Не нуждаясь в любви

~~~       Скоростная трасса является мертвой дорогой, но ему везет на отсутствующие встречные машины так, как вряд ли повезет ещё хоть когда-нибудь. За пару метров до ворот, Тор лишь немного сбавляет скорость, жесткой, крепкой рукой выкручивая руль и разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. Шины взвизгивают, истираясь до белого дыма об асфальт, но заноса ему удается избежать ничуть не лучше, чем выбежать из автомобиля тут же, стоит тому остановиться. Стойкий, слишком плотный и почти удушающий запах феромона Локи становится первым, что удается почувствовать, ещё на подъезде, сейчас же острое внимание отлавливает в несколько выстрелов взгляда — ревущий где-то впереди по трассе автомобиль Фанрадала, высокая, кованная калитка сбоку от ворот и темная, покрыта бликами электрического света и разгорающего пламени тень, что стоит слишком далеко перед поместьем, почти у заднего угла стены. Сердце Тора вздрагивает само собой ещё на первом же шаге, но любая радость, как и любое волнение, как и вся возможная вина — это их первая с Локи встреча за прошедшую неделю, но ее масштабы по факту оказываются слишком незначительными.       Потому что Локи жив.       Потому что все остальное решаемо, но именно это — не может существовать ничего важнее этого.       Точно слыша, как где-то на приборной панели сброшенный им телефон заходится звоном входящего вызова, Тор устремляется бегом в сторону калитки, даже не оборачиваясь. Звонит ли ему Брок, звонит ли ему кто угодно другой, хоть Фригг, хоть каждый из мертвых богов — Тору не приходится перебирать все собственные приоритеты так же, как не приходится выбирать. Ответить на звонок? Не торопится, ведь Локи уже снаружи, ведь Локи уже жив? Яркое, шумное пламя занимается где-то внутри поместья Лафейсонов, уже пробиваясь во вне сквозь оскаленные пасти разбитых вдрызг окон, и требует, требует, требует себе ту жертву, на которую вряд ли заработало. Тор отшвыривает дверь калитки в сторону, пересекая порог чужой территории бегом, и его сердце дрожит каждым из тех чувств, которым не находится места. Его сердце вздрагивает само собой среди всего его бега, не позволяя и единой мысли пробиться в заполненные устремленностью застенки сознания.       Пожелает ли Локи видеть его? Или будет охренительно зол? Без шапки и без любой зимней куртки он пошатывается, еле стоят на ногах среди февральского, блеклого газона. Его лицо в крови, пока весь он выглядит помятым, но вовсе не побитым — убитым просто. Изможденное, перемазанное росчерками слез и крови лицо. Еле слышное, беспомощное рыдание. Сотни тех маленьких, но слишком объемных вещей, которые Тор никогда не желал бы видеть перед собственными глазами, встречают его все быстрее и быстрее. Чем ближе он подбегает, чем скорее дышит, перекачивая легкими все объемы чужого феромона. Локи пахнет до самого Бухареста, не меньше, и это должно бы вызывать гордость, но вызывает лишь стойкий, крепкий страх.       Что произошло? Что именно случилось?! Круг начал сужаться ещё задолго до декабря и к моменту нынешней ночи сузился настолько, что в нем ещё вряд ли можно было хоть немного двинуться. Тор — мог. Но Локи — мог только рыдать. Беспомощной, слабой ногой отступить. Поднять голову точно случайным, не намеренным движением. Драка, или вытащенная чека гранаты, чей взрыв выбил окна, или битва, являющаяся настоящим кровавым побоищем. Локи не мог не услышать того шума, что сопроводил приезд Тора ничуть не меньше, чем уже сопровождающий подъезжающего Фандрала, но на миг, стоило омеге поднять голову от экрана телефона, Тор увидел в его глазах удивленное, усталое облегчение. И после Джейна Тору совершенно точно не хотелось и, впрочем, не нужно было задаваться вопросом — какие вещи могли бы разбить ему сердце. События, ситуации, обстоятельства… Его жизнь была почти идеальной. У него был брачный контракт без романтических, столь неуместных обязательств. У него были факты-отговорки для родителей. У него не было необходимости выискивать себе партнера для светского раута каждый новый раз. Он мог просто работать и подле него не было ничего, что посмело бы тронуть его сердца — он озаботился этим сам.       Он же почувствовал среди всего бега и среди всего быстрого, торопливого дыхания, как болезненно раскалывается что-то внутри от этого чужого взгляда. Как будто бы Локи очень хотел, чтобы он пришел, но слишком хорошо знал — этого не случится.       Иногда просто случается. Иногда это самое, что не является злом, просто настигает ровно так же, как сам Тор настигает его собственным устремленным бегом и первым же движением подхватывает падающее, лишающееся сил тело Локи на руки, припадая на одно колено. Притискивает к себе, то ли шепча, то ли еле держать, чтобы не сорваться на крик:       — Только не отключайся… Слышишь? Локи?! — все те вещи, которые, как он думает, он может сделать, и все те вещи, что он может в реальности, находятся в разных, строго структурированных коробках. За них несёт ответственность моральный ценз. Над ними правит ценз лжи и оправданий. Вероятной, трусости? Локи теряет сознание у него на руках или за две секунды до этого, и Тор подхватывает его крепче под спиной и коленями, поднимаясь на ноги почти сразу. Оглядывается быстро и напряженно, не имея ни малейшего желания схватить спиной случайную пулю, но попытка выискать любую угрозу не оправдывается вовсе. Сквозь выбитые, ощеренные осколками оконные проемы, протягивающиеся от пола и до самого потолка, ему видится сжирающее гардины яркое пламя, видится несколько тел, лежащих на полу среди луж крови. Тюр и Бюлейст, Лаувей…       Взгляд замирает поверх слишком знакомых каштановых кудрей Бальдра, но тело — уходит в отказ секунда в секунду со звуком хлопка двери автомобиля Фандрала. Тор разворачивается назад к кованным воротам, не останавливаясь больше ни на единое мгновение, кроме того, в котором неудобным, скованным движением пальцев подхватывает свисающую вниз руку Локи и закидывает ее ему на живот. Безвольное, тяжелое тело ощущается послушным, покладистым и от того немыслимо, до бешенства омерзительным — так быть не должно. Это не должно было случится.       Но произошло уже.       С Локи. С Бальдром. С самим Тором? Он не собирался выделять и единой лишней минуты собственного времени на то, чтобы возвращаться за Тюром или Бюлейстом, уже перебирая острой, устремленной мыслью все те частные и государственные клиники, что были ближе всего к его нынешнему местоположению. Потому что Локи очевидно нужна была помощь. Локи помощь была просто необходима, и о ней думать было сейчас намного более предпочтительно, чем о тех его увечьях, с которыми Тор не мог сделать уже ничего, которые не смог бы даже разыскать. Сломанные ребра, сломанные кости, внутреннее кровотечение… Он успевает заменить четверых внутри поместья, притворяясь, что вовсе не видит мертвого тела с лицом Видара, лежащего где-то в центре зала, за другим проемом окна — на самом деле Тора здесь не было. Он ничего не видел. Он был дома, он был с Фандралом в баре, он был на работе и у него будет алиби на тот случай, если его призовут к ответу, но все же то самое алиби и все те вещи, с помощью которых он сможет защитить себя, если потребуется, будут ровно теми, которые так же обеспечат безопасность Локи.       Лучший исход того суда, до которого дело, вероятно, вовсе не дойдет… Потому что они все умрут здесь? Потому что сгорят заживо? Этот вариант будет идеальным и после того, как все закончится, Тор будет спать так же крепко, как спал когда-то давно, до момента, в котором весь его сон обратился глухой тишиной несколькочасовой дремы. С него не убудет. Ему нигде не прижмет. Бальдра же вытащит тот самый Фандрал, что уже прорывает границу распахнутой кованной двери калитки и кричит ему на бегу что-то, неразличимое среди всего шума разгорающегося собственной жадностью пожара. Не выпуская тело Локи из собственных рук и не замедляя быстрого шага, Тор бросает в ответ достаточно громкое:       — Он внутри! — и видит, как тяжело дышащий, закашливающийся Фандрал проносится мимо него, будто они вновь возвращаются куда-то туда, в давние времена занятий по физкультуре в школе Траяна Лалеску. Перенять эстафету, добежать, передать эстафету — Тор лишь притискивает Локи крепче к себе, не оборачиваясь ни на секунду. Маршрут уже вырисовывается в его голове сам собой. Хотя бы до Бухареста, хотя бы до той его окраины, где есть съезд с окружной. Найти больницу не составит большого труда, но забить в карты запрос придется точно — ему не нужен и единый намек на огласку. Если Лаувей выживет, присутствие Тора в данной ситуации определенно лишит его любой неожиданности в случае необходимого нападения во имя защиты… Локи? Тот вариант, в котором придурок решает отказаться от его участия, даже напротив лица расторгнутого брачного договора, Тор пресекает среди собственный мыслей, на первом же шаге прочь с чужой территории.       Захочет отказаться — значит будут ругаться до момента, пока не согласится.       Потому что ничего не меняется, потому что Тор отказывается ещё в декабре — наблюдать за тем, как Локи подыхает среди мира альф.       Дойдя, наконец, до машины, он приседает для удобства, цепляет парой пальцев ручку боковой передней двери и кое-как открывает ее. На удобство с чужим тяжелым, безвольным телом на руках рассчитывать не приходится, но он справляется лучше, чем мог бы ожидать сам, и все же осторожно усаживает Локи на сиденье. Тот норовит завалиться в сторону пустого дверного проема почти сразу, и Тор пристегивает его ремнем безопасности, следующим же движением прижимая пару пальцев под его челюстью. Успевшая покрыться февральским холодом кожа пышет лавовым жаром откуда-то изнутри всего омежьего тела — ни этот жар, ни все происходящее не нравится Тору вовсе, но ему удается нащупать еле слышный под подушечками пальцев, торопливый пульс. И лучше от его присутствия не становится вовсе. Локи вздрагивает крупно под его рукой, его голова покачивается и меж еле двигающихся, слишком белых, обескровленных губ звучит с автоматическим сипом вряд ли приходящего в себя сознания:       — Вытащи… — ужасающая, разбивающая сердце картина чужой беспомощности двоится перед его глазами каждым из моментов силы, что остаются в прошлом. Как смеют они тронуть его? Как смеют они рыпнуться в его сторону?! Тор жмурит глаза, скручивая все разматывающуюся внутри боль в тугой жгут, и отказывая ей, отказываясь чувствовать ее сейчас, отказываясь отступаться от хлипкого, уже вырисовывающегося плана. Ему нужна частная, круглосуточная клиника, чьи сотрудники не будут задавать вопросы. Ему нужно, быть может, дождаться, когда выйдет Фандрал, а ещё, вероятно, попросить помощи у того Брока, чей черный, тонированный джип уже подъезжает, паркуясь поперек встречной полосы. На единый миг Тор успевает помыслить, что это может быть новая угроза. На единый миг, тот самый, в котором он опускает ладонь Локи на бедро и забирается ею между его ног, вытаскивая из-под его задницы сброшенный полчаса назад на сиденье пистолет — остреливаться так и не приходится. Перед его взглядом, обращенным вперёд, сквозь все пространство салона автомобиля и за его пределы, открывает водительская дверь. Тор же откликается почти бездумно:       — Фандрал уже забрал Бальдра, все будет в порядке, — и это определенная ложь, потому что этому нужно подтверждение, потому что Фандрал ещё не вернулся, но прямо здесь и прямо сейчас правда Локи не нужна точно. Ему нужно в больницу. Ему нужен отдых, покой, помощь, сотни тысяч вещей, которые смогут принести ему благо… Заметив макушку Брока, вываливающегося из G-Wagen’а с остервенелым хлопком двери, Тор быстрым движением пихает пистолет в бардачок и уже хочет потянуться назад, но все равно слышит, как звучит:       — Их обоих… Вытащи их… — Локи не приходит в себя точно. Не поднимает руки, не открывает глаз. И дышит еле-еле. Тор же перестает дышать вовсе. Перебрасывает к его перемазанному кровью лицу собственный взгляд, чувствуя, как рука, лежащая на дверце бардачка вздрагивает сама собой. Локи не может, не может, не может, но все равно говорит — о Бюлейсте и Тюре. Почему? Почему, почему, почему… Тор прикрывает глаза, жмуря их почти до боли и исходя звучным, взбешённым рычанием. Локи ведь знает, что они никогда не отдадут ему подобного милосердия взамен! Он ведь знает, точно знает это и всё равно продолжает, и продолжает, и продолжает делать то, что делает. Те самые вторые шансы, о которых говорит Брок — Тор рычит сквозь стиснутые зубы и отвечает чужому бессознательному, окровавленному молчанию острой бранью.       Если после Локи спросит с него, Тор сможет сказать, что ничего не слышал, что все это было лишь видением.       Если Локи ещё вообще об этом вспомнит после, Тор сможет солгать ему, притвориться, что ни единого определенного приказа не звучало, что все это… Просто глупость? С шумным выдохом он отшатывается назад, успевает врезаться затылком в край автомобильного потолка, но не отдает той боли, которой исходит мягкая плоть, и сотую часть собственного внимания. С взбешённым хлопком не перевариваемой агонии захлопывает пассажирскую дверь, тут же вскидывая глаза в сторону Брока.       — Живой? — вот что альфа спрашивает первым делом, по ходу вставляя патрон в патронник и бросая взгляд на часы. Из всех тех слов, обозленных и кусачих, слов объемной, витиеватой брани, которыми Тор может ответить ему, он выбирается разве что кивнуть. И следующим же движением разворачивается на пятках прочь от автомобиля. Тупая, тошнотворная злоба на чужую глупость, на все чужое безбашенное добро и весь нелепый, абсурдный мир, заставляет его руки сжаться в кулаки, пока шаг отказывается обращаться бегом. Локи предлагает спасти этих ублюдков? На самом деле нет. Его голос слаб. Его глаза так и не открываются. И вероятный физический урон просчитать нет ни единой возможности. Но приказ — оказывается отдан.       Тор отказывается потворствовать чужому голоду до самоубийства.       Тор же пересекает порог порог калитки и чужой, разгорающейся лишь ярче территории вновь, стискивая зубы до боли.       В какой момент Локи решает, что они заслуживают жить, в какой момент эта тупейшая, идиотская идея приходит ему в голову… Локи знаком с Огуном уже годы на пересчет, но он же так и не добирается до прямого звонка на его номер, пускай Огун отдает ему многое за бесплатно — единственное имя, что должно сгинуть в летах и умереть. Называет ли Локи его? Делает ли хоть что-нибудь, чтобы действительно себя защитить?! Тора коробит и переебывает на каждом новом шаге, которым он покрывает огненные отсветы, выплясывающие на блеклой, февральской траве. Ногти впиваются в ладони. Белеющая кожа натягивается на костяшках. Не героизм, не жертвенность, но идиотизм, что скрывает в себе самое-самое важное — он сам совершает ту же ошибку, которую все остальные выбирают намеренно, отдавая Локи возможность самостоятельно разобраться с Лаувейем. Огун просто дает ему возможность, не делая ничего. Брок просто обеспечивает защиту, не проявляя инициативы. А Тони — съебывает хуй пойми куда.       И Тор делает ничуть не лучше, когда среди кануна Нового года произносит свое надменное, омерзительно и неосознанно горделивое:       — Он позвонит и назовёт тебе имя сам. Когда придет время.       Локи так и не звонит. Тор же пропускает мимо глаз того Фандрала, что захлебывается кашлем, проносясь мимо него с безвольным, бессознательным Бальдром на руках. Бледное, узкое лицо беты помечено жирным синяком у самой границы волос на лбу, где-то на плече светлого кардигана влажное пятно чей-то крови. Является ли она его собственной узнать не получится до момента, пока они не окажутся в больнице, и тот миг уже близится, но по крайней мере им не придется искать путь самостоятельно. Из-за спины Тора уже звучит четкое, стальное:       — Дай его мне, я донесу. У тебя есть подавители? — на голос Брока он не оборачивается, пускай и слышит — ответом всем его словам становится кашель и блевота Фандрала. Его точно сгибает вдвое, настолько резким является этот звук. Резким, режущим слух омерзением и режущим сознание непониманием. Что-то происходит? К небесному потолку от самого поместья взвивается столб черного дыма копоти, но снаружи и внутри не смердит ею, как, впрочем, не смердит и чем-либо другим.       Кроме разве что феромона Локи?       Тор не оборачивается, оставляя за собственной спиной пытающегося отплеваться Фандрала. Он оставляет там же Брока. Локи желает, чтобы Тор вытащил этих паршивых, поганых ублюдосов и не дал им сгореть заживо? Ему хочется помыслить о том, что он откажется Локи защищать в том моменте будущего, когда Тюр с Бюлейстом придут за ним снова, но ведь нет! Ведь нет, блять! Он даже не сможет сказать, что-то типа:       — Сам виноват, — или, — А нехуй было тупить.       Он не сможет сказать ничего, сейчас же его переебывает злостью и физической трясучкой отвращения, только понять, к чему именно, так и не получается. Единый шаг, другой, десятый — они не заслуживают знаться с Локи, они не заслуживают говорить с ним, они не заслуживают дышать с ним одним воздухом, потому что после всего, что они сделали, Локи продолжает выбирать их жизнь вместо их смерти. Действительно по глупости? Действительно потому что он больной на голову, маразматичный, аутистичный и любой иной ублюдок?! Локи знает, что они могут прийти, но отказывается добивать их, и Тор не желает нахуй, что думать об этом, что действительно быстро взбегать по мраморной лестнице, ведущей на террасу и к пустым на стекло створкам дверей зала, а все равно — к нему Локи приходит в последний раз точно так же.       Не добивает.       Не пытается схватить все его чувство вины за глотку и опустить его по самые плечи в зев унитаза требований искупить, искупить, искупить…       Он просто приходит и просто показывает — иногда это случается. А после уходит прочь. И у собственного дома выставляет патруль, что сможет обеспечить ему безопасность. Против лица Лаувейя или против лица Тора? Тор никогда, никогда, никогда не посмел бы ему навредить намерено, потому что просто не смог бы. Все те вещи, которые, как он думал, он мог сделать, и все те вещи, которые он мог в реальности, лежали в разных коробках, пускай отличить их среди грызливой, мечущейся боли не было никакой возможности. И все же патруль, как бы ни сработал во имя чужой безопасности постфактум, был выставлен, а Локи был именно таков — он не добивал, оставляя возможность.       Которую Тюр с Бюлейстом не заслуживали априори.       И о заслуженности которой для себя самого Тор думать просто не собирался.       Переступив порог зала, он осматривает тот быстрым движение глаз, вновь замечает тело Видара, получая достаточное подтверждение его смерти в виде округлого пулевого в центре лба — просто отворачивается. Его здесь не было. Он ничего не видел. Ни у кого нет и не будет доказательств. А брачный контракт то расторгнут, но отказаться от любой будущей защиты у Локи не получится. Кем бы Тор ни был для него теперь, кем бы ни был в его глазах, он будет ругаться с Локи хоть до сорванной глотки, хоть до драки, но оставить его на растерзание… Не будет этого. Так просто не получится. Во имя какого-то будущего или во имя прощения? Пусть придурок просто будет жив. С остальным Тор уж как-нибудь разберётся.       Только вся горящая, затянутая лавовым феромоном театральная сцена выглядит чётко и совершенно не утешительно — стул в центре, подле стула мертвый Видар, напротив и через весь зал три тела, что валяются на полу, будто разбросанные кем-то куклы. Ни единое не двигается, Тор же со скрипом зубов почти вынуждает себя не медлить. Чем быстрее он закончит здесь, тем быстрее он довезет Локи до больницы. Этого проклятого, рехнувшегося идиота, который… Как он может, а? Как он может быть таким?! Обозвать это беспечностью, обозвать это глупостью, обозвать это самоубийством или бесполезной, надменной бравадой — не имеет смысла, как это можно назвать и как оно называется в реальности, потому что они никогда не отдадут ему должное. Тюр придет в себя и первым делом отправится на его поиски. Бюлейст сделает то же самое. Локи не отдает им прощение, но уж лучше бы простил и бросил умирать, чем отдавал подобный приказ бездумно, неосознанно, но слишком настойчиво.       Спасти их? Это ощущается, будто наручники, что сковывают Тору руки — он бы лучше кисти себе отгрыз; но все равно приходит сюда, все равно разворачивается в сторону стола, все равно делает первый твердый, вынужденный шаг, что ничуть не медленнее предыдущих. Все то, что он может в реальности… Ему нет никакой нужды спрашивать с Локи о том, насколько это является важным для него, насколько важным это является для его мира, так же, как нет надобности узнавать хоть немного больше подробностей — мертвое тело Видара у заблеванных ножек деревянного кресла, три недвижимые альфьи куклы у стола. Где Локи сидит, куда его приводят, как все эти фигуры, что не являются шахматными, двигаются по доске? Кто-то убивает, убивает, убивает Видара, Тор же лишь мыслит, продолжая двигаться переполненным злобой и возмущением телом. Он доходит до стола, подхватывает Бюлейста под мышки со спины. Тот весит не меньше слона, и Тор кривится, морщится от этой тяжести, от всей этой, точно поганый работы, но все равно дотаскивает его до самого выхода из зала. По полу за Бюлейстом тянется смазанный, еле заметный след той крови, что точно натекает из его носа.       Брок ведь говорит, что в военном комплексе Локи перебьет всех нахуй?       Брок говорит:       — Бросай его нахуй, надо вытащить Тюра, пока его жопа не запеклась в этом адище, — он появляется откуда-то из-за спины Тора вместе с собственным голосом, хлопает его по плечу, быстрым прикосновением руки. Тор не медлит и секунды, с взбешенной радостью сбрасывая поклажу на границе террасы. Голова Бюлейста, конечно же, валится на мрамор плиты со стуком, но — пусть эта мразь после только попробует пожаловаться на головную боль или что-то подобное. Пусть только рыпнется.       У Тора ни к нему, ни к Тюру никогда не найдется того, что есть в Локи и что тупостью обозвать так и не получается.       Сострадание? Милосердие? Шансы, шансы, шансы, которыми никто и никогда не воспользуется, но, впрочем, об этом ведь судить явно не Тору: неделя, две, он найдет человека на смену Ричарду, строительный отдел продолжит работу, они заключат новый контракт… Переступив через Бюлейста и случайно пнув носком кроссовка его бедро, он дергает головой, отказывая любой возможной мысли — здесь им места нет. Ни здесь. Ни сейчас. Ни до самого края ночи, пока ему в лицо не произнесут твердое, четкое и подкрепленное фактами:       — Стабилен. Скоро придет в себя.       Иногда это ведь просто случается? Тор вваливается в заполняющийся дымом и гарью зал, в десяток быстрых шагов доходя до Брока и подхватывая Тюра за ноги. Они поднимают его с пола. Уже делают шаг в сторону лишенных стекла створок выхода. И до его слуха доносится негромкое, раздражённое:       — Говорил же, блять, нахуя столько качаться… Кабан ебучий, — быть может, все-таки злое, но нет, определенно нет — Брок не в ярости. Брок говорит, Брок перехватывает Тюра подмышки удобнее и отступает назад в такт шагам Тора, пока его лицо выражает почти обыденное для него раздражение. Тор вскидывает к нему глаза, не замедляя собственных движений, и только крепче сжимает в пальцах голени Тюра, переживая острое, почти невыносимое в собственной силе желание — швырнуть его на пол, а после рвануть к Броку и схватить его за грудки. Потребовать ответов?! Любое нынешнее положение дел никогда не отменит зла, случившегося в прошлом. Того, которое приносит Тюр. Того, которого случается до знакомства Тора с Локи.       Преданность Брока отражается в ярких языках пламени предательством и Тор выводит мысленную галочку среди собственной головы вновь и вновь, поверх старых чернил, делая ее жирнее и добавляя акцента — вначале он спросит сам. После передаст информацию Локи. Если тот не знает ее уже? Вероятность настолько мала, что в сравнении с ней весь Тюр и весь его немалый вес является гигантом. Вроде кита? Никогда, никогда, никогда большая рыба не будет жестока или глупа, потому что прекрасно знает — ее размеры велики, ее агрессия может спровоцировать цунами, ее быстрые движения породят уничтожающий корабельные суда водоворот.       Вроде того, что ревет и шумит среди того зала, который они покидают. Обкусанные огнём гардины срываются с балок и валятся на пол, застилая собственными потрохами каменные полы. Пламя перекидывается на стены, собирая обои складками под натиском собственного жара. Лаувей остается внутри? Он останется там, пока Локи является ребенком Фарбаути, чье имя точно является — предвестником жестоких и безжалостных лесных пожаров. Тор не знает, откуда у него эта информация. Тор забывает половину из того, что содержится в его голове, не забывая скинуть ноги Тюра на траву, как только они с Броком спускаются по мраморной лестнице и немного отходят от пылающего здания поместья. Ладони почти зудят от злобы, от невозможности переварить все то, что происходит сейчас, все то, что произошло уже. Обтерев их о штаны, Тор морщится, оглядывается быстрым движением. Фандрала находит сидящим в проем открытой двери пассажирского сиденье его же машины. Он жив, в его руках бутылка с водой. Сможет ли пересесть за руль? Это просто тошнота, это даже не интоксикация, потому что он не смог бы успеть надышаться гарью, а значит они доедут, куда нужно, они сделают все то, что сделать ещё возможно для исправления того пиздеца, который полыхает ярким пламенем, слишком быстро захватывая новые территория поместья.       Брок говорит:       — Езжай в Плоешти. Я выслал тебе координаты. Там будет Питер, он разберётся с этими двумя, — и Тор поворачивает к нему голову тут же, напряженно сжимая руки в кулаки. Как верить этому ублюдку теперь? Как вообще можно было ему доверять? От земли раздается надсадный, больной стон Тюра, который приходит в себя, но Брок не опускает к нему глаз, слишком увлечённый той пачкой сигарет, в которой пытается выловить последнюю табачную скрутку. Она бьется о стенки ничуть не мягче, чем мысль, что требует ответов, мечется среди сознания Тора. Плоешти, Плоешти, Плоешти — у него есть с собой пистолет, но нет ни малейшего понятия, что происходит с Фандралом и насколько Питер действительно может оказаться сильнее их обоих или кого-то из них. Как много людей, которые пожелают Локи навредить, у того Питера может быть. Все-таки выловив парой пальцев сигарету за фильтр, Брок пихает пачку в карман. Добавляет все также спокойно и твердо: — Я дождусь пожарку, и сразу за вами.       Тор раздраженно щелкает кончиком языка о небо — времени больше не существует. Того, которое он мог бы потратить на препирательства. Того, которое истратил бы на требование: дать ему адрес той частной клиники, в которой никто не станет болтать и задавать лишние вопросы. Брок является орудием безопасности, Брок является цепным псом и Брок же, уходя поссать и за кофе, оставляет на страже чужой безопасности Тора. Что из этого является грамотно спланированной ложью? Тюр переворачивается на бок, медленно садясь на земле и спрашивая с хрипом першащей глотки:       — Где Бюлейст? — еле сдержавшись, чтобы не врезать ему коленом по лицу, Тор дергает головой и рывком отступает. Он устремляется прочь почти бегом, обещая себе чуть ли не клятвенно: если Брок окажется последней предательской паскудой, Тор его лично убьет, даже у Огуна помощи просить не станет. Отстрелит, придушит, хоть линчует, блять. Сейчас же ничуть не просто соглашается — на каждую твердость его слов, на всю его интонацию и на весь тот набор честных, будто бы даже безопасных фактов. Но отходя все равно слышит, как звучит:       — Сдох, блять. Я тебе говорил, Тюр! Я тебя, блять, предупреждал, что этим все закончится! Сопливый ты кусок дерьма, — и злость, наконец, показывается Тору на глаза, только он не смотрит. Он лишь слышит. И слух режет, слух дразнит жестоко, потому что Брок злится отнюдь не на то же самое, на что злится сам Тор. А следом, через пол десятка шагов, из-за спины раздается стальное: — Не делай этого, Тюр.       И яростный, полный кровоточащей боли крик огревает всю территорию поместья, заставляя смердящий феромоном Локи воздух вздрогнуть:       — Он забрал у меня все! Он забрал у меня все и я не позволю ему забрать ещё и Бюлейста, Брок!       Тор, конечно же, слышит. Но так и не оборачивается, срываясь на бег и видя перед собственными глазами только кованные ворота, только свой автомобиль и то стекло пассажирской двери, за которым недвижимая, бессознательная фигура Локи все ещё дышит и все ещё жива. ~~~       Как много времени это займёт?       Фандрал оказывается в состоянии вести машину, но без стыда и любой совести признается между делом — от Локи смердит настолько ужасно, что он готов выблевать собственные внутренности. Альфа говорит это ещё когда они только рассаживаются по машинам, Тор же точно собирается отдать ему должное хотя бы единой дополнительной мыслью размышления о происходящем, но все они разбегаются, стоит только его ладони потянуться к приборной панели за телефоном. Именно там, в бесполезной, узкой металлической коробке, его не может ждать ничего, что было бы важнее тех координат, ехать по следу которых Тор со скрипом всего доверия к Броку соглашается, а все же он находит.       Непринятый вызов.       Номер контакта принадлежит Локи.       Контакт подписан его именем.       Пустой звонок насчитывает десяток минут собственного уведомления в его телефоне, не давая повода усомниться, в какой именно момент Локи набирает его, но все же отдавая сотни — тех самых вопросов, на которые Тор не имеет ответов и на которые ответы не желает получать. В действительности? Он замирает, только заметив имя, только заметив номер, и поворачивает голову пустым, переполненным чувствами взглядом глядя в безэмоциональное омежье лицо. Может ли Локи ответить ему, станет ли отвечать, решится ли сам Тор задать вопрос. То самое, слишком многозначительное и слишком громкое: почему?! Почему, почему, почему… Они смахивает уведомление большим пальцем прочь до того как возвращает взгляд к экрану и заводит автомобиль, попутно закрывая боковое окно. Отупевшим движением пальцев свободной руки включает обогреватель и подогрев сидений. Отупевший взгляд переводит к дороге.       Брок высылает его в Плоешти, почти сразу говоря о координатах, которых Тор не касается собственным вниманием почти до самого конца пути, не имея возможности вновь потянуться к сброшенному на приборную панель телефону. Ему ведь просто видится это, будто пустынным миражом, будто последствием сильного стресса — это является ложью, а все столпы, обеспечивающие ему внутреннюю цензуру, уже разрушены, но мысль все равно так и не приживается.       Локи действительно звонит ему.       В тот миг, когда Тор подъезжает, в тот миг, когда вылетает из машины, уже видя его где-то среди газона территории поместья, Локи звонит именно ему — это вовсе не значит, что он не успевает дозвониться Броку. Это не значит совершенно ничего, но имеет много большую значимость чем даже та жизнь, что остается при Тюре. Или при Бюлейсте? Ещё отъезжая от кованных ворот, Тор видит, как Брок отказом вскидывает руки в ответ на неразборчивый крик Тюра о помощи и отступает прочь на пару шагов. Тюр через силу пытается стащить Бюлейста по мраморным ступеням. Брок же так и не остается дожидаться пожарной машины. Он уезжает следом за ними с Фанрадлом почти сразу.       И лишь вероятно это является одной из тех причин, по которым Тор все же едет именно в Плоешти, но — Локи звонит ему. И грудь сковывает беспомощным, болезненным спазмом, потому что ничто больше уже не будет прежним, ничто никогда не восстановится, ничто не вернётся на круги своя. Как долго у Тора получается отворачиваться от этого? Слишком коротко. Слишком мало. Слишком быстро проходят дни, слишком быстро проходят почти две полные недели.       Локи звонит ему, оказавшись в опасности, пока ни о каком доверии не идет речи.       Они больше не сосуществуют и они же больше не существуют вместе, но остаются — среди территорий выжженного дотла, заваленного руинами поля. И брачный контракт расторгается. И Локи съезжает, забирая с собой все свои вещи, все свои кружки… Оружие тоже? Тор не проверяет этого, забывая многое, забывая все, успевая забыть даже о кольце. Фиктивное, фиктивное, фиктивное близкое прошлое ощущается много более настоящим, чем любое иное. А Локи звонит ему, и Тору определенно везет, что он остается в отключке на протяжении всего пути — ни перед кем стыдиться за злые, переполненные болезненными смешками слезы так и не приходится. Прятать их более торопливо, стирать ладонью с лица с большим остервенением.       Самое главное — Локи будет жить.       Вероятно. Возможно. Лишь предположительно. Тор гонит до Плоешти по прямо платной трассе ничуть не медленнее, чем ехал до поместья Лафейсонов, и чувствует, как двойственность откалывает от него куски по бокам. Когда окажется на въезде в город, ему нужно будет взять в руку телефон и вбить координаты места в карты — если он посмеет медлить, не желая брать телефон в ладонь, ему придется заказывать себе новый костюм специально для похорон. Один из тех костюмов, что всегда вызывали у Локи это насмешливое, ничуть не болезненное презрение? Если Локи сдохнет по пути, лучшим решением для Тора будет заявиться на его похороны ничуть не в классическом, по-настоящему в клоунском, чтобы ни у кого не было лишних вопросов.       Как же так вышло? Как же так получилось-то?!       Ни брачный контракт, ни фиктивные отношения, ни вся бизнес-сделка — ничто из этого никогда не было равным для них обоих и ему стоило помнить об этом с большей настойчивостью, ему не стоило отвлекаться с такой легкостью… Ему стоило нанять Локи телохранителя? Скорее уж вовсе не соглашаться, потому что он на поверку оказался тем, кто не справился, и все равно Локи позвонил ему. При настоящем уровне отсутствующего доверия, при всех вводных, данных и исходных фактах — Тор не знал вовсе, что ему делать с этим. И определенно точно не желал знать ответа на вопрос настолько же, насколько тот был ему жизненно необходим.       Почему?!       Дорога до Плоешти взымает с них полчаса, забирая у Тора на пару граммов больше тем мгновением, в котором он все же тянется к телефону. Откликнувшаяся на введенные координаты карта предлагает ему пару поворотов, чек ещё на десяток лишних минут и недострой, высящийся среди мерзлого, февральского пустыря, огороженного металлическими листами забора. У Брока очень сильно хочется спросить за чувство юмора. Но много больше — ему хочется просто врезать.       Ему, кому-то другому, кому угодно. Ударить, избить, а лучше бы заорать и выдрать из себя весь тот ком шершней, что начинает зудеть в его груди все сильнее с каждой новой минутой. Объемная угроза миновала и Локи в безопасности, но иная, невидимая внутренними повреждения ещё здесь и Локи не в порядке. Насколько далеко стоят те самые коробки? Вещи, которые, как он думает, он может сделать, и вещи, которые он делает в реальности, отличаются слишком многим, нутро же исходит то ли ядом, то ли лавовой волной на протяжении всего пути.       Живость Тюра с Бюлейстом вызывает омерзение.       Исчезнувшее уведомление о пропущенном вызове — только беспомощную, звучащую изнутри мольбой боль.       Это шанс? Это помилование? Это прощение? Это надменное милосердие? Дорога до Плоешти взымает с них полчаса, карта докидывает десяток минут сверху, но под конец сверяться с ней почти не приходится. Мельтешащий где-то в зеркале заднего вида Брок обгоняет и Фандрала, и его самого, резкой искрой проносясь под редеющими в собственном количестве фонарями, и ведет их по колдобинам песчаной дороги до самых ворот недостроя. Те оказываются открыты, потому что их ждут. Тор — не желает оказаться идиотом, но все равно оказывается им, потому что пистолет, вытащенный им из бардачка вновь, так и не пригождается.       На крыльце их ждёт темноволосый, закутанный в поношенную, объемную куртку бета. Или все же омега? Его зовут Питер. Тощий, переступающий с ноги на ногу и явно слишком заросший для того, кто мог бы жить в любом месте помимо этого недостроя. Он сходит с собственного места стоит только Тору притормозить у ближайшего края подъездного крыльца, но сильной торопливости в нем разглядеть не удается ровно так же, как и достаточно теплой для такой зимы обуви.       На его ногах высокие кеды тонкой ткани.       Но Брок говорит:       — Сначала забери второго вместе с альфой, у него тоже интоксикация. Локи перегрелся. У тебя есть респиратор? — выйдя из машины почти одновременно с Тором и тут же закрыв за собой дверь, Брок не отдает пространству ни приветствия, ни любого возможного имени, что уже было названо. Тор определенно не смог бы узнать его, потому что не знал уже, не смог бы узнать благодаря тому имени больше, но прямо сейчас это все равно вызывает злость. Таинственностью или новым десятком тех вещей, которых он не знает о Локи? Его, Тора, делом был брачный контракт и у того контракта были границы, у того контракта были правила — вот почему злость точно была чуть более глупа, чем все чужое желание спасти Тюра и Бюлейста.       Но она была.       И уже здесь Тор держать ее за собственной спиной не собирался. Не тогда, когда Локи нужна была экстренная медицинская помощь, а Брок привез их к гребанной окраине Плоешти. Ничего кроме пустыря и почти достроенной высотки здесь не было. Ни единой государственной больницы. Ни единой частной клиники.       — О чем ты, блять, говоришь? — закрыв за собой собой дверь почти без хлопка, Тор запахивает расстёгнутую куртку и застегивает молнию парой быстрых движений. Конечно же, оглядывается в сторону салона автомобиля, будто беспокоясь, что Локи может просто исчезнуть. Вне его присутствия? Вне его протекции? Локи не принадлежит ему так же, как не принадлежал никогда и уже никогда не будет, Тор же не получит ни единого шанса, как не получит и милосердия — но.       Времени больше нет, пока важность до сих жива. Ценность. Или значимость.       Скорость реакции?       — Я говорю о том, что, если мы не хотим заиметь ещё один труп на руках, то вначале Питеру нужно сходить за респиратором, — дойдя до багажника своего G-Wagena, Брок проходит между ним и капотом машины Тора. Перекидывает собственный взгляд к вылезающему из машины Фандралу, тут же говоря: — Бери Бальдра и заноси внутрь. Питер покажет, куда идти, — спокойствие интонации, которое бесит. Твердость слов, которая злит. Тор дергает головой, не оборачиваясь к Фандралу, и обходит капот тоже, нагоняя Брока слишком быстро и следуя за ним шаг в шаг ровно до момента, в котором хватает его за плечо. Брок успевает положить ладонь на ручку пассажирской двери его автомобиля, но разворачивается рывком, перебивая Тору ладонь быстрым движением предплечья и хватая его другой рукой под челюстью. Отбиться от него или вывернуться — Тор замирает, как вкопанный, видя, как чужие глаза загораются выбеленным, почти кристально чистым светом с вкраплениями алых, медленно расширяющихся среди радужки точек. Пигмент глаз изменяет всему миру, вряд ли изменяя собственному хозяину, и это поражает много больше любого рычания и любой жесткой хватки по бокам шеи, под самой челюстью. Невозможность? Мираж или морок? Такая же ложь оказавшегося в стрессовой ситуации мозга, как и звонок Локи? Брок рычит, глядя ему прямо в глаза: — Мне насрать, что ты нихуя не разбираешься в мутационной триаде, ясно? Завали хлебало и не мешайся под руками, пока я не прострелил тебе оба колена, Тор.       Выпустив его шею, Брок быстрым, достаточно сильным движением толкает его в плечо, и Тор отступает на пару шагов. Точно успевает растерять часть всей собственной спеси. Точно успевает увидеть, как Фандрал напряжено смотрит на него в течение нескольких секунд. Произносить вслух данности так и не приходится — ничем хоть немного чистым среди всего происходящего совершенно не пахнет.       В то время как запах феромона Локи, стойкий, успевший пропитать всего омегу ничуть не меньше, чем Тора или его машину, все так и кружит вокруг. Тор чувствует его, не имея ни малейшего желания скривиться. Тор чувствует его ровно так же, как беспомощность, стоящую внутри против лица злости, или как непонимание, ширящееся против всего того возбуждения, что он замечает лишь сейчас. Оно ново и неожиданно? Феромон Локи привлекает Тора, начиная откуда-то с момента заключения брачного контракта. Питер же закашливается где-то в стороне, уже скрипя тяжелой, мерзлой подъездной дверью и крича негромко:       — Слышишь, Фандрал, давай-ка побыстрее, пока я тут не задубел совсем, — интонация звучит отнюдь не с той твердостью, что может быть присуща омегам. Ещё звучит имя альфы. То самое, которое никто не произносил. То самое, что было Питеру уже известно. Откуда? Так и не подойдя к Броку вновь, Тор позволяет ему открыть переднюю пассажирскую дверь, позволяет ему даже склониться над Локи, но собственный взгляд все равно швыряет к Фандралу с такой резкостью, что в уголке глаза на секунду жалит болью.       Оборачивающийся Фандрал, уже успевший вытащить Бальдра с задних сидений, выглядит настолько оторопевшим, что задавать ни единого вопроса не приходится — с Питером альфа не знаком, пускай тот и явно знаком с ним.       Как знаком и с самим Тором?       Вся опасность происходящего, вся свинтившая прочь угроза, что ещё точно вернётся, и тот самый искристо-белый свет чужих глаз… Именно его Тор видел уже — с пару часов назад. Когда Брок оставил его на страже чужой безопасности и до того, в моменте, где сказал: Тор не лишится жизни, но может с легкостью потерять и честь, и яйца, если решит повыебываться. Или же Тор сможет получить жалкий, безнадобный шанс, который ничего не изменит. Но, впрочем — что происходит в реальности? Не догадками, не намеками, не тем самым молчанием Огуна, что так и не отвечает на его вопрос в далёкой, существующей теперь уже где-то в прошлом веке осени.       Что они делают там, к югу от четвертого сектора и за окружной? Что, что, что они делают там, а?!       Фандрал закрывает автомобильную дверь легким ударом колена и разворачивается в сторону подъезда, не выпуская взгляда Тора прочь на свободу ещё десяток секунд. Он все понимает. Он, вероятно, уже все чувствует. Тот самый запашок близящийся смерти, что был подле них в прошлый раз, названный именем Билли? От заказного убийства было не спастись, но его, как и любую другую угрозу, можно было предупредить. Любую, кроме Брока. Любую, кроме всего этого пустыря и отсутствия информации — как много людей находится внутри недостроя. Тор поводит нижней челюстью, провожая Фандрала взглядом до самой подъездной двери, и оборачивается к Броку вновь стоит той закрыться с негромким хлопком, но без щелчка соединяющихся металлических пластин. Это хорошо настолько же, насколько и плохо. Отключенное электричество уже не станет тем, что запрет Фандрала внутри здание.       Оно же — позволит выйти из дверей каждому, что выйти пожелает.       Быть угрозой, быть выше, быть сильнее. Брок точно и вряд ли попусту пытается запугать его, потому что в том его стратегия выживания, стратегия битвы, стратегия жизни. Как много Стив знает о его делах? Тор точно должен бы испугаться, но — если омега не может спать спокойно, альфа не должен вести дела. Эта непреложная истина нарушается им с легкостью. Этот дикий, человечий закон оказывается выломан. Брок же уже тянется собственными руками к голове беспробудно спящего Локи и ощупывает его череп под волосами.       Но Тор, даже если бы захотел, не стал бы его бояться прямо здесь и прямо сейчас. Очевидная смерть Патрика так ничему его и не научила? Верность Брока всем идеалам мира была помечена жирной, выведенной с десяток раз галочкой, а ещё отмечена вопросом. И у Тора был пистолет тоже. И Тор определенно имел сильный феромон. Вряд ли мог быть настолько же хорош в драке против уже очевидного чужого военного прошлого, но страх — был непозволителен.       Не в данных обстоятельствах точно.       — Что такое мутационная триада? — напряженно прищурившись, он впивается взглядом в затылок Брока так же, как был бы рад виться в него ногтями. Его звали Тюр, не так ли? И Брок имел с ним дела. Сейчас. Вчера. В каком-то далеком или не очень прошлом. Он имел дела с тем самым Тюром, что выкрал его в декабре, а все же — заимел их после или до? За сколько позволил себя купить? И сколько в действительности стоил? Раздраженно заскрежетав зубами, Тор поигрывает желваками и пихает руки в карманы, но вся та его злоба, что подрагивает изнутри вместе со всей болью, вместе со всеми вопросами и вместе со всем беспомощным, почти омерзительным возбуждением все же — предупреждает.       То чужое слово, что звучит с задержкой в пять секунд.       — Я как-то непонятно выразился на счет закрытого хлебала? — Брок пригибается, не ударяясь затылком о край потолка автомобиля и распрямляется, единую руку так и оставляя где-то подле Локи. Пара его пальцев лежит под бледной, острой челюстью, считывая пульс. Глаза же обращаются к Тору вместе с головой, ничего вовсе не предлагая, но говоря уже сказанное и так — он выстрелит. Если Тор не заткнется. Если Тор не прекратит мешать ему осматривать Локи. Они, эти его блядские глаза, ведь все ещё горят тем острым, слепящим белым светом? Уже нет, только поверить вновь в иллюзию не получается так же, как и в ошибку. Что-то происходит. Что именно? Тор не отворачивается первым и глаз не отводит — этот выбор был сделан даже не в момент кражи несколько часов назад. Этот выбор был сделан ещё в декабре. Это выбор был сделан за годы до этого. Быть альфой, иметь честь, не чураться доблести. Он точно проебывает все или проебывает какую-то часть за последние месяцы, пока Брок отворачивается первым — не проигрывает в гляделки. Не признает слабость. У него просто есть дело, что много важнее любой попытки меряться размером, что силы, что отсутствия достоинства.       Это дело носит в своих документах имя Локи.       Но февраль не имеет при себе жалости — в том его суть, в том весь его смысл. Кем Брок является в реальности и на кого работает? Тор остается стоять на месте, наблюдая за тем, как кончики чужих пальцев обретают удовлетворение — пульс все ещё есть. Жизнь присутствует. Сердце работает, не отключаясь подобно сознанию. Альфьи руки жесткими, крепкими движениями перебирают омежьи лицевые кости и шею, хватают за плечи и точно облапывают — это называется осмотром на предмет повреждений.       Тор определенно не считает подобное валидным, но, вероятно, все дело в том его собственничестве, что должно было умереть в собственном зачатке еще в момент, когда он поставил свою подпись в конце брачного контракта. Локи ему не принадлежал. Локи не согласился бы принадлежать ему никогда, а все же соглашался — быть с ним, оставаться с ним. В этой добровольности определенно был вкус, но все же Тор запаздывал. С пониманием. С осознанием. Вседозволенность? Доверие, доверие, доверие нарабатываемое из месяца в месяц по нужде, по согласию, по выбору.       Локи никогда не мог бы ему принадлежать, выбирая вновь и вновь оставаться с ним до того момента, в котором этот выбор оставался возможен.       Рыдать или беспомощно осесть на землю? Брок перебирает собственными пальцами вначале одну руку Локи от плеча и до кончиков пальцев, после тянется к другой, Тор же делает два шага и усаживается на край капота, сбоку. Но глаз так и не отводит, пускай совершенно не верит в рождение любых возможных вольностей. Кем бы Брок ни был, он вряд ли является человеком в полной мере — сейчас он тот же, каким был в сентябре у Тора в квартире. Оружие или инструмент. Выхолощенное, крепкое и устремлённое создание, прощупывающее пальцами грудь Локи. Он добирается до боков и живота, без любой прелюдии задирая ткань грязного, со следами запекшейся крови свитера Локи — прежде, конечно же, отстегивает ремень безопасности, чтобы не мешал.       Тор хочет отвернуться так сильно, что напряженную, стиснутую челюсть сводит мышечной судорогой.       Не смотреть. Не видеть. Не присутствовать. Если там внутреннее кровотечение… Какого хрена эта мразь тащит их в Плоешти, а? Ни единой государственной больницы, ни единой частной клиники, но зато сомнительный бета, встречающий их на крыльце, и горящие белым, почти слепящим светом глаза Брока — просто, блять, охуительно. Просто шикарно. Лучше и быть не может. Пока Тор определенно планирует многое на этот вечер, пока у Тора точно есть четкий и понятный план без цели.       Он определенно не ожидает оказаться здесь так же, как не мыслит, что ему придется гнать до поместья, плюющегося черным дымом гари в сторону темного февральского небосвода.       Брок просто отстегивает ремень безопасности и просто задирает свитер Локи до груди, пихая часть ткани под верхний край бельевого топа для удобства. И Брок же говорит:       — Дохулион лет назад на землю упал метеорит. Пробил озоновый слой, оставил за собой дыру на какое-то время. Не день или два, на несколько лет. За это время солнечная радиация успела знатно похерить гены некоторого количества людей… Если слишком сложно, у Питера где-то припасена паршивая, сопливая сказка про эту херь, скажешь ему и он тебе скинет, — раздражение слов, что не является злостью, сопровождается рычащим выдохом, совершенно не похожим на облегчение. Это определенно оно, иначе и быть не может, потому что Тор чувствует его тоже — ребра Локи целы, бледный живот в порядке и не содержит в цвете собственной кожи ни синяков, ни следа внутреннего кровотечения. Все то, что находится выше живота, явно в порядке тоже, потому что кем бы Брок ни был, он точно не являлся тем, кто остался бы спокоен против ощущения выломанной ключичной кости или раздробленной лучевой. Но он остается. А Тор так и не отворачивается. И слышит ведь, точно слышит его слова, почти чувствуя, как те бьются о непроницаемую мембрану непонимания. Что за чушь несёт этот больной кретин, прощупывающий Локи кишки точно заледеневшими пальцами? Кретин говорит: — Есть три вида мутации генов. Если без научной хуйни, это Защитники, Атакующие и Разведчики. У первых иммунитет к любому яду феромона Атакующих. Вторые являются ходячим химическим оружием. Третьи более лабильны. Зачастую либо умеют воспроизводить чужие запахи, либо прятать собственные. Хотя… — Тор дергается не внешне, но изнутри, напарываясь на две совершенно разные мысли фактически одновременно. Огун ведь не пахнет? Он просто на подавителях, Брок же явно несёт какой-то ебанный бред, пока Фандрал почти выблевывает собственные кишки, но — угарным газом надышаться не успевает. Быть может, обедает просрочкой. Быть может, успевает переволноваться. Сотни тысяч причин, что могут существовать, заполняют голову Тора, но ни единая не оказывается способной перебить, что твердость интонации, что чужое спокойствие. Задумчивым, легким движением сдернув свитер Локи вниз, Брок распрямляется, опирается предплечьем на открытую пассажирскую дверь. Задумчиво косится куда-то в сторону подъездной двери, уже добавляя: — Знавал я в свое время одного бету, в соседних подразделениях служили. Так он мог по феромону определить пол, наличие мутации и примерный возраст. Тоже Разведчиком был. Как же его звали… — госпроект или все же бред сумасшедшего. Брок говорит, говорит, говорит, вглядываясь в недострой у Тора за плечом, пока сам Тор чувствует — трещина, что много больше той, которая разрушила Bucharest Tower Centre, образуется в едином месте под его ногам и юркой змеей разбегается в обе стороны. Земная твердь раскалывается крепкой линией. Как много времени ей потребуется, чтобы оббежать планету по окружности? Его сердцебиение замедляется, скопившаяся во рту слюна пытается согласиться на то, чтобы быть проглоченной, но встает поперек горла комом. Атакующие, Защитники, Разведчики… Это ведь просто сказка, что-то типа нумерологии или рунной магии. Несуществующее. Незначительное. Не имеющее возможности быть внедренным в реальную жизнь на законодательном уровне. Но Брок говорит — его навык произносить звуки так, чтобы ему верили, отточен до максимума. Но Тор не верит точно. Но Тор же чувствует — как земля раскалывается под его ногами и как среди сознания то и дело мелькает миг, в котором чужие глаза загораются невозможным, выбеленным светом. Брок говорит: — Дар… Дарий… Радий.? Похуй, не суть важно, — поняв, что вспомнить все же не удастся, Брок дергает головой и отворачивается вновь, потому что ничего ещё не окончено, потому что Локи ещё жив. Как долго это продлится? Тор смотрит пустеющим, тупеющим взглядом на чужие руки, что проходятся внимательными пальцами по костям таза и бедер. Домогательства — несущественны. Наглость — все равно велика. У Брока точно нет права на что-то подобное, но он же остается тем, кто не спрашивает в момент необходимости.       Он же остается тем, кто отвечает на вопрос Тора.       Магия? Только наука. Генетическая мутация под действием солнечной радиации выламывает саму суть феромона и этот факт заселяет все нутро Тора оцепенением — четвертый вид, внедрившийся во все три, существует. Они Защитники. Они Атакующие. Они Разведчики. Пока он определенно никогда не претендовал на то, чтобы быть попаданцем, но слишком хорошо знал: феромон мог быть силён, феромон мог быть слаб. Простая наука, простые гены, впитанные в утробе папы, и мелкая возможность обучиться, которая не отдаст себя в руки каждого желающего. Альфёрд натаскивает его обращаться с феромоном на протяжении долгих лет и начиная с момента становления Тора, а ещё Альфёрд говорит.       Альфий сильный феромон существует не для нападения, но для защиты тех, кто в ней нуждается.       Для защиты? Еле держа собственный молчаливый и поражённый рот закрытым, Тор все же сглатывает, все же дергает плечом в попытке сбросить оцепенение. А Огун не пахнет, но ни единожды в присутствии Тора не пьет подавители. Они на самом деле просто не так много времени проводят вместе, но — Фандрал блюет тем отравлением, которое Брок именует интоксикацией. И Брок же говорит: Локи перегрелся.       — И твои глаза…? — негромкое, пространное слово собирается вместе с несколькими иными в незаконченное предложение. Вопросительная интонация помогает — ничто больше уже не поможет. Твердь земли трескается, трескается, трескается прямо под его ногами. Ещё немного времени и планета расколется. Тор же провалится на самую глубину. Просто магия? Только наука. Слишком логичная. Слишком большое количество подтверждений имеющая уже. Огун или все же Локи. Быть может Брок? Тот самый миг помутнения, что настигает Тора в день рождения Локи и в день смерти Фарбаути — он случайно заглядывает Бальдру в глаза, он случайно чувствует его запах и весь окружающий мир пропадает на секунды. Весь мир глохнет, будто косяк рыб от взрыва напалма. Весь мир оказывается незначительным. На самом деле это просто любовь с первого взгляда, только нет, конечно же, нет, Баль ему вовсе не нравится, пускай оценить его физическую привлекательность и не составляет сложности.       Тор не грезит о нем.       Тор не ищет с ним встречи.       Но именно в тот миг, среди басов ночного клуба, теряет все, оставаясь перед лицом единого важного — этот бета, его глаза, его запах, его слова и его просьбы.       Просто подтверждения. Брок приседает на корточки, успевая подтянуть брючины на коленях, и откликается между делом:       — В присутствии мутации гена при выбросе феромона пигмент в зрачках меняет цвет. У Защитников белый, у Атакующих кислотно-зеленый, у Разведчиков багровый, — его голос звучит так, будто это обыденность его жизни. Он уже привык. В том его суть. Тор же чувствует, как трещит и исходит пока что мелочной дрожью вся твердь, твердь, твердь. Тот самый мир, в котором он живет — кто он? Как он выглядит? Кого он включает в себя? Четвертый вид существует, успевая за тысячелетия затеряться среди классических трех. Это всё просто альфы, просто беты, просто омеги.       Кто-то из них — Разведчики, Атакующие, Защитники.       Новая дополнительная классификация становится ему поперек горла собственным существованием, а ещё фактом — этот разговор начался с того мгновения, в котором Тор спросил, о чем Брок говорит. Этот разговор начался из-за интоксикации Фандрала. Этот разговор начался из-за интоксикации Бальдра. И Питер… Что он сделает здесь, на окраине Плоешти, среди промерзшего недостроя, а, впрочем — как связан с Локи. Как связан с Броком.       Кто, нахуй, такой Локи Лафейсон?!       Брок перебирает чужие голени и лодыжки теми руками, которые больше не присутствуют в зоне досягаемости внимания Тора. Он заботится, он обеспечивает безопасность, он осуществляет осмотр на предмет не совместимых с жизнью повреждений. Так и глядя в сторону его макушки, но больше не видя даже затылка, Тор произносит:       — У тебя две мутации? — сухо, коротко, более собранно. Его мир раскалывается прямо его ногами, обещая низвергнуть его в собственное чрево через минуту или две. Потому что все оказывается ложью? Много большее имеет дополнительные особенности. Научные факты. Генетическую мутацию? Это вряд ли влияет на его жизнь, но поражает каждую мельчайшую клетку его тела отсутствием призрачных, мечущихся среди сознания вопросов. Кто ещё оповещен, кто знает, кто такой Локи, и Брок… Его глаз загорается двумя яркими белыми искрами, что кровоточат мелкими багровыми точками.       Белый безраздельно принадлежит Защитникам.       Багровый — Разведчикам.       Что за гребанная ересь?! Привычная реальность искажается, оказывается чушью почти три десятка лет его жизни спустя и сдирает с собственного лица ту маску, что Тору определенно нравилась. И вопроса задавать о том, сколь многое меняется теперь, просто не приходится, потому что меняется — все. Люди, которых он знает, омеги, с которыми он спит, альфы, с которыми он ведет дела, и вся та власть феромона Бальдра… Он Атакующий тоже? Фандрала тошнит от того феромона Локи, который он именует отвратительным, и это ведь просто дело вкуса, здесь ведь не замешан ни ген, ни предрасположенности. Тору вот запах Локи нравится, Огуну не нравится никто, Брок — явно и просто ебет все, что движется. Они выбирают это, отталкиваясь от собственных предпочтений, они выбирают, выбирают, выбирают… Не магия — только наука. Брок же поднимается на ноги и отступает на два шага назад с вальяжной усмешкой. Закрывает пассажирскую дверь без хлопка. Говорит:       — А ты не тупица, да? Быстро схватываешь… — надменный, бесячий и отвратительно насмешливый. Он перехватывает взгляд Тора, оглядывает его с головы до ног — не почувствовать второго дна этого взгляда не получается, но Тор слишком занят разрушением всей собственной реальности, чтобы откликнуться отвращением на чужую липкую, наглую симпатию. Скривиться или дернуть плечом? Его не интересует это, Брок же знает, используя все равно — его многозначительный взгляд является не меньшим нападением, чем все остальное. Сунув руку в карман и вытащив полную, запечатанную даже сигаретную пачку, он говорит: — Фактически это невозможно, конечно, но отец с папой знатно постарались, когда ебались, чтобы меня зачать, — тут уже не скривиться не получается. Прямой, как металлический прут. Не имеющий никаких манер, что уличный бродяга. Брок опускает глаза к собственным рукам, в пару быстрых движений стаскивает защитную пленку упаковки и достает себе сигарету. Та поддаваться не желает, тесно всунутая меж собственных собратьев, но — Брок берет на излом. Ее. Весь мир Тора. Сам ведь вопрос задаёт? Ничего не разрушается, Тор не несёт потерь, но все раскалывается надвое вместе с каждой его мыслью, вместе со всем его сознание. Защитники? Разведчики? Атакующие?! Сменив пачку на зажигалку, Брок подкуривает себе, не предлагая Тору ничего вовсе, кроме новых слов, звучащих вместе с запахом загоравшегося табака: — Превалирует мутация Защитника, но по ветке Разведчика могу немного приглушать феромон, если есть необходимость. Только этому про Разведчика не говори, не время сейчас, чтобы все мое дерьмо всплыло разом. Он и так натерпелся, — качнув головой вбок, в сторону Локи, альфа переступает с ноги на ногу и это движение как будто бы является первым живым, первым человеческим, которое Тор видит в нем.       Что за ним прячется?       Брок лжет Локи. Его верность является вопросом, не являясь утверждением, пускай он и остается тем, кто проводит осмотр, перебирая собственными руками всю пару сотен омежьих костей. Тор просто смотрит. Тор не отворачивается и чувствует, чувствует, чувствует, как земная твердь раскалывается. Атакующие ведь являются ходячим химическим оружием? В одну из первых встреч Локи называет свой феромон специфическим. А у Тора просто блядская, гребанная аллергия на сладкие и приторные!       И вся его реальность раскалывается надвое.       Но он говорит:       — Тюра имеешь в виду? — морозный, февральский холод обкусывает ему кончик носа и щеки, но им больше некуда торопиться. Локи ведь в порядке? Брок выглядит крепким и спокойным — именно таким он не остался бы, если бы Локи был при смерти; но, впрочем — какие существуют гарантии. Где прячется правда. Что является реальностью. Тор смотрит на него, не отводя глаз и задавая тот вопрос, что больше не терпит и терпеть никогда не станет — отлагательств. Всё Локи к нему доверие. Вся та безопасность, которую Локи отдает на его поруки. Этот альфа выглядит крепким, но крепкость не предполагает отсутствие предательства.       И все же дергается. Вся она, ее суть, ее неразличимый среди смрада феромона Локи запах. Тем феромоном пропитывается все. Им пропитывается будто бы весь мир, от горизонта до горизонта. Но лавовые волны не шумят — они всегда настигают бесшумно, сопровождая собственный шаг криками тех, чью плоть выжигают до кости. А Тор, конечно же, в полном порядке. Весь его мир просто раскалывается. Четвертый вид людей существует, успевая затесаться в текстурах привычных трех. И вся объемная опасность… Брок дергается всем телом, оборачивается к нему рывком, а после, секунда в секунду указывает на него горящим кончиком сигареты, уже рыча:       — А ну-ка, нахуй, убрал вот это вот выражение со своего еблища и… — слушать его или слушаться. Бояться его. Благоговеть перед ним. Тор становится ровнее жестким рывком, делает крепкий, резкий шаг вперёд, оставляя меж ними разве что два, но скорее полтора. Чужая сигарета почти касается его зимней куртки, но так и не прожигает — потому что недозволено. Потому что никто не рыпнется. И потому что на любую хватку под челюстью Тор ответит ударом в лицо. Сейчас же лишь перебивает, сталью, сталью, сталью голоса и вздрогнувшего в пространстве феромона:       — Колени ниже и ты забыл вытащить пистолет. Гонор на минимум выкрути и не выебывайся, потому что если мы сейчас подеремся, домой его везти будет некому, а у него, насколько я знаю, прав нет так же, как инстинкта самосохранения, — он выплевывает каждое новое слово Броку в лицо, еле сдерживая рычание, но тот не пасует — если они сейчас подерутся, никто не уйдёт без увечий. Никто не увезёт Локи домой. Фандрал же вряд ли согласится сесть вместе с ним не то что в одну машину, просто в одном помещении. Интоксикация? Есть проблема. Что-то происходит. Что-то случается. Тор стискивает зубы, прищуривается в неистовом, еле сдерживаемом желании выжечь собственным взглядом Броку и роговицу, и все его ублюдство разом. За эту легкость! За эту необременительность! Брок живет подле этого всю жизнь, этим же являясь, но Тору само существования мутационной триады встает поперек горла — никто не делает ему скидки. Никто не собирается с ним расшаркиваться. И это ещё его Локи именует чудовищем? Ощерившись на мгновение чужой твердости прямо в лицо, Тор требует: — Как долго ты работаешь с Тюром?       И так и не отступает. Не отступится. Реальность раскалывается? Он переварит. Великий город — все выдержит. Но сомнительность всей той альфьей туши, что стоит напротив него, еле заметно мигая белыми отблесками в глубине радужки, является приоритетной сейчас. Тор стискивает ладони в кулаки, видя, как Брок скрипит зубами, видя, как его лицо кривится в раздражении. Все же злость? Брок отступает на пару шагов, сплевывая ком табачной слюны в сторону. Бросает, морщась от почти ощутимого омерзения:       — Ага, ещё только работать с ним не хватало… Ебались по молодости. Щенок втрескался по уши, я был не лучше, а потом выяснилось, где он работает, — не поверить ему невозможно, но количество вопросов не уменьшается. Как минимум, к его чрезвычайно лабильной ориентации? Тора не ебет и ебать не будет, пока никто не полезет к нему в штаны и пока безопасность Локи не будет под угрозой из-за того, что Брок не может удержать член в собственных. Дернув плечом, Брок бросает краткий взгляд в сторону стекла пассажирской двери. И неожиданно вздыхает. Тоскует мразь? Тор злится, потому что все происходящее является дерьмом, потому что весь контроль над жизнью, весь контроль над незнакомой больше реальностью, все, что есть у него, и все, что было — он теряет это. Все это просто сваливает от него, ведомое легкостью чужих твердых слов. Сморгнув краткое выражение разочарования, Брок говорит почти жестко: — Я дал ему выбор. И он выбрал.       Вот и всё. Вот и вся история. Поебались, влюбились, разбежались. Моральные ценности? Тор отшатывается назад без ужаса, но в остервенении и тянет ладони к лицу, потирая то, замерзшее, резкими, крепкими движениями. Ему хочется— заорать, заорать, заорать. И кому-нибудь врезать. Кому-то определенному. Кому угодно. Его пальцы вплетаются в его волосы, прочесывают пряди, тянут за них, пытаясь привести его в чувство острой болью в подмерзшем скальпе. Не помогает. Он все же говорит:       — В декабре… — и не договаривает, пока мысль все ширится, ширится, ширится: Атакующие являются ходячим химическим оружием. И Фандрал говорит — Локи смердит отвратительно. Локи смердит до тошноты. Локи смердит и Фандрал все же блюет, потому что нет, определенно нет и никогда — ни угарный газ, ни просрочка за обедом. Обычная интоксикация чужим феромоном.       Почему Тор не чувствует?       Качнув головой, Брок позволяет себе смешок и уже откликается:       — Хах, ну, конечно… А ты тварь умная, да? — его взгляд, что должен бы вернуться к Тору, остается где-то на кончике сигареты. Голова покачивается, между делом разминая шею. И новый смешок звучит, но уже не в ответ Тору — лишь в ответ чужим беззвучным мыслям. Хоть немного сострадания? Хот немного заботы? Да здравствует мир альф! Тор вдыхает глубже, не имея права ни разъяриться, ни рассыпаться перед лицом ублюдка, что точно является одним из воплощений этого мира, но, впрочем — какого именно. Три пола. Четыре вида. Реальность трескается прямо под его ногами, намекая: ещё немного и рассыпется осколками окружающего пространства у его ног. Рухнет небо. Задрожит земля. Не чувствуя ничего из этого, Брок говорит задумчиво и с затаенным в интонации укусом: — Тюр ссыкло ебаное. На то, чтобы меня отпиздить, ему яиц и через сто лет не хватит. Но вот Бюлейст, конечно… Бешенный мудак, — поморщившись, будто от застарелой боли, альфа переступает с ноги на ногу, покачивает головой вновь. И уже тянет сигарету к губам, норовя поднять голову — Тор просто возвращает собственному лицу твердую суровость. Тор в полном порядке. У Тора все хорошо. Магия? Только наука. Только факты. Только доказательства. Брок смотрит на него, больше не оглядывая с затаенной, агрессивной симпатией. Брок смотрит, вновь так и не нападая. Пожимает плечами, говоря: — Отпустили, только потому что я был предупреждением, но свое им тоже оставил. Сказал Тюру, что ничем, кроме смерти, это не закончится. И тогда то же ему говорил, до того, как разбежались и как я в Regeneratio устроился, но годы идут, а нихуя, как видишь, не поменялось.       Затаенное разочарование. Кривой уголок губ. Тор притворяется, что отворачивается прочь на звук открывающейся двери подъезда, но оборачивается просто — чтобы не смотреть, чтобы не видеть, не думать и, желательно, не сопоставлять. Мораль, общее благо, все это ебучее, стоящее ему поперек глотки дерьмо. Задавать вопроса о том, как много прячется за кратким «я был не лучше», Тор не станет. Тору не интересно. Тору насрать. Но зубы он все равно стискивает, наблюдая за тем, как быстрым, торопливым шагом Питер сбегает по ступеням крыльца. Свободной рукой надевает респиратор до конца, крепко прижимая ко рту. В другом кулаке держит закрытый колпачком шприц, пока необходимость остановить его, расспросить его, потребовать от него ответов — она так и не возводится в абсолют. Брок говорит. Брок объясняет. Брок рассказывает.       Тор пытается почувствовать какое-то удовлетворение от того, что ублюдку знатно досталось тогда, в декабре, но сделать этого так и не получается.       Пропустив Питера мимо собственных, что рук, что глаз, Тор отступает на несколько шагов в сторону, давая ему открыть пассажирскую дверь. Брок отступает тоже, успевая бросить краткое: Локи в порядке, разве что пару шишек на голове отхватил. Этого ведь недостаточно, чтобы назвать его жертвой? Название ему явно принадлежит иное и мысли о нем, о том самом названии, ширятся у Тора в голове, но произнести ни единую из них так и не получается. Наблюдая за тем, как Питер проверяет пульс Локи, Тор произносит часть:       — Значит Локи… — этого не может быть. Подобное не может существовать. Просто магия — только наука. Нижняя челюсть покрывается болью напряжения ещё за несколько минут до этого, но Тор не замечает и сейчас. Только зубы вновь стискивает, очень сильно желая обмануться.       А Брок говорит:       — Атакующий. То-то ты думаешь почему дружка твоего знатно выполоскало… — спокойный, крепкий, с насмешливостью в словах, но не в интонации. Брок становится подле его плеча в пяти шагах от Питера, что снимает со шприца колпачок, и затягивается сигаретным смогом вновь. Ничего больше Тор у него не спрашивает, ощущая, как внутренности выкручивает, выкручивает, выкручивает… Ходячее химическое оружие? Радиус поражения может быть огромен. Крайнее значение силы неизвестно. Среди декабря и у подножия Альп Локи говорит, что нужен Лаувейю из-за родословной, но на деле это оказывается такой же ложью, как и все трескающаяся вокруг Тора реальность. И задавать вопроса не приходится. Отнюдь не потому что Брок уже произносит: — А ты — Защитник. Гордец, красавец и лучшее оружие против Атакующего. Хоть сейчас под венец, а? — он точно издевается. Он точно продолжает атаковать, но в том его жизнь, его суть и все его смыслы. Не поворачивая головы в его сторону, Тор не реагирует на слова вовсе — его нутро не отзывается тоже. Он часть мутационной триады? Лаувей нуждается в Локи, потому что нуждается в оружии, пока Локи тем оружием является и все равно заключает с Тором брачный контракт. Знает ли заранее, что он Защитник? Или просто использует в качестве расходного материала, не забывая о том, что может просто его убить, если понадобится? Весь его страх, все его прошлое, все, что когда-либо было, все, что только могло существовать — между ними. И оно становится под сомнение на то самое место, что Брок освобождает собственным безобязательным пиздежом. Все ценности Локи. Вся его суть. Атакующий? Новая мысль, что зарождается у Тора в голове, желает обозвать его убийцей, но он дергает головой, разбивая ее об одну из стенок сознания. Есть вопросы — будут получены ответы. Выводы делать рано. Только злоба раскручивается все равно. На все происходящее, на всю растрескивающуюся реальность. Не медля дольше пары секунд, Брок говорит: — И ублюдок-отец его того же помета. Тюр с Бюлейстом чистенькие. Баль — Разведчик.       Вот и всё. Вот и все. Вместе и по отдельности. Тот самый феромон Лаувейя, который Тор отбивает в холле особняка Одиносонов, перед обедом семей, является феромоном Защитника. Та великая, трех секундная любовь, что выжирает все его смыслы перед лицом феромона Бальдра в ночном клубе в конце октября, является феромоном Разведчика. Совсем как у Огуна? Тот просто не пахнет, Брок же признается — тоже умеет приглушать запах, но хорош в этом не до идеального.       Вместо того, чтобы удовлетворить собственное желание и все же врезать ему, Тор произносит:       — Питер? — ему не интересно. На самом деле ему охренительно насрать. Но пока Брок продолжает пиздеть — отвлекающий фоновый шум выполняет собственную работу, позволяя ему держаться, позволяя ему держать в узде каждое из тех переживаний, что наваливается на существовавшие до этой минуты. Его ошибка? Расторжение брачного контракта? Его вина или все же опустевшая, никому больше не принадлежащая спальня?! Локи является Атакующим, Тор же чувствует себя мелкой рыбкой, которая всю жизнь прожила в аквариуме и думала, что больше того аквариума ничего не существует — тот разбит уже и его выбрасывает через окно в открытые океанические воды. Да, он все ещё может жить. Но нет — долго не продержится.       Хищники, падальщики, ублюдки… Локи является Атакующим и единый вопрос становится приоритетным: в момент заключения брачного контракта он уже знает, что Тор — Защитник? Или просто выбирает его в качестве расходного материала для собственного спасения? Дело отнюдь не в уважении, но именно это не сходится нахуй со всеми теми ценностями мира, воплощением которых Локи является.       Он просто лжет.       Никто не может лгать так убедительно.       Никто, никто, никто — никогда! И это все равно случается. Брок пожимает плечами с шорохом форменной крутки, Питер выглаживает ладонью рукав свитера у Локи на плече, а после вкалывает ему что-то, удерживая иглу под кожей, пока поршень на опускается до упора. Яд, или отрава, или право на спасение. Что-то происходит, но, впрочем, его личный, маленький аквариум, что казался всегда таким большим, раскалывается надвое — жестокая волна выплескивающейся воды вышвыривает его в океан прямо через окно. Тор все ещё жив.       Тор задыхается.       Среди злобы и беспомощности. Среди всей этой ядреной смеси тех переживаний, на которые у него нет ответа, для которых у него нет успокоения. У Брока же есть только твердость слов и выбешивающая легкость негромкой интонации:       — Сбежал несколько лет назад из комплекса их ебучего. Перепутали с трупом и выпустили. Был Атакующим, альфой, но последний эксперимент его знатно вычистил на всю мутацию, так что теперь он не ваш и не наш, — стоит ему произнести это, как у Питера коротко дергается голова, но он так и не оборачивается. Напряженно переступает с ноги на ногу, так и не распрямляясь. Вероятно, он держит шприц дольше, чем нужно, чтобы не становиться частью диалога. Вероятно, просто нуждается в том, чтобы убедиться, что Локи не станет хуже. Альфа? Он больше похож то ли на бету, то ли на омегу, но если его укусить, яркую метку поставить получится вряд ли. Если его укусить, метка, конечно, будет, но вряд ли сломает ему жизнь так, как могла бы сломать омеге. Убьет ли его? Не порожденный чужими экспериментами, но выломанный ими до неузнаваемости — Тор бы и почувствовал сострадание, но все, что есть в нем, является злостью сейчас, потому что сам он остается без любой возможной защиты. Реальность растрескивается, что тонкий лёд. Громадный, объемный океан обещает ему долгую и краткую одновременно жизнь. Он ведь Защитник! И лучшее оружие против Атакующих. Если бы Локи знал, что он является таковым, никогда, никогда, никогда не подошел бы к нему на расстояние выстрела в упор или удара феромона. Вот в чем была правда. Вот где она пряталась. Брок сказал: — И альфой не пахнет, и мутации не имеет.       — Вот что они делают там, к югу от четвертого сектора, за окружной… — бессвязные слова, пустые слова, слова, что являются бесполезными. Он думает о другом, продолжая поддерживать диалог, чтобы просто не вызывать тех вопросов, на которые не сможет ответить. Чтобы просто не задавать тех, в ответах на которые нуждается? Локи не знает о том, что он Защитник, и все равно заключает с ним брачный контракт — его феромон мог Тора убить. Его злой и жестокий феромон, вся его суть Атакующего, весь смрад его запаха, что доводит Фандрала до блевоты собственной, возведенной в абсолют концентрацией. Локи не знает о том, что он Защитник, и все равно заключает с ним брачный контракт — проходит пять с половиной месяцев и возвращаясь в машину, криво припаркованную у кованных ворот горящего поместья Лафейсонов, Тор находит уведомление о пропущенном вызове. Локи звонит ему? Локи звонит именно ему?! Медленно сморгнув ступор мечущихся мыслей, он поворачивает голову к Броку и все же задаёт вопрос: — Он звонил тебе? Из поместья.       Спокойной и лаконичной, уничтожающей весь крепкий стальной костяк правдой Брок откликается:       — Неа, — и уже норовит затянуться сигаретой вновь, но та замирает подле его губ, так их и не касаясь. Глаз цвета то ли желтого песка, то ли охры перекидывается к Тору диким, голодным зверем. Вопрос просто требует: — А тебе?       Тор отворачивается так же спокойно. Отвечать отказывается. Спрашивать что-либо ещё — себе просто запрещает. Что-то вроде того возбуждения, которым реагирует на любой выплеск феромона Локи? Что-то вроде всех сотен тысяч мелочей, что остаются в том прошлом, которое они с Локи делят надвое последние месяцы? Он поджимает губы, с десяток секунд игнорируя впившийся в его челюсть взгляд Брока, и смаргивает, смаргивает, смаргивает. Локи не знал, что он Защитник, но точно знал, что сам является Атакующим — Тор бы спустил на него всех псов, но здесь нужна была осторожность, здесь нужен был разговор и сбор фактов информации.       Против все злобы, всей беспомощности и всей боли, дерущих нутро, ее размеренные поиски ощущались непосильными.       Наконец, вытащив из плеча Локи иглу, Питер отступает прочь от машины, распрямляется. Он кривится раньше, чем стягивает респиратор под подбородок, но ещё до этого — закрывает пассажирскую дверь. Бросает, причмокивая в определенной попытке содрать с языка отвратительный привкус взвеси чужого запаха:       — Я вколол ему электролиты. Он стабилен, в течение получаса должен прийти в себя, — и Тор слышит его, но никогда, никогда, никогда никому не расскажет, как резвая новая мысль звучит среди его сознания вопросом в этот момент: какой в этом смысл? Какой смысл в том, что он будет жив, а?! Локи может не знать, что является Атакующим, в момент заключения брачного контракта. Локи может действительно думать, что все дело в сильных генах. Локи может быть не знаком с мутационной триадой. Тор — никогда, никогда, никогда никому не расскажет и вслух так и не произносит. Его мир раскалывается, его реальность рушится осколками ему под ноги, пока его самого выплевывает из разбившегося аквариума в океан. Он все ещё может жить здесь. И даже первый блядский хищник его не сожрет. Он ведь гребанный Защитник! Гордости не существует. Удовольствие мертво. Где-то у задней стенки рассудка так и подрагивает возбуждение — сейчас оно вызывает ещё больше отвращения, чем даже до того, как Брок начал говорить и начал рассказывать. Но сейчас же все ещё хочется кому-нибудь врезать. Надев колпачок на шприц, Питер прячет его в карман теплой, слишком не по размеру объемной куртки и холодно втягивает голову в плечу. Говорит: — Но пока не придет, пусть сидит здесь. И так им смердит на всю округу.       Тор не реагирует. Кивает почти автоматически. Держится, держится, держится… Разбудить бы ублюдка, встряхнув за плечи, и потребовать всех ответов рычанием. Тор ведь лучшее оружие против него?! Знает ли Локи обо всем заочно или узнает в единый момент, он не рассказывает. Он скрывает. Он прячет. Это дело — Тора не касается, касаясь напрямую.       Но все, что, как он думает, он может, и все, что он может в реальности, так и остается лежать в разных коробках.       Стряхнув истлевший пепел с кончика сигареты, Брок притаптывает его берцем и говорит:       — Я зайду через полчаса, если сами не придете. Пойду за двумя другими прослежу, — но глаз к Тору не поднимает. Вместо него теперь смотрит Питер. Внимательно. Пристально. В упор. Тоже желает заигрывать? Просто смотрит секунд десять, а после разворачивается и направляется назад в недострой. Чуть не поскальзывается подошвой кеда на первой же мерзлой ступени.       Тор провожает взглядом его. Тор перекидывает собственный взгляд к Броку, провожая и его тоже — лишь четыре шага. Потому что звучит:       — Брок… — врезать ему, врезать хоть кому-нибудь, врезать кому угодно. Брок пихает бычок в пустую пачку, подбирая все следы на ходу, а ещё оглядывается без удивления, но с ожиданием — всей своей легкостью, необременительностью и надменностью он может ответить ещё хоть на сотню вопросов. Тор не задаст ни единого. Тору больше ничего не нужно. У него есть все — в его машине сидит омега, который цел, невредим и придет в себя через полчаса. Где именно будет находиться эта машина в тот момент? Тор говорит: — Спасибо?       Вопроса не задает, вопросительная интонация — звучит. Твердая. Спокойная. И на самом деле честная. Брок является крайней мразью в череде тысяч других, но он дает ответы и за те ответы Тор благодарит его так, как никогда не станет благодарить за что-либо другое. Кроме защиты Локи? Тот явно в состоянии сам за себя постоять. Тот явно много сильнее, чем пытается казаться. Может и нет, но самой важной информации от первоисточника у Тора нет. У Тора ее не появится в ближайшие полчаса.       Разные коробки, не так ли? Ему потребуется приложить усилие, если он пожелать смешать друг с другим те вещи, что в них лежат. Ему требуется усилие уже, чтобы просто сдержаться и стоять на едином месте. Только Брок говорит:       — Все равно все сдохнем, — и все с той же легкостью пожимает плечами, а после сваливает прочь. О чем он говорит, что он имеет в виду — Тор провожает его глазами до момента, пока подъездная дверь не закрывается. И дергается вперёд всем собой, как только это случается. Разбудить Локи, потребовать ответов, увезти его нахуй и держать подле себя, пока все те ответы не прозвучат — все то, что, как он думает, он может, и все то, что он может в реальности.       В той самой, которая растрескивается? В той самой, что осыпается осколками знаний у его ног? Тор срывается с места, подлетая к автомобилю и со всей силы вписывая ребро кроссовка в боковину шины. Раз, второй, третий… Тяжелое, рваное дыхание пахнет животным рыком бешеной боли. Стопа покрывается ею же с ощущением слишком незначительных среди всего происходящего ушибов.       И легче — будто бы не становится вовсе.       Тор просто выдыхается через десятка два секунд и сгорбленной фигурой оседает на корточки, закрывая лицо ладонью. Среди окраины Плоешти. Среди зимнего, мерзлого пустыря, что смердит феромоном Локи. Среди крепкого, но обкусанного чужой жадностью скелета недостроя.       Среди февраля — его реальность просто раскалывается вместе с земной твердью, в чье чрево он проваливается без единой возможности не. ~~~