже зная, насколько это является ложью, видя это буквально собственными глазами, Тор дергает рукой и хватается за ручку боковой двери — у него не хватает сил открыть ее, но вовсе не потому что дверь успевает примерзнуть. Его тело замирает, пока вся жесткость сползает с лица, будто атрофировавшаяся кожа. Беспомощное, тяжелое выражение вины и беспомощности среди всего отсутствия заслуженных жестоких обвинений трогает его губы, поселяет складку меж его хмурящихся бровей. Локи же так и продолжает идти… Если Тор упустит его сейчас, если Тор сейчас не поймает его, то не поймает уже никогда, потому что вот ведь она, правда — Брок говорит, что он получит шанс сообщить о своем приезде, но Брок не говорит, что он получит шанс говорить с Локи. Этого не случится. Ему нельзя больше. И это было, это действительно было его привилегией! Быть с ним, быть подле него, говорить, прикасаться, обсуждать какие-то немыслимо глупые теперь уже планы… Брачный контракт на пять лет?! Он столько раз мыслил о том, что Локи вот-вот все расхуярит, ни единого раза не обернувшись к себе самому. Никто ведь не тронет его, никто ведь не заберёт его власть, никто не отберет его статус — так и случается. Он при всем своём. Он в полном порядке. И он умирает среди бетонных обломков и острых арматур в одиночестве.       Локи же просто подходит к калитке. Он уже достал ключи, он крепче сжимает их в руке, пока шаг его замедляется сам собой. Что с ним происходит? Что тревожит его? Он точно не может мыслить о том, что именно Тор стал бы приезжать за ним, только эта мысль прорывается сквозь цензуру сознания, потому что ценз то ли оправданий, то ли лжи с хлопком и электрическими искрами перегорает в его голове. Заметить, когда он успевает так сильно нагреться, у Тора вовсе не получается. Теперь он — то самое, большое, великое и инфернальное зло, и его губы кривятся в беспомощном, бессильном отвращении. А пальцы разжимаются, так и не продавливая своего. Боковая дверь остается закрыта. Он остается в машине.       Потому что знает, что напугает, и не собирается делать этого.       Потому что точно знает — это будет злом; ещё когда выискивает номер Дорина в списке контактов.       Сипло, слабо выдохнув, Тор качает головой, прикрывает глаза разве что на мгновение, а следом тянется к замку зажигания. Сейчас Локи зайдёт, поднимется в свою квартиру, что находится на втором этаже, и только после Тор уедет. Нахуй Брока и его правила. Нахуй все его угрозы. Другого шанса не будет? Если это убьет его позже, пусть бы и так, но тогда именно этот выбор, отказ от него, будет хотя бы тем последним, до чего Тор не позволяет себе опуститься.       И все же опускается?       Это случается резко, с той самой, вызывающей оцепенение неожиданностью, которая всегда рождается за просмотром качественного триллера. Он открывает глаза, почти дотянувшись до ключа, так и свисающего брелком из замка, он перехватывает собственным взглядом фигуру Локи, а следом видит быстрое, устремлённое движение двух других черных фигур. Первая настигает Локи со спины быстрее, чем другая, бьет его рукоятью пистолета по затылку, пока дуло исходит черным, зловещим блеском, отражая фонарный свет.       Секунда в секунду у Локи подкашиваются колени и он заваливается в сторону. Второй фигуре остается до него разве что три шага и она срывается с собственного места, в пути торопливого бега успевая повернуть голову, успевая рявкнуть так, что отзвук злобы доносится даже до Тора:       — Я же сказал тебе не делать этого, Бюлейст! — огрызок хряща выглядывает из-за спадающего на плечи капюшона, пока альфа, чье имя входило когда-то слишком давно в пункт о безопасности их с Локи договора, чье имя было именем Тюра, оборачивается к Бюлейсту с рыком. Он мог быть громче, но им нельзя привлекать внимания. Его быть, впрочем, не должно было, но — вседозволенность обширной власти выглядела именно так и на самом деле ни Тюру, ни Бюлейсту бояться было нечего. Или по крайней мере они думали именно так? Тор замирает без возможности, что двинуться, что выйти из машины, и забывает сделать вряд ли лишний вдох, видя как происходящее начинает двоиться перед его глазами.       Года назад Локи уходит от своей семьи.       В прошлый понедельник уходит от него.       Он ведь успевает сравнить Тора с ними, не так ли? Тор не сможет узнать этого, потому что они никогда больше уже не поговорят. Потому что он теряет все привилегии, он теряет любые права в отношении Локи, он теряет Локи просто, потому что никто и никогда не оборачивается к великому злу — ни с милосердием, ни с попыткой перебить его вместе с перевесом силы. Чувствуя, как внутренности выхолаживает несуществующей картинкой того дня, где он мог бы поступить так же — никогда, никогда, никогда; только двинуться не получается вовсе. Тюр успевает добежать до Локи, подхватывая его за пару десятков сантиметров до земли, Бюлейст точно отвечает ему что-то неслышное, а ещё сплевывает в асфальт той дорожки, что ведет к калитке. Никто ее так и не открывает. Никто не возвращается в квартиру, что находится на втором этаже. Никто не узнаёт о том, что он приехал.       Это ведь даст ему возможность уехать незамеченным?       Брок распиздит все равно, только загвоздка — Броку некому будет пиздеть. Локи не узнает. Локи исчезнет, пропадёт, потеряется подобно своему папе. Тор же больше не связан ни единым обязательством. Все они растворяются в вечности, как только Локи расторгает их брачный контракт на словах, все они просто теряются, как только Локи отвергает сам факт дальнейшего следования пунктам договоренности. Супруг-омега не портит жизнь супругу-альфе и отлично с этим справляется — супруг-альфа творит дерьмо и обращается зубастым, слишком объемны злом. Только его вины здесь нет, а ещё если Локи поплатится это явно будет благом для всех — быть может, ему стоит мыслить так, быть может, это его обязательство, но пока Тюр переворачивает Локи в собственных руках и с усилием закидывает его тело себе на плечо, Тор не глядя тянется к карману куртки за телефоном. Снимает блокировку, парой быстрых движений уменьшает яркость экрана до минимума. Рюкзак Локи Тюр снимает с него, но забирает с собой.       Иногда это просто случается.       Они приезжают.       Они забирают.       Они не оставляют следов.       Молчаливые фонари подсвечивают тихо падающий с неба снег и успевшего уйти из поля видимости Бюлейста, пока тень Тюра вытягивается перед его шагами, будто в попытке обогнуть всю планету, сковав ее жестким, крепким ошейником — ни рыпнуться, ни сбежать, ни спастись. Поэтому ведь Брок сидит в патруле? Он, или кто-то ещё, или другие альфы из групп быстрого реагирования, но этим вечером — именно он. Локи же Огуну так и не звонит, и Тору этого даже проверять не нужно.       Если бы позвонил, подобного бы не случилось точно.       Но оно случается, оно происходит прямо на его глазах. Тюр пропадает из видимого пространства тоже, еле слышно открывается где-то за углом дверь автомобиля и через пару десятков секунд закрывается с злым хлопком. Заводится двигатель, шины почти бесшумно делают первое движение, а после мимо него проезжает тот самый черный G-Wagen без номеров и с тонированными стеклами.       Тот самый, что ехал ему навстречу, когда сам Тор вместе с Огуном ехал за Шмидтом.       Уличная тишина взрывается еле слышным звуком одного-единственного отъезжающего автомобиля, Тор же просто и молча опускает голову к экрану телефона. Немного увеличивает яркость, со скрипом зубов мгновенно понимая — у него нет номера Брока. Но Брок звонил ему сам в прошлый понедельник, а значит позвонит ещё раз, потому что тратить времени на поиск его номера Тор не собирается. Этого времени у Тора нет больше. И, быть может, никогда уже не появится.       Набрав Фандрала чуть ли не первым скользящим движением пальца по экрану, Тор включает громкую связь и сбрасывает телефон на приборную панель. Через все оцепенение, сквозь все переживания и им наперекор — Ричард говорит, что есть вещи важнее, и Тор не собирается обдумывать этого, не собирается чувствовать это или переваривать, но здесь и сейчас его руки приходят в движение без промедления. У него ведь появится шанс, купленный за геройство? Никогда, но все будет в порядке только в том случае, если этот дурной омега и дальше продолжит шататься по улицам без шапки.       Никакой альтернативы реальность не предлагает.       Брачный контракт расторгается. Он остается ни с чем. И все они уходят один за другим. Это ведь будет оправдано, если Локи получит собственное наказание? Тор заводит автомобиль, срываясь с места секунда в секунду и сворачивая влево, в противоположную сторону от уехавшего тонированного G-Wagen’а. За все те пять гудков, что дразнят пространство салона собственным звучным присутствием, он успевает почти выехать из частного жилого сектора. И Фандрал все же снимает трубку — Тор не успевает позволить себе мысль о том, что этого не случится.       После всех его дел или после звонка Дорину? Ни мыслей, ни сомнений, ничего лишнего — не остается. Приоритеты будто бы даже выкручиваются, выворачиваются наизнанку, оставляя первый ведущим — он был таковым и раньше. А Тор точно мог многое, у Тора даже был план и даже были сотни злых, устремленных мыслей, но половина из того, что он мог сделать, не могла произойти в реальности. Воспитание Фригга или Альфреда, присутствие Фандрала, попытка Сенда уйти или тот самый Локи, для которого он точно был самым настоящим и великим злом теперь — к черту их всех, к черту каждого. Почти успев доехать до съезда на E81, тянущейся через центр Бухареста в обе стороны, он слышит, как очередной гудок обрывается. А следом вскрикивает чужим голосом:       — Блять, ты мне не поверишь… Этот больной ублюдок выбросил мой жетон в сраное озеро! Почти, блять, на середину озера, ты слышишь, Тор?! — Фандар звучит непросто взбешенно — по-настоящему бешено. Он рявкает, матерится, а ещё точно успевает то ли задеть что-то, то ли по чему-то ударить, и грохот с той стороны лини связи звучит знатный. Речь явно идет про Бальдра, пока каждое новое обозленное, гневное слово оказывается для Тора белым шумом. Все, происходящее вне — незначительное. Все, происходящее внутри — бесполезное. У него ведь был план? У того плана не было цели, пока была нужда — получить все то, что Локи явно забыл ему отдать. Получить это, получить собственное наказание вместо всех тупых шуток, вместо нескольких злых, недостаточных слов, только бы, наконец, успокоиться. Оно ведь так работало, это блядское чувство вины? Локи было плевать на него, потому что он не собирался с ним связываться. Тору было почти так же плевать на Фандрала прямо сейчас, но пришлось истратить ещё пять лишних секунд на то, чтобы оглядеть полупустую E81 и случайно на повороте выезда не врезаться в чей-то автомобиль. Фандрал прорычал: — Сучий, обосранный бета, блять. Никогда не думал, что произнесу это вслух, но Локи был…       Локи больше не было. Времени не было. Вопрос жизненной важной, или просто вопрос чести, или вопрос выживания мира — дернув парой пальцев рычаг, он включает поворотник, тут же сворачивая в сторону центра и бросая жесткое, стальное:       — Его забрали, — и это явно не проблема Фандрала, а ещё точно не проблема Тора. Брачный контракт уже расторгнут. Они разошлись. Всё. Баста. Ничего больше не восстановится, синяки не заживут, Тору придется разгребать проблемы с родителями в одиночку, а ещё разбираться со своей работой — Локи просто сдохнет. Ровно так же, как равносильность угрозы от разорванного брачного контракта умирает прямо сейчас. Умирает ещё давным-давно. Договорить у Фандрала так и не получается. Он затыкается мгновенно, точно с негромким шумом успевает задеть какой-то стул — Тор узнает звук скрежета ножек по кафельной плитке в его кухне. И, дернув поворотник вновь, уже устроившись в нужную ему полосу, говорит лишь единственное из того, что является необходимым: — Тюр с Бюлейстом только что забрали его от его дома. Вырубили и увезли.       Куда именно? Поместье Лафейсонов, военный комплекс к югу от четвертого сектора, за окружной, или любое иное подставное здание, квартира, недострой, хоть блядская нора — у него нет информации так же, как нет времени проверять каждое место возможного присутствия Локи. Его геолокация, вероятно, все ещё находится собственной точкой хер пойми где. Но все же Брок уходит на двадцать минут, а Локи приходит меньше чем через пятнадцать — ещё восемь, максимум, и Брок позвонит. И Брок по крайней мере подкинет ему хотя бы пару-другую идей.       Фандрал говорит:       — Блять… Бальдр знает? — точно имея в виду, находится ли бета в опасности тоже. Вот, кем он является, и вот, чего он стоит. Секунда времени, новая информация — спектр внимания смещается почти без должного усилия. Ричард ведь имеет в виду именно эти вещи, что являются важнее? Не то чтобы, но он вряд ли живет в подобном мире. Тот, что принадлежит ему, тоже альфий, пока его родители вряд ли хоть когда-нибудь вели дела и вряд ли имели определенное влияние даже после собственной отставки. И пока его названный брат вряд ли был наемным убийцей, если был у него вообще. Но Ричард говорит все равно, а тот Фандрал, что секунду назад был в бешенстве и точно был готов признать правоту Локи в чем бы то ни было, спрашивает — если Бальдр будет в безопасности, все будет в порядке.       Если они будут жить, синяки никогда не заживут, но смогут по крайней мере сойти и жизнь сможет продолжиться.       Как долго? Точно до момента, в котором кто-то другой ни пожелает нанести новые, уже смертельные.       — Без понятия. Я знаю, что не могу просить тебя об этом, но ты… — дорога стелется перед ним, перед его глазами и перед всем тем его спидометром, который уже нашептывает: ещё пара подобных штрафов и ему даже мертвые боги не помогут — права заберут нахуй. Вроде тех, которые Локи забирает у него собственным уходом уже? Не приближаться, не прикасаться, не говорить, не смотреть. Что Тор будет делать без них, без этих прав? Выждет неделю, выждет ещё одну и точно продолжит, не имея, впрочем, ни единого понимания, как ему нужно будет взять в пальцы ручку, чтобы заключить новый строительный контракт. Но мир потворствует — ошибки недопустимы так же, как и поражения. А он уже говорит. Говорит, затыкается на секунду, стискивая зубы или стискивая меж ними весь уже отзвучавший отказ Фандрала. Умолять его или просто купить? Тор может попросить. Тор нуждается. И Фандрал точно пошлет его нахуй, потому что Бальдра не тронут, Бальдр будет в порядке, а Локи… Несколько реабилитационных центров, десятки групп быстрого реагирования и его все равно забирают среди улицы почти в самом центре Бухареста. Похуй, что частный жилой сектор. Похуй, что улица пуста. Молчаливые фонари видят всё, а ещё видит Тор, но Брок уходит поссать и за кофе. Но все же Брок — оставляет его. И весь объем доверия, что существует в этом чужом решение, мелькает перед глазами Тора лишь сейчас, пока сам он произносит почти сдержано и почти спокойно: — Ты нужен мне там. В последний раз, Фандрал, — никогда больше, никогда в будущем, ни единого раза. Пускай забирают права, пускай арестовывают машину, пускай Фандрал откажет прямо сейчас, но времени больше нет, да, впрочем, и обдумывать нечего. На вопрос о том, что же они делают там, к югу от четвертого сектора, за окружной, Огун ему так и не отвечает, другого же вопроса, какими людьми они являются, Тор так и не задаёт. Тор не уверен вовсе, что они этими самыми людьми все ещё являются. И вроде бы сейчас говорит все, вроде бы произносит достаточно, но крайнее вырывается само. Слишком автоматически, чтобы можно было сдержать. Слишком искренне, чтобы можно было предупредить. — Я прошу тебя, я не хочу, чтобы он пострадал ещё больше.       Чем пострадал уже? Чем пострадал там, где Тор недоглядел, где Тор упустил, где Тор просто выбрал — мир таков и дела делаются так. И Фандрал успевает выбрать тоже, а ещё о собственном выборе заявляет ничуть не тверже того же Ричарда: он за Тором больше не пойдет. Он за Тором уже не последует. И точно бросит его, оставит разбираться в одиночку.       Тор клянётся себе, что примет это, петляя следом за E81 и уже видя где-то впереди, меньше чем в десятке минут езды, свою жилую башню. Фандрал молчит. Фандрал молчит той самой гулкой, гнетущей тишиной, что остается у Тора в квартире с уходом Локи, с переездом всех его вещей и потерей среди воздуха всех следов его феромона. А после слышится тяжелый, глубокий вдох. Секунда в секунду с ним успевший погаснуть экран телефона подсвечивается параллельным входящим вызовом неизвестного номера. Вероятность того, что это Брок, стопроцентная, пускай восьми минут пройти не успевает вовсе.       И Фандрал говорит:       — Мне нужно десять минут, чтобы взять пистолет и переодеться. Где встретимся? — твердо, чётко и спокойно. Тор стискивает зубы, дергая головой без возможности поблагодарить за верность или просто за великую любовь к нему, последнему кретину. После Фандрала даже напоить в благодарность не получится, потому что он теперь трезвенник и все сопутствующее. После, впрочем, может не получится ничего — что они делают там, к югу от четвертого сектора и за окружной, но, впрочем, как быстро и с какой легкостью убивают тех, кто мешается под их руками.       Тор может так тоже.       Но гордиться тем, что до подобного все же не опускается, у него сейчас совершенно не получается.       — Повиси, у меня входящий от Брока, — бросив лишь несколько слов, он перехватывает руль крепче одной рукой, задевает пальцем другой кнопку принятия вызова. И даже сказать успевает: — Брок…       А ещё успевает помыслить бесполезным вопросом: будет ли Брок орать?       Брок рявкает так, что кожаная обивка передних сидений точно в нескольких местах покрывает мурашками:       — Я убью тебя. Я, блять, убью тебя собственными руками, даже если он будет против, ты слышишь меня, обмудок?! — бешенное, спущенное с поводка зверье, которое выдает ему шанс и на самом деле лжет. Тор не высматривает, Тору не удается разглядеть, но перед глазами вместе со всеми уличными фонарями и чужими фарами все так и мелькает: Брок уходит поссать и за кофе, но он не уходит просто. Он оставляет там Тора. Он точно знает, что это будет оправдано, потому что вся его работа всегда выставлена на таймер. Кто-то высылает сигнал-SOS, группа получает адрес и они выезжают без промедления. Чтобы у заек был шанс на безопасность? Скорее уж шанс не сдохнуть с концами, Брок же орет и рявкает, Брок точно в бешенстве, и то подпитывается внутри него собственной несостоятельностью, ошибочным остаточным к Тору доверием.       Слыша именно это, Тор только вдыхает, только лишь бросает краткое, сквозь новый закручивающийся виток чужой брани:       — Это были Тюр с Бюлейстом, — и на линии воцаряется тишина. Брок закашливается, явно подавившись слюной, вдавливает ладонь в руль, выпроваживая со своего пути кого-то лишнего. Тору кажется на секунду, будто тот звук двоит в его ушах, но он не поднимает глаз к зеркалу заднего вида, чтобы проверить. Выдерживает паузу, отвлекаясь на новые поворот E81. Только после спрашивает единственное: — Куда мне ехать?       Вся болтовня, весь обмен стальными любезностями и что угодно иное — времени нет. Время мертво. Он едет в жилую башню за пистолетом, а не ради побега, и даже самую малость жалеет теперь, что не берет его сразу на встречу с Локи.       Это бы точно сделало его ещё большим ублюдком.       Но это же — сократило бы ему время до минимума. Это позволило бы ему просто отстрелить Тюра с Бюлейстом на месте.       Сейчас думать об этом не имело смысла. Планы, дела, вопросы разума или переживаний вприкуску с прошлым и будущим. Ничто больше не имело собственного смысла. Все, что было нужно ему — чтобы Брок назвал блядский адрес или хотя бы дал ориентиры. Предположительные, сомнительные, какие угодно. У Тора был автомобиль, все ещё были водительские права, а ещё был пистолет в кабинете его квартиры. Все, что было ему нужно…       Чтобы Локи остался жив.       Брок сказал:       — Блять. Чертов обгрызенный щенок, говорил же ему, что этим все и закончится… — и Тор еле удержал себя, чтобы случайно не выехать на встречную полосу, так резко дернулась его рука, лежащая на руле. Стоило бы спросить, но мыслительная скорость явно была ничуть не меньше той, на которой он гнал в сторону жилой башни. Брок говорил и уже не орал. Брок говорит — про Тюра. Обгрызенный? Тор бы сказал «отстреленный», но все же Тюр ещё был жив так же, как и его недоеденное кем-то ухо. А Брок говорил про него, точно говорил с ним, и какова теперь была его стоимость, а? Локи явно стоило пересмотреть свои кадры. Но для начала стоило просто остаться в живых. Почти не медля, из динамика громкой связи прозвучало: — В военный комплекс они его не повезут, он там всех нахуй перебьет. Езжай к поместью, я сейчас вышлю адрес.       И Тор откликнулся тут же:       — Принял, — каждый вопрос о принадлежности Брока Тюру, каждый вопрос о том, с чего Брок решил, что Локи хватит силы справиться с целым военным комплексом ублюдков в форме, и каждое слово о том, что им потребуется подкрепление — Тор проглатывает их все, сбрасывает вызов без лишних слов. Его перекидывает на линию разговора с Фандралом тут же, по ту стороны слышится возня и шорох одежды. Тор говорит: — Поместье Лафейсонов. Я скину тебе геометку.       Второй вызов сбрасывается им же без любого секундного промедления. Пока скорость не вырастает — ей расти уже просто некуда так же, как времени некуда течь. Времени больше нет. Времени больше не остается. На то, чтобы припарковаться на подземной парковке, или на то, чтобы все обдумать? Тор бросает машину у входа в башню, даже не глуша двигателя, и вваливается в главные двери. Нил пытается окликнуть его, но его голос пресекается резко вскинувшейся альфьей ладонью, больше так и не звуча.       Ни пока Тор озлобленно ждёт лифта, ни когда на нем же спускается назад в холл. Ему хватает четырех минут на то, чтобы забрать пистолет из ящика стола в кабинете, но десятка секунд не хватает — чтобы забыть блядский, мелькающий перед глазами кадр реальности лежащей там же книги, что принадлежит Локи. Тор ведь забирает ее? Какого черта с ним творится, что, блять, вообще происходит и чем все это закончится — смыслы теряются, каждое из тех переживаний, что пытались утопить его последние почти две недели, закорачивает и искра возгорания поджигает кровь доводя ее до кипения. Без мыслей. Без размышлений. Без попытки взвесить «за» или «против», без попытки взвесить чужие силы против собственных.       Времени не остается ни на что, Брок высылает ему координаты, как и обещал, и следом те пересылаются на номер Фандрала. В карты в собственном телефоне Тор вбивает их уже на обратном пути в холл и, конечно же, видит — пробки, пара заторов, какая-то авария на выезде. Час езды? Он отказывается без попытки поблагодарить за предложение и, только захлопнув дверь автомобиля, тут же срывается с места. Пистолет сбрасывает на пассажирское сиденье, телефон вновь скидывает на приборную панель. Весь предлагаемый ему час пути уменьшается до получаса благодаря другому, менее забитому, выезду из города, который выплевывает Тора на окружную, будто тошнотный ком полупереваренной шерсти.       Где в этот момент находится Брок, как далеко находится Фандрал — они точно приедут и это знание позволяет ему не задумываться, пока вся дорога сливается перед глазами единой точкой той скоростной трассы, что напоминает: скоростная трасса — мертвая дорога. Кто умрет на ней в этой ночи, кого Тор пристрелит сам и будет ли Локи ещё в порядке… Если они увозят его туда, увозят его в поместье, значит Видар будет там тоже и вряд ли упустит возможность раззявить собственную пасть на то, что ему не принадлежит.       На то, что никому не будет принадлежать никогда.       И каждый будет этого лишаться? Они встречаются, они подписывают брачный контракт, они начинают знакомиться по-настоящему много позже, чем случается их фиктивная свадьба, пока жизнь Тора медленно и неумолимо становится — самой идеальной из возможных. Они играют. Они танцуют в тандеме. Из них получается охренительная команда. И ничего больше не получится уже никогда, потому что, уходя, Локи всегда оставляет за собой след из остывающей лавы. Она выжигает почву. Она выжигает чужую гниль. Но лишь если ту выжечь ещё можно. Тор действительно оказывается настолько плох просто или плох именно для него? Сантименты или размышления, предпосылки, последствия, перевес сил или его собственные будущие похороны — не имеет значения, чем закончится эта ночь, если Локи останется жив и останется цел.       Без метки. Без повреждений. И без тех сраных синяков, которые никогда не заживают.       Тор же вряд ли ещё хоть чем-то ему обязан, брачный контракт расторгнут, «их», как концепции, больше не существует… За пять минут до поместья его взгляд сам собой разыскивает среди темного февральского неба столб дыма, что тянется с одной из частных территорий, и сверяться с картами не приходится. Тор лишь приоткрывает окно, надеясь, что не почувствует ничего, Тор лишь прибавляет скорости, потому что любые надежды всегда мертвы заочно там, где не остается времени ни на что, кроме мгновенной реакции.       Весь тот воздух, что врывается в приоткрытое окно, уже переполнен феромоном Локи. Не связанный ни единым обязательством, чрезвычайно свободный — Тор просто хватается за руль крепче и выезжает на ближайшую к частной застройке, встречную полосу.       В трех минутах езды и прямо перед ним поместье Лафейсонов горит. ~~~