Не нуждаясь в любви

~~~       Беты были первыми. Согласно сказкам. Согласно былинам. В историях писали, что было именно так, пока реальная история мира предполагала определенную эволюцию. По Дарвину или по образу и подобию? Все боги были мертвы уже слишком давно, чтобы ещё можно было помнить их имена, но беты были первыми точно. Прекрасные садоводы, любители земледелия и равноправия. Спокойные. Ладные. Дружелюбные. Подобные Бальдру? Или все же Сигюну, только ни тот, ни другой так и не оправдывают — каждой из тех сказок, что кто-то когда-то про них написал.       Вместо спокойствия в их руках очевидная трусость бездействия.       Вместо любого лада — раболепие, происходящее из того же страха.       Дружелюбие? Именно оно не пасует в том кратком, стереотипном и выдуманном списке, потому что вот ведь, пожалуйста, здесь даже не нужно выискивать: пока Бальдр обожает обоих старших братьев чуть ли не до благоговения, Сигюн выворачивает все собственное дружелюбие наизнанку, перебивая ему конечности и обращая ветераном великой любви к Бюлейсту.       Будто бы тот в действительности заслуживает? Беты становятся первыми. Беты приходят в этот мир, распространяя его будто чуму — она оказывается настолько живучей, что протягивается собственным возрастом до самого существования Локи и убивает его, но отнюдь не безжалостно. В агонии спокойствия. В жестокости лада. И среди кровавых харчков дружелюбия. А следом воцаряется великий, великий, великий праздник жизни! Как будто бы он никогда не говорит Сигюну остерегаться. Как будто бы он действительно является тем, кто мог бы убить Фарбаути.       Семь лет тучных коров, сменяют семь лет тощих — однажды этот день придет и Локи точно знает об этом заранее. Что-то случится. Что-то произойдет. И правда всплывет жестоким трупом, смердящим влажным разложением мертвечины. Однажды этот день, великий, великий, великий день широко открытых глаз наступит, и ему придется ответить. На тот вопрос, что не задают? Они отворачиваются. Они потакают. Они существуют среди своего крохотного мани-мирка отчуждения и отстраненности, цепляясь за любую возможность взойти на тот уровень омег, что на самом деле находится на едином сотом дне под земелей подле них. Они существуют, они выбирают альф и ладно бы, ладно, это ещё точно можно пережить, в том нет ни единой проблемы, только Бальдр зовёт Сигюна своим бета-котиком, пока Сигюн с усердием любит Бюлейста и с настойчивостью ебется с ним.       Обсасывает ли его пальцы во время секса? Только если ему нравится вкус чужой, ещё горячей крови и отзвуки тех криков боли, что содержаться в ее влажном хлюпанье. На самом деле Локи не знает. На самом деле Локи приходит в себя где-то среди еле слышного, тяжелого и судорожного дыхания, что звучит слишком близко к нему, но не открывает глаз достаточно долго — ему тепло, вокруг тихо и пахнет его феромоном. Информация, информация, информация… Кто-то точно пытается успокоить то ли сухую истерику, то ли выжженное рыдание прямо подле него, но это является меньшей проблемой, пока его тела не касается ничья рука. Пока его не трогают. Пока к нему не тянутся.       Пока Сигюн все продолжает, и продолжает, и продолжает — Локи ведь говорит ему, так и не раскрывая самого страшного февральского дня. Локи ведь рассказывает ему почти все, что только может знать о жестокости, о насилии, о ненависти. Но что может сделать его омежье слово против альфьего лживого обаяния? Любит ли Бюлейст его в реальности, а, впрочем, данное рассуждение совершенно бессмысленно — Бюлейст не умеет любить. Бюлейст имеет сотни тысяч привилегий, не имея именно этой, потому что мир альф, созданный для альф.       Не предусматривает.       Сострадание или мораль. Милосердие или любовь. Локи предупреждает Сигюна не раз и подле Сигюна растет, но тот все равно — соглашается. А после, через несколько дней после фиктивной, пустой свадьбы, которая никого не спасает, посреди кофейного столика выкладывает прямо перед ним единое за другим: как ему с Бюлейстом хорошо, как он Бюлейста любит и как Бюлейст любит его, как Бюлейст о нем заботится. Локи ведь даже верит? Просто лжет, соглашается, отдаляется, но продолжает держать у края сознания мысль — ему нужно быть осторожнее, ему нужно быть настороже и он никогда, никогда, никогда не станет влиять на Сигюна так, как повлиять может.       Потому что тот имеет право распоряжаться собственной жизнью, как считает нужным.       Потому что в его глазах светится любовь такой силы — Бюлейст не имеет привилегии любить, но, быть может, и правда относится к нему хорошо. Бюлейст, быть может, относится хорошо ко всем, кто не является Локи.       И это является той причиной, по которой Локи позволяет себе и от себя требует, что уйти, что оставить все как есть. Сигюн имеет право на счастье так же, как имеет право на ошибку. И Локи отдаляется защищая себя, и Локи уходит, защищая его, выбрасывая его прочь с территорий именованных рычагом возможного давления. На поверку это срабатывает действительно, но есть малейший нюанс.       Он больше не позволит им закрывать глаза.       Потому что беты являются первыми. Славные, мирные земледелы, что бывают заботливы чаще, чем бывают злы, а ещё никогда, никогда, никогда не желают войны. Но Бальдр верит Лаувейю на слово не только в этом вечере — Бальдр верит ему просто. Когда Лаувей говорит, что Локи убил Фарбаути. Когда Лаувей пропагандирует это, скандирует это и разукрашивает один транспарант за другим. Виновный — Локи! Убийца. Жестокое чудовище. Отпетый ублюдок. Кровожадная мразь. Он лишает своих братьев папы! А Бальдр верит. А Бальдр соглашается. И не зависимо от того, что происходит после, это не меняет уже ничего. Они предают, предают, предают собственную суть, они предают его и они же собственным доверием к Бюлейсту, к Лаувейю, к кому угодно другому дают Локи понять: его слово незначимо.       Его боль. Его страдание. Его объяснения. Та самая великая битва, которую он ведет из года в год, отказываясь бежать и делая все, что сделать возможно, делая все, что ещё можно успеть, чтобы только породить — мир. Как можно больше его. Как можно шире, и дальше, и выше. Десятки реабилитационных центров. Сотни омег. Право выбора! Он раздает его направо и налево, будто является богачом, а после становится свидетелем — они и правда выбирают, они и правда отворачиваются. От его слов о генетической, бесчеловечной жестокости Бюлейста. От всей его сути, от всего него, что младшего брата-омеги, что родного человека просто.       Безвинного? Он был блядским младенцем, выплюнутым из утробы, но на самом деле выращенным в пробирке чужого, живущего на последнем издыхании тела. Пока факты были просты и банальны — по крови, по строению тела можно было без труда выдвинуть определенные предположения. При наличии у младенца любых половых органов, включающих возможное в будущем зарождение матки, он мог вырасти бетой или омегой. При их отсутствии — определенно альфой. Феромон же никогда не проявлялся до подросткового возраста, до становления, пускай редкими временами запах папы и мог меняться какой-то собственной частью в процессе беременности из-за смены гормонального фона.       Но во время родов — всегда присутствовал запах обоих родителей.       Как Бальдр не мог знать о чем-то подобном? Локи был готов отгрызть себе кисть за факт — никогда в собственной жизни этот чертов бета не принимал роды. Никогда, никогда, никогда в собственной жизни к нему в реабилитационный центр не привозили уничтоженного, разрушенного омегу в памперсе после выкидыша, спровоцированного избиением. Или все же омегу на последнем месяце? Локи было уже двадцать пять и сейчас он отказывался считать, как много мертвых детских тел принимал во время неожиданных родов, так же, как отказывался и год назад. И два года назад. И все то время, с момента первого инцидента.       Хладный труп с маленькими ручками и мертвым, не бьющимся сердцем — вот чего Баль желал ему. При том, кем Локи был. При том, что они могли обсудить именно это, именно смерть Фарбаути, в любой момент их жизней. Слово омеги против слова альфы? Просто слово Локи против слова Лаувейя. Просто забота против острой, хитровыебанной манипуляции. Бальдр был просто жертвой, но у Локи больше не было ничего, чтобы иметь возможность отложить или выбросить важную мысль — Лаувей предложил ему однажды сомнение тем первым словом, которым обозвал Локи убийцей, и Бальдр даже не попытался перебить его. Тот самый, старший и умный брат-бета, который выбрал ложь, который выбрал ее вместо того, чтобы хоть немного побороться за правду — вот кем он был.       После всех тех побоев, которые Тюр с Бюлейстом оставляли Локи с завидной регулярностью. После того шрама, что Видар подарил ему вместо метки. И после всего отчуждения Лаувейя. Бальдр желал закрывать глаза на жестокость реальности и Локи мог позволить ему это — до нынешнего момента. До момента прозвучавшего молчанием согласия. До момента безмолвного предательства отведенных глаз.       Пиршество или празднество жизни? Он посадит его на стул, он свяжет его, закует, а после заставит смотреть прямо в лицо и просто откажется — оберегать его и дальше.       От той реальности, в которой жил все прошедшие годы.       От той реальности, в которой жить не будет уже никогда.       Аргументы и факты? Баль не услышит его, но Локи принесёт ему письма Фарбаути. Локи швырнет их ему прямо в лицо, потому что все границы уже пересечены, потому что его терпению пришел конец и потому что любая надежда уже умерла.       Он мог позволять им отворачивать до момента, пока это не стало прямым покушением на всю ту его мирную суть, в которую Локи вцеплялся окровавленными руками из года в год.       И это стало им. И все те права, что были у них — Локи собирался забрать их назад много жестче и резче, чем выдал когда-то.       Но беты ведь были первыми? Мирные, ладные, спокойные и дружелюбные. Чудесные. Просто замечательные. А после богам стало скучно и они создали альфу — жестокое, неприкаянное без всеобщего одобрения и инфернальное чудовище. Жаждущее войны. Жаждущее кровищи, и криков, и агонии, но вовсе не своей. Никто ведь не посмеет тронуть его? Никто ведь не рыпнется больше, а?! Локи приходит в себя, не открывая глаз ни в первую минуту, ни на счет той пятой, которую отмеряет мыслено и с поправкой на отсутствующий ветер. Ему тепло. Ему тихо и пахнет плотным комом его собственного феромона. Концентрация пересекает любые пределы, что вряд ли является удивительным, но под задницей ощущается — чуток больше тепла, отдаваемого подогревом сидений.       Значит это машина, но, впрочем — он ещё жив. И среди конечностей не чувствуется той жестокости интоксикации феромоном Лаувейя. И голова не искрится болью, лишь тупо ноя где-то у шишек затылка. Он может дышать, он может двигаться и он же не торопится открывать глаза, слыша, как сбоку, по левую руку, тяжело и сухо дышит медленно успокаивающая трагедия. Кто это, кто это, кто это? Запах феромона не ощущается. Тот, что принадлежит ему самому, стоит плотной, непробиваемой стеной, только ни единого прикосновения так и не случается.       Рядом с ним нет угрозы — вероятно, возможно, гипотетически. Локи не открывает глаз, отказываясь проверять, и просто выжидает, только мысль, единая, остервенелая и жестокая, все так и бьется внутри сознания. Беты ведь были первыми? Тюр с Бюлейстом рождаются среди территорий привилегий и монополии на любое насилие — название этому «альфа». Тюр с Бюлейстом растут, а ещё взращивают из него самого запуганный, избитый ком, боящийся любого шороха. И название у этого то же. Кто-то запрещает им хоть что-нибудь? Кто-то останавливает их хоть единожды? Локи останавливается сам, чуть не убивая Тюра собственным феромоном, потому что не желает — опускаться до их уровня, пускай его омежий род и низвергает его на сотое дно. Локи останавливается тогда, Локи останавливается вновь и вновь, выбирая уйти.       Но не убивать.       Не брать на себя ни божьи обязательства, ни права судьбы или судьи. Он просто уходит, он сбегает, он теряется и он все же знает — однажды этот день придет. Это точно случится и когда-нибудь ему придется ответить на каждый их удар собственным, девятикратной силы. Потому что иначе не будет? Он уходит, забирая с собой все то, что они сломали, и оставляя им право выбора, которым они по итогу так и не пользуются. Ничего не меняется. Мощь военного комплекса, что к югу о четвертого сектора, за окружной, увеличивается от года к году. И Лаувей жиреет собственной властью на всех бесконечных харчах того насилия, которое несёт в крепких, безжалостных руках.       Тюр ведь убивает Видара? Ничего не остается. Надежда на то, что что-то изменится, умирает среди его тела, оставляя ему лишь великую, вековую злобу, которую все прошлые годы он сдерживал во имя — мира, мира, мира. Во имя того, чтобы у них был единый шанс и сотни подобных на изменение. Во имя того, чтобы у них была возможность передумать, переосмыслить, что-то поменять.       И не умирать от его руки.       Но по итогу — ничего не остается. Локи отказывается выгораживать Тюра, Локи отказывается оправдывать его так же, как просто отказывается чувствовать. Ему тихо, тепло и пахнет слишком высокой концентрацией его феромона, а ещё он жив — вся та его жизнь принесёт им смерть. И иначе уже не получится. Он посадит их на стул, он свяжет их, скует их, а после швырнет в их надменные лица жестокой трусости все письма Фарбаути и всю информацию. Что, когда и в каком порядке, а ещё, к слову, Видар им был сводным братом, удивительная хуета, не так ли? Все его милосердие. Вся его доброта. Все то самое важное… Однажды этот день придет — Локи знал, что так будет, и Локи же до последнего верил, что все те шансы, которые он давал чужому крохотному, забитому где-то среди жарких потрохов миру, оправдаются. Их используют. Их увидят.       Они не смотрят. Они закрывают глаза. Они отводят глаза.       Его собственные — кровоточат, когда он бьет Лаувейя, спасая того самого Бальдра от него именно так, как не станет больше спасать от себя.       Ох, Тюр грустит, что Локи не берет трубку, когда он звонит? Ох, Бюлейст по нему соскучился? Малыш-Баль вряд ли вырастает слабоумным, но выбирает, выбирает, выбирает ровно так же, как и все они. Локи же продолжает смотреть на их закрытые глаза, не отворачиваясь даже тогда, когда они стреляют в него в упор. Стреляют, соглашаются с обвинением Лаувейя, соглашаются с названием жестокого убийцы.       Он может выдержать многое. Он может выдержать все. Но покушение на самое ценное — здесь не будет уже ни обсуждения, ни перемирия и ни даже задела на промедление. Локи дал им возможность проявиться храбрость.       Локи же убьет их за ту трусость, которой они пытались убить его самого.       Потому что он все ещё жив и именно сейчас это их упущение. Потому что он выжидает почти десяток минут, наплевав на всю погрешность подсчета, дожидается, когда чужое дыхание станет смирным, выжидает ещё немного. И, наконец, позволяет себе первое движение головой, но глаза открывает тут же — ощущение облегчения при виде обернувшегося на шорох Тора обозначается несущественным. Вначале война, после — все остальное? Мир альф таков и не Локи выбирает его, и Локи отказывается становиться с ним вровень, но то самое заявление, то самое обвинение, все те предательства… Они желают держать глаза закрытыми — он заставит их смотреть, и рыдать, и выть, и умирать. Они желают отвернуться — он свяжет их, он скует их, он вкрутит им металлические шунты поперек шеи и вынудит держать голову ровно.       Сейчас же лишь промаргивается, позволяя краткую ложь хриплым словом:       — Мы… — узнать окраину Плоешти и тот самый недострой с первого же мгновения удается с легкостью. Локи здесь уже был. Локи здесь и рыдал, и был отпизжен чужой надменностью. Просто омега? Пустой, бесхребетный и незначительный? Проблема всегда была в недопонимании — он был нужен им много больше, чем они были нужны ему, потому что не было никакой разницы в том, чтобы умирать в одиночестве или в окружении толпы. Он должен был умереть в любом случае. Но он же был нужен им. Так же, как Питеру нужна была протекция и средства. Так же, как Броку нужна была работа. Тору нужен был секс и ложь, Бальдру — идеальная семья, даже если то было давно сгнившей, мертвой иллюзией. Сигюну нужен был верный друг. А Тюру с Бюлейстом не нужно было ничего, но им нужна была мишень для жестокости. Какие проблемы с башкой были у Огуна, Локи было плевать. Но ошибка их всех была проста — стереотип, стигма, проигрышное недооценивание. Если он не бил в ответ, это априори значило, что он не может ударить достаточно сильно? Просто выбирает не бить, но ничего не меняется, а ещё меняется все — надежда умирает. И приоритеты сменяют собственные места, ранжируясь по вопросу необходимости. Они желают закрыть глаза?! Он заставит их смотреть. Он заставит их и никогда, никогда, никогда не получит удовольствия от их кровоточащих глаз, но точно будет знать самое важное — то было заслужено. Трусостью. Бесхребетностью. Ложью. И беспробудной, жестокой наглостью. Все то, что он отдавал им, видя, что они нуждаются в этом, будет изъято. Все те шансы, что были подарены, будут уничтожены. Нахуя они им, а? Они жаждут их, но не используют. Локи же не имеет больше так много времени, чтобы растрачивать его попусту. Локи же точно знает — он выживает и с этой собственной ошибкой они никогда уже не смогут сжиться. Эта их ошибка их же погубит. Сейчас? Оглядевшись и притворно выгладив тяжелой ладонью утомленное лицо, он бормочет: — Ох, ну, конечно, — Тор же явно не заслуживает подобной лжи, но, впрочем, Тор не заслуживает уже ничего вовсе. Внимание или время. Ресурсы или сострадания. Что он делает там, у поместья Лафейсонов? Точно становится частью той удачи, которая вытаскивает задницу Локи из пепелища — оценить по достоинству его вклад не получается. Пускай его самого оценить все же удается. Не сразу, конечно, не до того момента, в котором Тор тянется рукой к кнопке потолочного освещения и нажимает… Щелчок дразнит тело дрожью, напоминая острой мыслью — рычажок предохранителя опускается, прижатое к кудрявой макушке дуло истекает невидимой слюной голода. Вопрос о том, убил бы Лаувей Бальдра или нет, на самом деле не является вопросом, а все же Локи уже имеет при себе и ответ, и то, что всегда было при нем. Что-то вроде силы? Что-то вроде смертоносности. Зажмурившись притворно и лживо от тусклого света, зажегшегося над приборной панелью, Локи трет лицо ладонью вновь и прячет всю правду как можно глубже. Кому может доверять теперь, что Тор делает у поместья, где находится Брок, а, впрочем — шансы, шансы, шансы умирают под его ладонью так же, как вся надежда перед лицом чужого, обвиняющего молчания. Сморщив собственный рот, Локи поводит плечами, покачивает коленом. Везение или случайность. Его тело в порядке. Среди мышц нет и единого следа интоксикации феромоном Лаувейя. Среди сознания нет жестокой, яростной боли. Что насчет тупеющей у самого затылка? Бывало и хуже. Но будет — ещё. Опустив ладонь себе на ноги, он случайно натыкается на край собственного телефона, провалившегося меж бедер. В экран не смотрит. Не торопится. Повернувшись к Тору вновь, говорит: — У тебя есть… — договорить не получается. У Тора больной, но жесткий и суровый взгляд. Четкая, прямая линия поджатых губ. Покрасневшие глаза. Ему будет плевать, плевать, плевать — что он делает у поместья? Питер ошибается и он все же причастен — Питер не ошибается никогда. Только за собственные косяки, что являются неуважением в самой собственной сути и почти до ошибок дотягивают, никогда не извиняется с надменностью, подобной Огуну. Тот ведь не говорит, что Тор не идиот, верно? Тор тянется к пространству между сиденьями и подхватывает незамеченную Локи бутылку с водой, тут же протягивая ее ему. Локи говорит: — Спасибо.       Потому что есть правила выживания. Это покладистость. Это этикет. Это отказ от любой провокации любого альфы.       Сейчас они, правда, уже совершенно не работают, а ему тепло, ему тихо и вокруг него пахнет его собственным феромоном в слишком большой концентрации. Потянувшись к чужой руке, Локи перехватывает бутылку за крышечку, отказываясь прикасаться к Тору хоть немного. Отказываясь вести с ним любые дела. Отказываясь вести с ним любой диалог. Острое переживание агонии чувств не умирает среди его груди, но замыкается подобно всем тем розеткам в зале поместья. Фарбаути наставляет его бежать — Локи отказывается. Фарбаути наставляет его не чувствовать — Локи вряд ли желает прийти к подобному состоянию, пускай и старается придерживаться этого правила, но приходит все равно.       Только план. Только четкая последовательность действий. Она пробуждает его сама, вытребовая не мести, но возмездия. Все они и каждый из них… Локи верит, что будет иначе, из года в год не теряя знания — однажды придет великий день и чужие широко открытые глаза истекут всей телесной кровью. И он будет рядом.       И он же точно не будет иметь с Тором дел, но, впрочем, ещё может его использовать. Ту власть, что альфа имеет. То его всеобъемлющее, громадное эго. После Тор, конечно же, умрет подобно всем остальным, потому что граница уже пересечена, потому что милосердие задыхается среди углекислого газа благодаря мертвой надежде, не воспроизводящей для него кислорода. Скрутив пластмассовой бутылке голову, он тянет горлышко к губам и в несколько больших, широких глотков ополовинивает ее, не спрашивая ни разрешения, ни чужой нужды. Хочет ли Тор пить, но, впрочем — что он делает там, а? Это не может быть ошибкой. Это не может быть ложью. Перехватив свободной рукой телефон удобнее, Локи снимает с экрана блокировку, вдавливая хлипкую кнопку до упора. Бросает лишь взгляд — через пару часов начнётся суббота.       Сейчас — все ещё пятница.       И время не предлагает ни ошибки, ни альтернативы.       Его выкрадывают. Его довозят до поместья. Он просыпается. Никто не обладает такой скоростью, чтобы среагировать секунда в секунду ситуации необходимости, в то время как о Броке и его верности судить не приходится — будучи в своем уме, Брок никогда не стал бы тратить времени на то, чтобы вызвонить именно Тора. Среди всех групп быстрого реагирования, что были у Regeneratio. Среди всей мутации Защитника, что была у Брока тоже.       Что Тор делает там, а? У самых кованных ворот поместья Лафейсонов. Локи звонит ему, потому что душевная слабость среди мира альф, выстроенного для альф, является программной ошибкой сознания. Локи звонит ему, очень веря, что Тор возьмет трубку, но совершенно не высчитывая именно этого со стопроцентной вероятностью. А Тор — приезжает. Тор прибегает, приходит. Тор забирает его, Тор привозит его в Плоешти… Бесконечная ложь его сурового, со следами слез лица. Бесконечная ложь его жестокого сердца чудовища. Локи оставляет ему те же шансы, что и другим, но Тор — отказывается.       Значит с него будет спрошено тоже.       Значит с него будет вытребовано, изъято и конфисковано.       За все те дорогие шансы, которыми столь многие омеги не обладают и которые для них для всех, что альф, что бет, что крайних ублюдков, с жизнями которых Локи носится будто с чем-то действительно ценным — для них для всех эти шансы бесполезны и незначительны.       Потянувшись в сторону двери, Локи открывает ее, распахивает пошире. Ледяной февральский воздух тут же врывается в теплый, пригревшийся салон автомобиля, но не имеет веса — Локи здесь уже был. Локи здесь уже и рыдал, и желал подохнуть, и так и не получил то должное, что заслуживал. Что-то вроде смерти? Он открывает дверь, прислушиваясь к ощущениям тела и выискивая все болевые, пораженные точки, но перемкнувшее сознание больше не сбоит, оставляя ему пустоту вместо всех уродливых желаний. Подчинение или согласие. Смирение, смирение, смирение — любому терпению приходит конец и с этим ещё вряд ли можно сделать хоть что-нибудь, а, впрочем.       Локи не собирается делать ничего.       Локи собирается прийти за всеми и каждым.       Кто-то умрет? Он вытаскивает ноги наружу, не поднимаясь с сиденья, и наливает на ладонь воды, утирая щеки, отмывая их от собственной крови, а ещё вымывая пальцами лоб. Кровавая корка, что стягивала кожу только что, расползается алыми разводами поверх его пальцев. Лицо жалит искрами холода, сквозь всю влагу. Существенность боли, или существенность мира, или существенность милосердия — он спросит с Тора ничуть не меньше, чем с других, потому что злой век страха рушится и рождается злой век ответа. Они желают держать глаза закрытыми и отворачиваться? Он заставит их смотреть. Он свяжет их, скует их и швырнет им в лица письма Фарбаути, но прежде все же отзвонится Огуну.       Бальдр получит сполна за всю собственную трусость и так, но тронуть его никто больше не посмеет.       Убедившись, что большая часть крови смыта, он набирает в рот остатки воды, выполаскивает весь остаточный привкус блевоты, а после сплевывает в мерзлую землю, у истоков недостроя. Феромоном вулканической взвеси смердит так, что не остается ни единого вопроса, отчего он просыпается не внутри здания и не с взволнованным Питером подле собственной койки. Все остальные вопросы просто не имеют ценности. Или важности. Или все же стоимости? Локи задаст их всем, Локи задаст их каждому, Локи вытребует и изымет то, что было дано его же рукой того мира, который был разрушен уже всеми, кому было не лень. Сейчас же лишь разворачивается, забирает ноги назад и в салон и закрывает дверь.       Секунды не проходит, как звучит:       — Как давно ты знаешь? — твердое слово, жесткое слово, стальное слово. Не приказ, но требование, на которое Тор вряд ли имеет право теперь. После того, как оказывается монстром, или после того, как приезжает минута в минуту со звонком Локи — ему нечего делать там, у поместья Лафейсонов. Ему не за чем быть там. Питер же говорит, что он не причастен, ещё с половину месяца назад. Прямо здесь и прямо сейчас Локи лишь закручивает крышку на горлышке опустевшей бутылке. Только после поворачивает голову, поднимая и глаза, и подбородок. Не дразнить альф, не вступать в конфронтацию с альфами, соглашаться на них и на их власть. Бесконечное количество тех самых непреложных истин выживания, которые он блюдет снова, и снова, и снова — все разрушается. Тор же смотрит в упор, напряженно сжимает ладонь в кулак. Ударит, изобьет, изнасилует, убьет? Локи отвечает ему собственным спокойным взглядом и кратко, непонимающе вскидывает бровь. Тор выдает контекст: — Мутационная триада.       Чего-то ещё, о чем он мог бы знать и о чем Тор мог бы не догадываться, не существует. Только это. Только данный камень преткновения. Инклюзивная информация, покрытый налетом тайны государственный проект, оборонный проект, проект войны и жестокости. Его порождают не они, но именно они берут его в оборот, и мыслить о том, как много подобных военных комплексов находится в других странах, совершенно не хочется. Локи не думает раньше. Локи не думает сейчас.       Смешок сдерживает лишь из паршивого, подранного уважения к хрупкости чужих переживаний. Ровно так же сдерживает и смех. Кем является та мразь, что рассказывает Тору о происходящем? Его именуют Броком. Локи же — мысленно вновь и вновь именует его инструментом. Качнув головой, бросает краткое:       — Брок опять распизделся… — со скрипом пластика сбрасывает пустую бутылку назад в подстаканник между сиденьями. Она покачивается и бьется о стенки, дрожит, но взгляда Тор не переводит. Не смеётся. Ничего не чувствует? Просто лжет, Локи же сдерживает, сдерживает, сдерживает весь подрагивающий изнутри озлобленный хохот: чужой мирок, вероятно, знатно разъебывается от всего этого дерьма. А все же лишь приобретает новую привилегию. Тор ведь Защитник! Тор ведь лучшее блядское оружие против Атакующего! Он не выглядит ни гордым, ни горделивым, и смотрит так же в упор, как Тюр отстреливает Видара хер пойми сколько времени назад. Проходит час или два, но, впрочем, меньше, Локи же ответного вопроса так и не задаёт — если Брок ещё способен пиздеть, значит он жив. Все ещё предан или предал уже? Он должен был быть прямо там, он должен был сидеть в своем ебучем патруле и он должен был предотвратить все то, что случилось после, но по факту не сделал ничего стоящего. Локи бы и злился на него, но Брок остался как будто единственным, на кого злиться все ещё было чрезвычайно сложно. Здесь и сейчас, среди Плоешти, среди так и оставшегося во рту привкуса тошноты, пускай и без ощущения побелки и плесени в мышцах, среди всего произошедшего и того, что должно было случится совсем вскоре — именно его Локи мог разве что поблагодарить. За упущение, что вырезало ему его широко открытые глаза, оставив кровоточащие, пустые лунки. За снятую с лжи кожу, за оголенные факты, за мертвую надежду. Брок ведь был инструментом? От него можно было не ждать послушания, но все, что он делал, было корректным даже в подобных обстоятельствах истины — ничего, ничего, ничего никогда уже не изменится. И никто больше его милосердия не заслуживает. Потянувшись рукавом к лицу, Локи стирает какие-то остатки влаги. Говорит между делом: — Фарбаути оставил мне письма, в которых рассказал обо всем, что успел узнать о делах Лаувейя. Но я… — спокойная, пустая интонация не спотыкается, а все же перебирает всю историю фактов, утыкаясь невидимым пальцем лишь в те, что являются самыми важными. Быть может, Тору и хочется задержать здесь, среди этого разговора подольше, но у Локи есть дела, у Локи есть план и Локи уже ожидает то самое возмездие, что он принесёт другим. Собирается ведь? Желает всем собственным все ещё бьющимся сердцем. Сократив весь объем лишних сейчас переживаний, сократив всю историю до минимума, он добавляет сухо и лаконично: — После той ночи, после того, что сделали Тюр с Бюлейстом, когда мне было двенадцать, я пытался умереть. Но Тюр нашел меня. И я чуть не убил его феромоном. Где-то там начал догадываться, что со мной что-то не так.       Все эта правда ничего не стоит. Тор же не является тем, кто достоин ответов, но Локи позволяет себе отдать их, бесплатные, бесполезные. Не к рассвету, но к завтрашнему закату все будут мертвы. Они лишатся всего. Они будут рыдать над останками собственных миров. Какая-то вшивая правда? Тору надо — так пусть подавится. Локи больше не жалко. И совершенно точно не интересно, но он выкраивает ещё три минуты времени на этого нелепого, зареванного идиота.       Не двинув ни единой конечностью, не изменившись в лице и точно себе не изменяя, Тор говорит:       — И как давно ты знаешь о том, что я Защитник? — скорее уж спрашивает, Локи же опускает руки, тут же поднимая их назад и прочесывая пряди волос. Ему нужна резинка, а лучше бы в душ. Ему нужно выпить ещё воды. Ему нужно будет успеть выспаться, но заснуть получится теперь уже вряд ли. Никогда, никогда, никогда? До момента, пока все не загорится. Пока чужие глаза не обретут те самые кровавые слезы, что сунут ублюдков в самый центр той шкуры, которую Локи носит из года в год и из века в век. В этой шкуре они не выживут точно, они будут рыдать, выть и стесывать ногти о стены и пол, он же не получит удовольствия, только — то будет заслужено. За жестокость. За трусость. За бесхребетность.       За тот вопрос, что Тор задаёт? Локи не имеет ни малейшего понятия, для чего ему это нужно, но соглашается ответить среди всех тех трех минут, из которых уже остается две. Ведь время иллюзия. Ведь переживание незначительно. Людей определяют действия — каждый закрывает глаза и каждый отворачивается, когда Лаувей называет его убийцей. Но Бюлейст продолжает смотреть в упор. От него пышет жаром ненависти. От него пышет агонией.       Чего будет в реальности стоить вся его несуществующая, пустая боль против того, что приходится пережить Локи? Сравнение не является валидным. В сравнении оказывается отказано. Кто большая жертва, кто натерпелся сильнее или кто умеет лучше терпеть. То будет заслужено — он сделает это единожды. Он сделает и никто больше не посмеет тронуть его, никто не решится преодолеть границу хлесткого кнута, раз уж все пряники оказываются сожраны бессовестно и без благодарности.       За что-то великое? Он есть омега и он заслуживает уважения ничуть не меньше, чем все остальные. Он есть омега и его жизнь важна, его чувства важны, его цели и его желания важны. Он есть омега, но омега никогда не сможет победить альфу — уже побеждали. Побеждают сейчас. И будут побеждать ещё. Их несогласие выбирать путь насилия принимают за слабость, вовсе не догадываясь, чем обернётся весь мир в тот миг, когда они согласятся. Когда они ответят. Когда они придут и когда призовут к ответу сами.       Ровно так же, как Тор призывает его уже, но что бы ему ни требовалось, оно не имеет для Локи ценности. Пустое, или чудовищное, или обыденно монструозное… Хрупкое альфье эго задето? Маленькое, беззащитное и пушистое альфье эго замерзло и проголодалось? Если Локи не поднимает ноги, чтобы размазать его подошвой по полу, это не значит, что он не может ее поднять. Это не значит ничего вовсе.       Но альфам нравится мыслить, что это — значит всё.       Чуть скривившись от ощущения шишки на затылке, что оказывается под его пальцами на новом движении рук по голове, Локи возвращает к Тору собственный взгляд. Пожимает плечами, говоря:       — У меня были предположения, но… После того благотворительного вечера, с Хэллом, в конце января, — факты, четкие даты и информация. Тор жаждет ее — Тор ее получает. Локи же прятать больше и нечего. Он гол, бос и лишен любой возможной надежды… Мутационная триада? Да пожалуйста! Но, к счастью, Тору явно уже рассказали все за него, потому что все три минуты обращаются двумя, а те две принимают лицо единой. У Локи нет больше времени на него. У Локи нет для него ничего больше, как, впрочем, нет и благодарности. За спасение или все же за то, что Тор ничуть не случайно оказывается в нужное время в нужном месте. Поведя плечом, Локи добавляет: — Ты спросил на подавителях ли я, и я понял, что ты чувствуешь… Защитники всегда чувствуют феромон Атакующих, потому что существуют, чтобы их убивать, — понятность, прозрачность, мораль. У Тора в глазах не вздрагивает ни чувство, ни любое возможное желание объясниться. Отбелить себя или все же оправдать. Отдать ровно столько же правды? Локи уже не нуждается, как, впрочем, и вряд ли нуждался раньше, но то самое Regeneratio предлагает единые адекватные правила жизни: понятность, прозрачность, мораль. И поэтому он завершает тем словом, о котором вопроса никто не задаёт. Он говорит: — Той ночью я ездил сюда, к Питеру, чтобы убедиться, что ты не связан с Лаувейем. Не на прием к врачу за новыми подавителями.       Потому что вот он, весь великий-великий мир — любое подозрение белой, окровавленной нитью ведет к Лаувейю.       Но больше так не будет. Теперь уже все изменится точно.       Тор не двигается. Только смотрит ему прямо в глаза, не выпуская его взгляда из той собственной хватки, в которой стискивает его в какой-то момент. Вряд ли пытается напугать. Вряд ли пытается угрожать. Смотрит, вцепляется, не отпускает. А после его рот приоткрывается и он говорит:       — Ты не знал, когда заключал брачный контракт. Ты не знал и ты все равно сделал это, — что он имеет в виду и для чего все это спрашивает. Кто он такой и что он за человек? Внутри Локи не находится места на то, чтобы ненавидеть себя за тот номер, который он набирает вместо любого чужого, но та ненависть ещё придет, та ненависть ещё настигнет его — чуть позже. Сейчас же у него есть дела. У него есть план. И все то время, которое он дарит Тору безвозмездно последней милостыней, истекает полностью. Но Тор все равно успевает сказать: — Ты мог убить меня, если бы я не был гребанным Защитником.       Прежде чем Локи тянется к ручке двери. Прежде чем выходит из машины. Прежде чем доходит до недостроя и оказывается внутри. Если Брок жив, если Тор уже все знает, значит они должны были успеть вытащить Бальдра — всё, кроме этого, является незначительным. Если Брок жив, если Тор уже все знает… Вытаскивает ли Тюра с Бюлейстом? Локи видится то ли морок, то ли реальность, в которой он требует — не отдавать, не отдавать, не отдавать их обоих смерти.       Но все же оставить. Ему на съедение.       Прежде он тянется к ручке двери — Тор не повышает голоса, но рычит осколками злости. Бедное, бедное, бедное альфье эго не выдерживает? Бедное, бедное, бедное альфье эго замерзло и проголодалось? Его мирок, вероятно, разваливается нахуй, но Локи не чувствует ничего и сострадания не чувствует в частности. Ни испуга, ни боли, ни страдания. Ни ужаса, ни злобы, ни смирения. Его рот приоткрывается в удивлении, выдавая негромкое:       — Оу… — и оно не является ни словом, ни полноценным ответом. Удивление ширится, ширится, ширится, Тор же вряд ли верит в собственное суждение, а все равно себе его позволяет — потому что Локи является жестоким, безжалостным чудовищем? Он не несёт ответственности за то, кем рождается, забирая себе всю ту, что является его жизнью. Ему ведь уже двадцать пять и при всех трупах, что могли бы быть на его руках, там нет ни единого. Он сидит на подавителях. Он держит феромон в узде. И в каждом моменте из тех, где на него нападают, выбирает отбиваться руками, не отбиваться вовсе, просто умереть, а все же — не убивать. Качнув головой, он прикрывает рот, кратко усмехается без любой попытки себя удержать. Как сильно Тор зол, как много проблем это может Локи принести… Локи прикрывает глаза и смеётся ему в ответ, негромкими легким шорохом глубинного скепсиса. Его ненавидят, его бояться и ему желают смерти — пожалуй, приходит время дать повод. Фарбаути, конечно, уже мертв, но чужие глаза все ещё закрыты и значит Локи может открыть их насильно. Ведь никакая ненависть не может быть беспочвенна и пуста? Вдохнув поглубже, только бы унять весь тихий, клокочущий изнутри смех, он открывает глаза вновь и смотрит на Тора с почти ощутимым в зрачке, но не в груди сочувствием. Сейчас Локи ответит. Сейчас Тор не поверит. Все равно — все умрут. Не с рассветом, конечно, но к вечеру завтрашнего дня все будет кончено. Прямо здесь и прямо сейчас Локи говорит: — Я бы никогда не посмел применить на тебе феромон. Или причинить тебе реальный вред. Или поставить твою жизнь под угрозу. Тор.       Но самого важного так и не произносит. Оно повисает в воздухе все равно. Тор лишь поджимает губы до побеления. Ударит? У Локи заканчивается то время, что он может отдать ему милостыней, и он оборачивается прочь, трогая живыми, крепкими пальцами ручку двери. Она открывается. Она выпускает его из машины. И дверь закрывается без хлопка, не предпринимая и единой попытки перебить отзвука того выстрела, что раздается изнутри салона.       Того выстрела, который происходит в упор.       «И в этом разница между нами.» ~~~       Беты становятся первыми и следом за бетами то ли злой рок, то ли злые боги краткого века жизни порождают альфу, выдавая ему привилегию владения тем омегой, что происходит из его слезы. Беспомощный. Жалкий. Раболепный и привязанный на сотни тысяч будущих лет. Все ради альфы! Всю любовь, и всю жизнь, и все, что есть — ради альфы можно продать, и отдать, и сломать! Патрик выносит обвинение в трусости и слабости, глядя ему прямо в глаза и при том являясь одним из тех, кто боится слишком сильно, чтобы позволить себе разглядеть.       Если ответное нападение не случается, это отнюдь не значит, что не могут напасть в ответ.       С той же яростью? С тем же бешенством? С той самой, исключительной и вырывающей горячие, дымящие потроха жестокостью? Локи преодолевает весь путь до недостроя меньше чем за половину минуты и уже у подъездной двери слышит, как хлопает дверь водительская. Но ему вслед никто не кричит и не ругается. Не пытается выматерить его, призвать его к ответу и потребовать забрать все произнесённые слова назад вместе с невидимой пулей. Почему так и не уезжает — Локи не думает. Не оборачивается. И страха не чувствует, не чувствуя ничего, кроме перемкнувшего, устремленного в единую точку цели сознания.       Не к рассвету, но точно к закату — все умрут и все будет решено. Среди воздуха с хлопком вздрогнет занесенный хлыст. Широко распахнутые глаза истекут реками крови.       Тор следует за ним, так и не нагоняя. Тор следует за ним, ничего больше не говоря. Пусть так — раз он остается, использовать его будет проще. Не просить помощи, но потребовать и, конечно, за плату, которая всегда была Тору так сильно необходима. Выглаженное эго, удовлетворенное эго, сытое и согретое эго. Все тот же слишком знакомый путь по коридору подъезда Локи преодолевает за пару десятков секунд, настигая нужную дверь без единого стука. Он опускает ладонь на ручку, он переступает порог. И Питер, что сидит за рабочим столом, становится первым, кто попадается ему на глаза.       Оборачивается без улыбки. Оглядывает его — с пристальным, напряженным вниманием. Говорит, не предлагая ни приветствия, ни вопроса:       — Лавеуйя забрали в ожоговое, в реанимацию. Дополнительной информации пока нет, — а Локи ведь и не спрашивает, но Питер все так же является альфой, пускай давно уже им не пахнет. Спасается благодаря ошибке чужого голода до власти? В этот раз спастись ему не удастся, потому что Локи не спустит его собственной ошибке власти ему с рук. Питер знает, где Лаувей сейчас. Питер же существует для того, чтобы предупреждать любую его угрозу, но — где находится в тот момент, когда автомобиль без номеров, что Тюра, что Бюлейста, оказывается среди частного сектора его дома, его жизни, его безопасности? Питер жрет, или спит, или дрочит, или просто желает видеть, как над Локи вершат возмездие? Перебросив взгляд в сторону поднявшего голову Гарольда, Локи замечает новую подушку, что валяется под ним на полу, а ещё видит узнавание к его глазах.       Подле Гарольда на корточках сидит Брок.       Почесывает его по спине, теперь уже не глядя, проходится ладонью вдоль шерсти и ей же вопреки. Его взгляд обращается к Локи, вероятно, ещё когда тот только нажимает дверную ручку, но вопрос не умирает: тот самый Брок, что должен находиться в патруле… Где он находится? Что отвлекает его? За сколько он продаётся? Альфья солидарность на самом деле даже более широка, чем весь тот купол под которым Локи живет, и об этом не стоит забывать никогда.       Локи не забывает. Локи просто позволяет себе — доверие. И проходит внутрь серых стен да заклеенного черной пленкой окна, освобождая дорогу тому Тору, что следует за ним. Брок, конечно же, перекидывает собственный взгляд к нему. Брок, конечно же, кивает.       А Локи просто отворачивается, но отнюдь не потому что на этот цирк нет ни единой возможности смотреть. Он его просто уже видел. Пару десятков, пару сотен тысяч раз одно и то же было перед его глазами, пока он сам, глупыш, все мыслил какой-то надеждой. И хорошо даже вышло, что Брок проебался, вышло просто охренительно — вся надежда на мир теперь была мертва.       — Что с Бальдром? — остановившись у края одного из двух металлических столов, Локи поворачивает голову влево. Сквозь проем открытой двери и сквозь весь тусклый, слабый свет стоящей на полу небольшой лампы он видит низкую, точно вытащенную с помойки койку с тонким матрасом. На ней лежит Баль. На ней же, подле его головы, сидит Фандрал, держа в поднятой руке пакет капельницы. И беты не касается, но смотрит на него со сложным выражением страдания на лице.       Значит и ему рассказали… Было бы странно, если бы не, а ещё было бы точно смешно, если бы Локи почувствовать что-то прямо сейчас. Все эта ничуть не великая полюбовная история, все это сопротивление альфы напротив вечной фигуры Тима — Бальдр применил на нем феромон по незнанию, привлёк его, влюбил его и вот итог.       Баль всегда был и являлся тем, кто мог получить от альф все, чего желал, и был согласен платить за то непомерную цену.       — Живой, но… — развернувшись в кресле в его сторону, Питер не поднимается и пытается с тщательностью скрыть собственное волнение. Настрой Локи, что уже слышится в его словах, в его интонации, в его движениях — Питеру не нравится это. Оно волнует его. Оно вынуждает его взгляд сбежать на жалкий миг к респиратору, что лежит на краю его рабочего стола. Локи же перебивает: не его внимание, не его хребет.       Только слово. Жестким, четким, собственным:       — Достаточно, — степень поражения феромоном, о которой ему хочет сообщить Питер. Синяки, ушибы или любые другие следы, что были нанесены кем-то ещё до сегодняшнего вечера. Локи не желает знать, не желает спрашивать, не желает слышать ответа. Вместо любого ожидания, поворачивает голову к Броку, сразу же протягивая ладонь. Говорит: — Брок, дай телефон.       И Тор широкой, темной тенью заступает на периферию его зрения, справа. Становится подле рабочего стола Питера. Не вздыхает. Не издает ни единого звука. Лишь наблюдает? Завтра к вечеру, к заходу солнца, все будет кончено. Все умрут. Никто не выживет. Но прямо сейчас Локи не дергается и даже не вздрагивает. Напряжение возводится в абсолют не лучше всей той устремленности, что является трупным смрадом мертвой надежды. Она гниет, и гниет, и гниет среди его тела — Брок медленно поднимается на ноги. Достает из кармана форменных брюк телефон, спрашивая вначале:       — Что происходит? — и точно имея в виду совершенно иное. Что происходит именно с Локи? Локи в порядке? Как Локи себя чувствует? Он просто покачивает рукой, без выражения глядя на Брока и не собираясь использовать собственный телефон даже в присутствии факта — осталось лишь несколько часов, осталось меньше суток и все будет кончено. Придется ли ему бояться ещё чего-то в будущем или нет, прямо сейчас он не станет отправлять Тюру послание со своего номера. Но отпишется кратко и чётко: завтра, полдень, в Epoque Hotel и под руку с Бюлейстом. Они придут туда и Брок придет туда тоже. Заявится Сигюн, которого Локи пригласит позже. Приедет Бальдр, даже если будет при смерти. Обозвать EpoqueHotel полноценной нейтральной территорией, конечно, не получится, но если придется делать ремонт, чтобы убрать следы чужой крови, с Тони ему будет не столь сложно договориться.       Тони его поймёт. Тони закроет глаза и отвернется во имя всей любви к собственной трусости.       Потянувшись вперёд следом за первым же шагом Брока, Питер поднимает руку, говоря:       — Нет, подожди, Бальдр… — его пальцы подрагивают. Он на самом деле очень нервный и очень пугливый. С чего бы это? Так уж сильно боится, что какой-то сраный омега навредит ему, альфе?! Питер прокалывается уже и будет казнен чуть позже. Над скидкой ему Локи мыслить не станет так же, как не станет ее с кем-либо обсуждать. И из руки подступившего Брока телефон выдирает рывком, тут же рявкая без попытки сдержаться:       — Я сказал! Достаточно! — его пальцы сжимаются на металлических краях чужого телефона до боли, пока ни единый мертвый бог не видит — он не хотел, он желал и жаждал. А Питер проебался! И его ошибка почти стоила Локи всего. И его ошибка почти стоила Локи Бальдра, почти стоила ему его иллюзорной свободы, отсутствия метки на затылке, отсутствия принадлежности Видару и в конце концов той самой жизни, которой у Локи никогда и не было. Обернувшись остервенело в сторону уже вжавшегося в кресло Питера, он повышает голос до крика за единое мгновение и выплевывает: — Где ты был, а? Где ты был, Питер?! — прямо перед ним, лишь шагах в четырех, быть может, в пяти, Питер покрывается неистовой дрожью ужаса и, наконец, затыкается со всем своим бесконечным желанием рассказать ему великую тайну — с Бальдром опять что-то случилось. Что-то невероятное, что-то жуткое, что-то чрезвычайно страшное… Локи не нуждается в этом, Локи не нуждается ни в чем вовсе и уж точно не желает знать о любых возможных увечьях. Укусы или метки? Синяки? Выломанные и только заживающие кости? Лаувей не мог и не успел сделать с ним нечто подобное, Лаувей даже не выстрелил в него, но Питер звучал с напряженным скачком интонации столь сильно желая передать ему… Важное-важное знание? Он вжимается в кресло, хватаясь тонкими, худощавыми пальцами за подлокотники, но кресло отказывает ему, не сдвигаясь назад ни на миллиметр — потому что оно согласно. Потому что Локи прав сейчас так же, как был прав всегда. Омерзительные, жестокие, наделенные привилегиями власти и не наделенные человечностью. Первым же, что Тор спрашивает у него, когда Локи приходит в себя, становится самый ценный вопрос: как Локи смел подступить к нему так близко, если был угрозой, а?! Как Локи смел рыпнуться?! Напротив этого вопроса жизнь Локи и его состояние не имело значимости. Вероятно, оттого, что о нем успели позаботиться, но — Тор не предпринял ни единой попытки узнать… Что он делал там, но, впрочем, нахуя он вообще явился? Среди ещё не успевшего загореться зала поместья Локи почти грезил, что ему будет плевать и он останется жив, не собираясь ни на миг оборачиваться в сторону ноющего среди груди переживания — сейчас его мечты сбылись, но отнюдь не так, как планировалось. Его желания осуществились. А Тору действительно было плевать на всё, что не являлось им. И Питеру было плевать тоже. Но — существовала разница. Вскинув руку, так и держащую телефон Брока, он указывает на Питера пальцем, дергается туловищем вперёд, еле удерживая себя от резкого, взбешенного шага. Не заорать вновь не получается совершенно: — Ты должен был следить, чтобы этого не случилось. Я обеспечил тебя всем, чтобы ты следил, но ты…!       Не то чтобы Локи пытается. Сдержаться. Блюсти чужой покой. Или стараться не разбудить Бальдра собственным ором. Встречаться с ним сейчас, говорить с ним, отвечать на его вопросы или задавать собственные — завтра поговорят. Когда Локи предложит ему на подпись запрет на приближение. Когда Локи швырнет ему прямо в лицо все пять писем, оставленных ему Фарбаути. Но даже тогда — ничего не изменится. Ничто не возродится. Ничто не начнёт существовать вновь, потому что блядский Бальдр, потому что Сигюн или Тюр, сраный Бюлейст, гребанный Тор, а ещё, конечно же, Брок… Огун или Тони? Все же Питер?! Он выдает им шансы, он выдаем им протекцию, он выдает им заботу, он выдает им свободу, он выдает им — сотни тысяч вещей, но даже после всего этого не заслуживает ни уважения, ни равенства.       За всю собственную слабость. За то убийство, которого не совершал. И, конечно же, за все чужое отсутствие морали.       После всех слов лжи, которыми они заверяют его в безопасности или преданности, в великой любви или в великом уважении, им оказывается настолько охренительно плевать на него, что хочется уже просто расхохотаться. Но Брок перебивает его раньше, говоря:       — Локи. Успокойся, — по имени. С четким акцентом твердости. С выхолощенным звуком приказа. Он точно бьет его по лицу этими словами, только сам же отступает на два жестких шага назад. Только сам же становится — так, чтобы Питер был под боком и за его спиной. Где Брок находится и почему не предотвращает кражу. Откуда в итоге приезжает и приходится ли Тору его вызванивать. Локи перекидывает к нему собственное внимание широким оскалом пасти — в ответ на его открытые омежьи клычки Брок не показывает собственные. В ответ на все его шумное, раздразненное дыхание Брок не откликается агрессией. И говорит: — Вероятность недосмотра присутствует всегда и не мне тебе об этом рассказывать. Питер не виноват.       Это его гребанное спокойствие — против всей взметнувшейся злобы Локи оно выглядит насмешкой. Только гляньте, а! Этот альфа силён. Этот альфа ничего не боится. Локи бы снял с него шкуру живьем и надел бы ему омежью, а после закрепил бы металлическими скобами степлера и залил бы самым дорогим и качественным клеем, чтобы вся эта ебанина держалась до конца его жизни. Локи желал бы видеть и желает уже — как ублюдок оказывается среди территорий омежьего выживания, теряя всю собственную поганую смелость. Сейчас лишь скалится шире, до боли в пересохших уголках губ, и почти улюлюкает, выплевывая:       — Ох, он не виноват? А что насчет тебя, мудила? — его рука рывком сменяет собственную цель, указательный палец подрагивает от всего бешенства собственного напряжения. Брок, конечно же, глаз не отводит и не отворачивается, только это больше не делает ему чести, даже среди всего мира тех, кто делает именно это. Они закрывают глаза, позволяя себе ложь о том, что омеги им ровня. Они отворачиваются, презрительно кривя губы, думая, что никто не видит. Почему?! Почему, почему, почему — потому что они не больше, не меньше, чем обыкновенные ублюдки. С привилегиями и без морали. С доверием злу и без способности любить или уважать. Он требует не столь много, а за все, что требует, всегда платит, но с каждым годом количество тех долгом, что на него навешивают, все равно растет. Снова, и снова, и снова. И вот оно пробивает пределы. И Локи рявкает, не собираясь расшаркиваться: — Где теперь весь твой гонор, а? Где все твое самомнение?! — Брок поджимает губы и явно злится. Стискивает зубы, поигрывая желваками. Кинется, а? Пускай кинется. Пускай дерётся с ним. Локи сдерживаться не станет и будет хохотать, пока не сдохнет от этого жестокого, яростного хохота — он обнажит всю ту правду, что пыталась оставаться в тени столь долго. Он обнажит. И он покажет миру их реальные лица. Сейчас же Локи лишь делает резкий шаг в сторону недвижимой крепкой фигуры Брока и всего обосравшегося, дышащего на грани панической атаки Патрика, что прячется за его спиной. Пространство огревает его крик: — Ты такой же бесполезный кретин, как и все они. Я доверил тебе всё. Я доверил тебе, гребанный ты кусок дерьма, всё, что у меня было!       И вот это — правда. Именно это — истина. Брок проебывается ничуть не меньше, чем Питер. Брок всирает все те приказы, в лицо которым лжет о благоговении. Ещё медленно вдыхает и прикрывает глаза, потому что он согласен, потому что знает это и сам, только Локи уже плевать.       Надежда мертва.       А со спины и откуда-то сбоку одновременно звучит единое:       — Локи… — напряженное и растерянное. Теми самыми руками, что дарили цветы, он будет сжигать города… Он уже делает это. Он делает это, вероятно, ещё до того, как Локи успевает разве что допустить подобную мысль. Он делает, он выглаживает собственное эго по шерстке, а сейчас говорит и то его слово почти просит не разрушать, не понимая — все разрушено уже. Все мертво. И надежда мертва. И тот рассвет, что обещает злой век жестокости, скоро наступит. Но к закату все будут мертвы. С ядовитым, хрипящим смешком Локи оборачивается к Тору и рявкает:       — Не смей! — его грудь тяжело, душно вздымается и воздуха не хватает так же, как слишком привычного ощущения дрожи его феромона, но отвлечься от всей злобы не получается. Его закручивает в водоворот ярости с той же легкостью, с которой все эти ублюдки вытаскивают чеку из каждой новой гранаты. Рука же сдергивается вниз. И зубы скрипят. Тор смотрит ему прямо в глаза, ничуть не зло поджимая губы, пока в его прорыдавшихся, сопливых глазенках царит то ли скорбь, то ли боль, но это не имеет значения. Дёрнувшись к нему, сделав единый шаг, Локи рычит почти что ему в лицо: — Ну уж нет, только не ты. Не смей даже заикаться, блять, ты…       И даже сейчас — он пострадавшая сторона. Он последствие их халатности. Он последствие всех их невыполненных обещаний и клятв. Но договорить ему никто не позволяет. Они не желают знать о собственной вине, они не желают, чтобы какой-то презренный омега срывался на них, ведь они альфы! Высшее звено, привилегированные болванчики, самые умные, самые сильные, засевшие выше других. Тор перебивает его с лаконичной, спокойной твердостью:       — Баль жив и будет в порядке. И ты будешь в порядке тоже, — на самом деле он бьет со спины. На самом деле это манипуляция. На самом деле никто нахуй не умеет работать с жертвами, что насилия, что чрезвычайных ситуаций, но даже сейчас в их глазах — Локи не является ею. Жертвой или пострадавшим. Тем, кто все ещё слышит среди собственных мыслей отзвук выстрела, убившего Видара. Тем, кто все ещё видит, как полюбовно и нежно металлическое дуло выглаживает Бальдра вдоль виска. Тор нападает со спины, используя тот самый язык фактов, в котором он мастак — Локи бы вырвал его, но у него есть дела, что много важнее. Локи оставил бы ему молчание. Локи бы не оставил ему ничего.       И, впрочем — не оставит чуть позже. Сейчас лишь кричит:       — В порядке? Так же, как ты, а?! Так же, как вы все?! Сраные, блядские обмудки… Стоишь здесь и говоришь мне прямо в глаза, что все будет в порядке, а? — его голос подрагивает против всего молчания, что феромона, что Тора. Тот смотрит ему прямо в глаза, равняется, переступает на месте, становясь в твердую, нерушимую стойку. Это ведь насмешка? Локи больше не существует. Все мертво и он мертв тоже. Надежда гниет где-то внутри. А Лаувей говорит — и чужие глаза закрываются, и чужие головы отворачиваются, но Бюлейст смотрит на Локи в упор с той ненавистью, которую ни выжрать, ни переварить. Бюлейст смотрит, глядит и впивается взглядом прямо в него, только эти его уродливые, омерзительные глаза никогда не станут кровоточить подобно глазам самого Локи, потому что он смотрит в лицо лжи. Той, что ему скармливают — он соглашается жрать ее. Той, что пихают ему в глотку — он соглашается сглатывать. И Локи делает новый шаг, чувствуя, как в глотке подрагивает тот крик, который не завершится, потому что он больше не станет молчать. Потому что ему больше нечего боятся. В завтрашнем дне, но, впрочем, к завтрашнему закату все умрут, сегодня же он желает видеть. Тор занесет руку? Тор ударит его феромоном? Что-то не так, что-то не в порядке и чего-то точно не хватает, но у Локи не находится столько внимания, чтобы обернуться к себе самому. Он рявкает Тору прямо в лицо: — Если бы блядский Тюр не отстрелил Видара, он укусил бы меня, и знаешь чья это вина, а, Тор?! — мелочная пауза, краткий миг театрального ожидания. Его собственная рука вскидывается и ладонь врезается в плечо Тора, поскальзываясь на ткани зимней куртки и все равно толкая его со всей силой, но отнюдь не с той мощью, с которой раздается среди колокольного звона похорон надежды: — Твоя.       Тор не отшатывается, но что-то со звоном разбивается в его голубом глазу. Локи видит. Локи чувствует, Локи слышит тот звон, а ещё отшатывается сам — не во имя спасения. Он мертв уже и никто больше не сможет ему навредить. Забрать у него ещё что-то? Лишить его ещё большего? Он отпишется Тюру сейчас, он передаст через одного из этих ублюдков послание Бальдру, а ещё он наберет номер — Огуна.       Без промедления.       Без сомнений.       И без любой мысли о том, как после он будет жить, как после он будет смотреть в глаза всем омегам в своих реабилитационных центрах.       Они ненавидят его за убийство, которого он не совершал? Он даст им, блять, повод! Дернув головой и не собираясь ждать ни единого слова, ни единого ответа от молчащего Тора, что смотрит ему прямо в глаза всей собственной болью, Локи орет:       — Ты сделал это. Ты согласился защищать меня и я отдал тебе в руки всю свою безопасность, но все, что тебя интересует теперь, так это как же я смел заключить с тобой брачный контракт! — Тор будто бы перестает дышать. Тор не двигается и не отступает. Закрывает глаза? Он смотрит прямо на него, он всматривается в каждое его резкое, вспыльчивое движение и вслушивается в каждое остервенелое слово, но видит — вряд ли. И это правда тоже. И именно это является истинной. Уважать его за язык фактов или за внимательность? Он не заслуживает уважения. Он будет тем, кто умрет до завтрашнего заката. Локи же просто пойдет дальше так же, как шел и всегда, без оглядки на то самое ощущение: в какой-то момент подле Тора ему правда показалось, что он не один. Среди новогодней ночи и его феромона свежей, теплой-теплой выпечки. Среди того дня, в котором Тор выкупил помещение для будущего центра для бет и перепродал его Локи без единого баня наценки. Среди той жестокой сессии со Стивеном, когда Локи взмолил забрать его — Тор забрал. Но по итогу проверку дальним кругом всех собственных низменных желаний и действий так и не прошел. — Давай, посмотри мне в глаза и скажи это. Назови меня убийцей, Тор. Или жестоким, беспринципным ублюдком. Ты же хочешь этого, а? У тебя ведь теперь есть такое охренительное оправдание твоей сраной невиновности во всем… Во всем… — Локи чувствует, как начинает задыхаться, а ещё теряет все крайние и логичные слова. Все обвинения. Все факты. Всю необходимость сдерживаться? Всё умирает. Надежда гниет внутри. Без насилия не получится, не получится, не получится, и после завтрашнего дня в том, как долго он держался все прошлые годы, не будет никакой чести. Потому что он становится с ними со всеми на единый уровень. Но прямо напротив Тора по итогу просто выхаркивает, что все кровящие внутренности, что все искромсанное, обгрызанное его альфьими клыками сердце, когда жмурит глаза и кричит: — Я ненавижу тебя! За твою непосредственность, за это… За это легкое отношение! Ты мою жизнь разрушил! Ты меня разрушил, слышишь?! Как смел ты сказать, что не случилось ничего серьезного?! Случилось, блять! И в этом виновен лишь ты!       Острое переживание дежавю бьет его по затылку, заставляя отшатнуться и телом, и тяжелым, яростным дыханием. Он ещё жив, но на самом деле воздух не проходит к нижние мешки легких. Он ещё жив, но на самом деле он умирает, умирает, умирает где-то в тот миг, когда безвольное тело Бальдра рушится на каменные плиты пола среди зала поместья. И дежавю бьет все равно — оно столь же безжалостно, как и весь этот мир. Оно столь же кровожадно, как пиздеж Брока, потому что рассказывает, вещает и повествует.       Локи видел именно это среди того душного, больного сна в первую же ночь своего переезда в квартиру Тора.       Локи видел это. Это уже было. Но всегда — могло быть много страшнее. Раскрыв глаза, он дергает головой, он отказывается смотреть на Тора вновь. Время? Его больше не существует. У Локи есть дела. У Локи есть необходимость. Они желают закрывать глаза — он заставит их смотреть. Слева, правда, надрывно и еле слышно звучит:       — Локи… — это вновь Питер, потому что ему не хватило. Это вновь Питер и у него все ещё есть какая-то обосраться насколько важная информация. Так и не сняв блокировку с телефона Брока, Локи оборачивается к нему, требуя окриком без любого предложения о перемирии:       — Что ещё?! — даже если они очень желают, у них не получится его успокоить. Даже если они хотят этого, даже если жаждут или решат ему заплатить — Локи не продаётся. Локи не продавался никогда и начинать не станет. Сжав в пальцах успевший нагреться металл чужого телефона, он заставляет Питера вжать голову в плечи, а ещё вжаться в кресло единым собственным взглядом.       Но шепчет Питер все равно:       — Ты не пахнешь…       И Локи дергается тут же, почти машинально отступая на единый, задрожавший шаг. Его быстрое, торопливое и злое сердце. Оба его легких, что пытаются прокачать весь ничуть не свежий воздух. Или все же Гарольд? Когда он успевает напряженно подняться со своей подушки, Локи не замечает. Нежная, мягкая шерсть. Длинные пушистые уши. Взгляд Локи сталкивается отчего-то именно с ним, глаза же широко, в непонимании раскрываются. Вместо любого нового крика звучит лишь сиплый, выхоложенный шепот:       — Что ты… — «имеешь в виду» или «о чем ты говоришь». У него не получается закончить собственной реплики, ладонь же вздрагивает, чуть не роняя телефон Брока нахуй. И переживание, что не является ни страхом, ни ужасом заполняет его, будто океаническая вода, пробивающаяся сквозь пробоину в днище судна. Принюхиваться не приходится. Втягивать воздух жадным, требовательным движением. Раскладывать запах на составляющие. Ощущения той самой дрожи феромона среди мышц, кровотоков и костей — Локи замечает его отсутствия, забывая отдать ему должное. Локи не хватает внимания, не хватает времени, теперь же он остается: с содранной на живую кожей и голым-голым беззащитным нутром. Дёрнувшись вновь, отшатнувшись, он произносит: — Что…       Будто резкая тишина среди луга, полного живых, поющих птиц, это просто случается, это настигает его, тот феромон, что кружит вокруг, застарелым, впитавшимся в его одежду и волосы запахом, не является больше валидным. Лишь след на песке. Лишь остаток, что выветрится к утру. Его тело лишается возможности воспроизводить феромон навсегда, его тело лишается этой возможности на время, и весь он остается голяком так, как не был ни единожды. Где-то в том прошлом, где ничто ещё не было сломано и разрушено, у него по крайней мере был выбор — не отбиваться.       Сейчас все, что было у него, лишь ошарашенный, пробегающийся по чужим лицам взгляд. Напряженный Брок, что пытается не показывать волнения. Печальный, печальный, печальный и взволнованный Тор. И, конечно же, Питер — испуганный, но все же успокаивающийся перед лицом той угрозы, которой Локи для него больше не является. Навсегда или на время? Лаувей так сильно желает забрать его себе и Локи отдает ему все, ударяя его феромоном вновь и вновь, не желая, но почти убивая его.       Швыряя в его омерзительное лицо, что является лицом великого, вечного зла, все то, что у него есть во имя защиты сотен тысяч вещей.       Отступив на задрожавших ногах, он бьется бедром о край металлического стола и тут же разворачивается. Новый шаг становится бегом, пока грудину стискивает необходимостью. Ему нужно на воздух, ему нужно продышаться, ему нельзя позволять себе падать ещё глубже чем есть, но, впрочем — проваливаться в беспомощность перед лицом той битвы, что предстоит ему завтра. Где-то за границей рассвета, но не доходя до границы заката он даст им всем основание, он даст им тот самый, столь желанный им повод себя ненавидеть, себе же просто воздает должное. Убегает, уводит себя прочь, вываливаясь из чужой квартиры, что лучше бы именовать берлогой, а после проносится по коридору подъезда, с сухим рыданием врезаясь плечом в главную дверь.       Февраль встречает его застарелым, ледяным объятием ожидания встречи, которую Локи точно ему задолжал, и пробирается под ткань его свитера, жаля нежную, истосковавшуюся по заботе плоть собственным льдом. Локи оглядывается в непонимании, оглядывается по сторонам среди самой сердцевины собственного, лишенного кожи тела и почти видит краем глаза те алые-алые мышцы кистей, что остаются без защиты вовсе. Без любого выбора. Без любого на него шанса. И широкие-широкое поле пустыря, окружающего недострой окружает его собой — оно настолько безграничное, что выглядит удивительно узким и маленьким. Ни закричать, ни зарыдать, только единая мысль врезается на всей возможной скорости куда-то в затылочную кость черепа.       Та мысль звучит — Лаувей никогда, никогда, никогда больше не заберёт его себе, потому что кровь Локи дешевеет до крайнего, единого баня за одну февральскую ночь.       И дрожащие, ослабевшие ноги делают шаг по крыльцу. Он доходит до перил, не замечая. Он хватается за них безвольной ладонью, не чувствуя. И широко, беспомощно раскрывает свой рот, оглушая весь бездонный, февральский пустырь гоготом собственного смеха. Тот выплескивается из него дрожью натянутой и лопающейся где-то внутри струны — все уже мертво и ничто никогда не восстановится. Надежда гниет внутри.       А Лаувей желает забрать его себе.       И давясь собственным хохотом почти до блевоты, Локи сгибается вдвое на верхней ступени мелкой, незначительной лестницы, а после с болью ударяется об нее подогнувшимися коленями. Лишенный всего, лишенный самой собственной сути, лишенный надежды и каждой поганой крошки собственного мира, он щерит собственный рот подобно зверю и хохочет, обхватывая себя за исходящий судорогой живот.       Лаувей так сильно желает забрать его себе, что уничтожает под чистую, даже не подозревая — их роли меняются. И теперь Локи становится тем, кто желает.       Забрать его голову себе и вынудить их всех смотреть, не отворачиваясь. ~~~       Подъездная дверь открывается почти бесшумно за его спиной через сотни тысяч лет оцепенения, холода и бьющегося среди внутренней пустоты непонимания, для чего Тюр в тот раз не позволил ему умереть. И для чего спас в этот? Беты становятся первыми, после них рождается альфа и тот омега, что следует, следует, следует крайним, явно предполагает — он связан по рукам и ногам, являясь последним появившимся. Другие могут владеть им. Другие имеют в сравнении с ним привилегии. Тюру же нравится быть героем, или совесть, наконец, кусает его за зад, или сотни тысяч других причин… Локи не мыслит, лишь наблюдая, как среди всей февральской тишины размышление перекатывается из стороны в сторону внутри его опустевший грудины. Где-то впереди, вдалеке, ему видятся ночные огни Плоешти, из недостроя же не доносится ни единого звука.       Он обещает себе вернуться и вытребовать у Тора отвезти себя домой.       Но он же медлит слишком долго и слишком привычно — в единый миг подъездная дверь за его спиной бесшумно открывается. Шуршит чья-то куртка. Его собственные заледеневшие пальцы сжимают телефон Брока крепче. Спасение или побег? Трусость, жестокость или сопротивление? Как говаривал Тор: ничего страшного не случилось. И среди всего стихнувшего смеха, и среди всего жестокого холода февраля, и даже среди всех тех мерзлых ступеней, что начинают подмораживать ему зад сразу же, как только Локи тяжелым движением на них опускается — он понимает, что это является правдой.       На самом деле ничего страшного не случается. На самом деле так даже лучше. У него нет больше защиты, но и запаха нет, а значит, если Тюр с Бюлейстом после смерти Лаувейя пожелают продолжить его дело, сделать подобного у них просто не выйдет. Локи больше не пахнет. Навсегда или ненадолго, но прямо здесь и прямо сейчас он теряет всю собственную суть, пока каждая новая мысль оказывается объята льдом февраля. Сейчас он не омега. Сейчас он не Атакующий.       Но он же будет уже в новом рассвете будущего дня — тем возмездием, которое никто не пожелает видеть и от которого никому не удастся отвернуться.       Подъездная дверь открывается без лишнего шума и с шорохом той зимней куртки, что точно принадлежит Тору, но отчего-то оказывается на его, Локи, плечах слишком быстро. Она просто рушится на него сверху почти болезненным теплом, капюшон закрывает вид его заледеневшим глазам и запах… Сталь. Металл. Твердость обещаний? Ни единое не оказывается выполнено, кроме тех, что существуют в узком круге. Тор ведь его так и не бьет. Тор его не насилует, не убивает и даже, вау, вот это джекпот, не применяет на нем феромона.       Локи стоит, вероятно, кинуться ему в ноги и благодарить за такой чудный подарок?       Локи больше не существует, и умирает, и теряется среди секунд вечности, вместе с собой теряя всю надежду, все омежье и все, что когда-либо было в его руках. Мир разрушается — лишь его собственный. Пока Брок успокаивает твердым словом, что пытается снять с Питера толстый слой всей его ответственности. Пока сам же Тор усмиряет понятностью и прозрачностью без морали, что точно пытаются его, Локи, вразумить. Все ведь будет в порядке? На самом деле ничего не случается и исход оказывается даже лучшим, чем можно было бы ожидать. Его кровь дешева теперь. Он никто. Он лишился всего в той войне, в которой так не желал участвовать, но в которой его участвовать обязали.       В порядке — это на самом деле глупость.       Потому что у Локи все идеально и заебись теперь.       И чужая зимняя куртка обрушивается на него, будто снежный ком. Тяжестью. Теплом. Тем самым капюшоном, что Тор накидывает ему на голову без спроса и без разрешения. Вспылить или заорать, что он вообще-то не нуждается в его сраных подачках? Это не имеет смысла. Ничто больше — не содержит его. Локи же морозно поводит плечами, чуть морщится от острого, болезненного тепла и запаха стали, что никогда больше не будет иметь над ним той власти, которую мог иметь раньше. Пугал или успокаивал? Тор был тверд, Тор говорил языком фактов, Тор был чудовищем, а Огун сказал — не говорил ведь, что Тор не идиот. И это было омерзительным ровно так же, как и все остальное. Паршивые слова паршивых, безответственных ублюдков, что надрачивают на собственный гонор до момента, пока не отворачиваются, чтобы только закрыть глаза на весь список собственных ошибок. Им просто не нравится смотреть. Ох, им это просто не нравится и их даже можно понять, ущемленные бедняжки живущие в том мире, который для них создали… Омеги и беты должны быть благодарны, что альфы ещё вообще с ними возятся!       Локи не чувствует — ни благодарности, ни собственного задубевшего тела. Запахивает полы чужой курки крепче, не продевая рук в рукава. Морозными, тяжелыми движениями находит где-то во внутреннем кармане портсигар и зажигалку. Каменными, февральскими пальцами он подкуривает себе, слыша, как Тор усаживает рядом, а все же не ощущая — его колено задевает колено Локи. Касается будто бы самой кости, настолько промерзает вся та плоть, что есть поверх. Теперь она, конечно же, иллюзорная. Всю кожу, что была, с него уже сняли. Освежевали, не успели выпотрошить, выставили это в своем расписании на будущее. Щелкнув крышкой портсигара под аккомпанемент тяжелого вздоха Тора, Локи вытаскивает себе сигарету, перехватывает ее кончик губами. И слышит до того, как поджигает:       — Я… — шершаво, устало, тяжело. Но, конечно же, речь идет именно о нем. Что он может. На что он способен. Как хорош он на самом деле! Локи никогда не стал бы падать перед ним ниц и начинать сейчас не собирается так же, как благодарить. За куртку или за сигарету? Тор повезет его домой, или Брок повезет его домой, или Локи пойдет домой, блять, пешком, но ни единой благодарности никто из них, гребанного трусливого и омерзительного в собственной трусости отребья, от него уже не услышит. А Тор вздыхает. А Тор — говорит о себе. И Локи нет смысла на него смотреть, но он смотрит все равно почти в нервном возбуждении желая все же увидеть тот час омерзения, в котором Тор начнёт оправдываться, объясняться, доказывать что-то, ругаться… Ломать его или просто доламывать? Он гнилой насквозь и Локи убьет его завтра, но ни единой минуты собственного времени тратить на него не станет. Пускай даже видит, как Тор тяжелым, вымученным движением ладони трет лицо, а после поднимает к нему глаза — все те же прозрачные, большие и перетянутые пленкой боли. Локи их видел раньше. У Локи к ним иммунитет прямо сейчас. Тор говорит: — Я не знаю, как это объяснить.       Февраль обкусывает его слова, жестокостью собственного холода. Февраль пытается выжрать все смыслы, что могут в них быть. Локи ведь не позволит? Хмыкнув пустым, безликим звуком, он морозной рукой вытягивает сигарету меж губ и говорит ничуть не менее морозными губами:       — Если бы ты только знал, как мне охренительно нас… — прямой взгляд в упор вместо любой попытки придерживаться правила не провоцировать. Отсутствие улыбки в напряженной нити точно посиневших от холода губ вместо любой необходимости быть милым, быть привлекательным и быть тем самым — настоящим, настоящим, настоящим омегой. Локи произносит единое слово за другим, почти слыша, как покрывшееся льдом горло добавляет звона в его слова, и не отворачивается.       И даже не дергается, слыша то, что звучит всему его собственному голосу вопреки.       — Прости меня, — без твердости, без крепости, без любого затаенного спокойствия, которого больше не существует. Локи узнает как звучит его голос больше пяти месяцев назад, успевая по мелочной нужде возненавидеть за ранние правки к брачному договору и за все то альфье, априори Тору присущее. Локи узнает десятки других интонацией этого голоса от месяца к месяцу, вместе с тем узнавая — его. Тор Одинсон. Конечно же, альфа. И, конечно же, Защитник, пускай то и выясняется почти под конец. Обыденно красивый. Не солдат — бизнесмен. При себе имеет недвижимость, две машины, компанию с сотней или парой других сотрудников. Любит папу. Уважает отца. Является единственным ребенком. Если разбудить его среди ночи, он не будет драться, но будет орать — для него нет ничего важнее его работы и его сна. Как Локи может упустить это ещё в самом начале? Локи ни на что не рассчитывает. Локи готовится к боли и унижениям. Локи готовится к жестокости. И существует — среди территорий полумер. Куда бы ни тыкнул, в каждой точке глобуса найдется очередной ублюдок-альфа, который будет пиздеть о добре достаточно долго или сразу обнажит собственное, прогнившее зло. А Тор уже говорит. Вновь перебивает. Но все же — не о себе. Локи знакомится с его голосом, знакомясь с десятками интонаций из недели в неделю и из месяца в месяц. Именно эту — слышит впервые. У затылка собирается болезненный, ледяной зуд, пока любое неверие уничтожается в зачатке: у Локи нет на это времени. Локи от Тора ничего не нужно и нужно не было никогда. Но у них была договоренность — Тор всирает ее меньше чем за час времени, на самом деле методично смывая в унитаз на протяжении долгих месяцев. Тор же говорит. И его интонация звучит тем надорванным шорохом, с которым верхний кожный покров отрывается от мышц и сухожилий. Тор снимает его сам. Тор приходит, Тор отдает ему свою зимнюю куртку пустой, бестолковой заботой о мертвом, а после садится, вздыхает и просто снимает — не лоскутами. Будто настоящий сменный костюм без застежки, он поддевает единый его край где-то на плече или рядом с горлом. Он же стягивает его, большими, прозрачными глазами искренности всматриваясь в лицо Локи, но глядя в пустоту. И он говорит: — Я не хотел, чтобы ты пострадал. Никогда этого не хотел.       Локи отворачивается тут же, дерганным движением пихая почти выпавшую из пальцев сигарету меж губ и поджигая без волнения, но с торопливостью. Это ведь просто манипуляция? Тор просто боится, что в новом дне ему предстоит умереть? Тор ещё не знает, Локи же не собирается ему рассказывать, а все равно похоронный колокольный звон исходит дрожью — ему правда жаль и не поверить этому так же невозможно, как позабыть весь прошедший, почти истончившийся вечер. Смерть Видара, падение тела Тюра или падение Бюлейста. Именно Бальдра, Бальдра, Бальдра и ту секунду, в которой лицо Лаувейя, что является лицом зла, озаряется великим открытием.       Прямо у него под боком все это время был Разведчик.       Теперь обязан был — принадлежать ему.       Щелкнув зажигалкой, Локи затягивается табачным смогом, заполняя сизым, горячим дымом оба легочных мешка до предела, а после выдыхает. И позволяет себе — не крайний скидочный купон, не акцию щедрости и не черную пятницу, но милостыню. Подаяние. Пожертвование. За ложь или факты? За те самые руки, что не ударили его ни единожды, тщательно соблюдая чистоту происходящего во внутреннем, ближнем круге собственной жизни. За те самые прикосновения, за все стоп-слова, за все разговоры и за все обсуждения, что не могли и не смогли бы никогда больше перекрыть факта реальности.       Тор был чудовищем.       Но ни единое чудовище никогда не было способно на подобную искренность.       Содрать с себя шкуру и остаться без защиты против того лица Локи, что было мертвым, что было пустым, что было остервенелым теперь. Насколько просто Тора было бы ударить сейчас, настолько же легко можно было раскрошить, разрушить и выломать все его нутро. Сграбастать его вину в кулак, свернуть ей шею парой быстрых движений рук, перебить позвонки, но оставить ту голову жить и оставить Тора чувствующим — это его косяк. Это его ошибка. Это было его блядское решение поставить сраные деньги и сраную власть выше всего остального!       Локи говорит:       — Это ничего не меняет, — без тяжелого вдоха и почти без выдоха. Спокойно и твердо, но вовсе не ласково. Манипулировать им, вынудить его плясать на костях всех собственных ошибок, а лучше бы линчевать — Локи не станет заниматься этим. Локи согласен. Локи не поверит ему никогда больше, но словам верит все равно. И больному, прозрачному взгляду, что смотрит в самую суть той пустоты, что от него, Локи, ещё осталась. Пусть будет так. Пусть Тор будет жив — они больше никогда не встретятся. Все завершится завтра. Его альфье выживание — будет омежьей милостыней самого Локи. Пусть, пусть, пусть будет именно так, пока мир не прогнил и не погиб окончательно и будто бы все ещё не мертво, будто бы хоть что-то ещё уцелело. Опустив глаза к кончику сигареты, он вглядывается в оранжевую, подрагивающую искру, выжигающую табак, и покачивает головой. Без звука. Без усмешки боли. Каждое из жестоких переживаний переносится в будущее его расписания, пока четкий план предполагает: уведомить всех о встрече, отзвониться Огуну, вынудить Тора довезти себя домой. Или вынудить Брока. Или пойти пешком. Спать лечь не получится, но завтра прийдет, солнце возродится с рассветом, а до заката полягут все. Тор останется жив — это не скидочный купон. Лишь жалость и большая, слишком объемная дань всем тем синякам, которыми Локи не пришлось платить за жизнь подле него. Или за безопасность? Медленно подняв голову вновь, он распрямляет сгорбленные плечи, поднимает подбородок и краткий рывком головы скидывает капюшон себе на плечи, задавая тот вопрос, ответ на который ничего не изменит. Но по крайней мере сможет раскрыть ещё больше ублюдства всего этого мира, в котором мира уже совсем не осталось. — Что ты делал там, у поместья?       Тор так и смотрит на него, не отворачиваясь. От холода кончик его носа краснеет вместе с щеками, но вовсе не от него веки медленно прикрываются. Локи и сказал бы ему, что Тору можно не волноваться, что ничего нового или удивительного он не расскажет, что все уже мертво и так — но они друг другу никто. И отнюдь не забота Локи его успокаивать. Или поддерживать? Этого не было ни в единой строчке брачного контракта, но было его выбором. Один раз. Или несколько. Потому что он — был именно таким человеком!       Тор же не дотягивал ровно так, как и все остальные.       Мораль, или мир, или доброта. Ничто из этого просто не было ему интересно. А теперь он сидел подле Локи, соприкасаясь с его бесчувственным коленом собственным. Мерз. Смотрел этими своими больными, прозрачными глазами. Если бы Локи мог чувствовать, он бы взвыл, но — Лаувей так сильно желал забрать его себе, что в итоге убил, даже не подозревая, насколько страх был присущ живым.       И никогда, никогда, никогда не смог бы породниться с мертвыми.       — Я… Я караулил тебя у дома, — Тор открывает глаза и говорит, спотыкаясь на первом же звуке, но случается ровно то, что и должно — Локи не удивляется. Все идет по дурному, выдуманному каким-то жестоким ублюдком плану. Все идет просто отлично. И все в полном порядке. Тор приезжает за ним? Локи знал, что это может случиться. И Локи боялся его отнюдь не попусту, пускай все пять месяцев мыслил — Тор может убить его; не размышляя о том, с какой легкостью Тор может разрушить целый мир. Ради работы, работы, работы и ради власти. Ради услаждения собственного альфьего эго. Ради этой упоительной, бесконечной дрочки. Ох, какой же он классный! Ох, из окон его поднебесья ему видно весь мир и всех жалких людишек, что по размеру больше похожи на муравьев! Никто никогда не рыпнется — потому что подошва ботинка сравняет всех с землей и не усомнится. А Локи просто не удивляется. И даже не усмехается, слишком хорошо видя: Тора ранит этим. Но, впрочем именно Тору — с этим жить. — Нашел дом, приехал и… Я не знаю. Я не знаю, как это объяснить, — он качает головой, отворачивается на несколько секунд и вплетается пальцами в волосы. Где-то там, несколькими часами ранее, у дома Локи стоит патруль в виде Брока. И Брок сидит в патруле один, потому что он самонадеянный ублюдок. Он есть альфа! И разве же кто-то может его победить? Локи стряхивает пепел с кончика сигареты парой легких движений и затягивается вновь, но Тору совершенно не о чем волноваться. Когда-то давно и в самом начале времен Тор ведь сам говорит: ничего не случилось. И это является правдой. И Локи не удивляется. Сталкерингу? Желанию украсть или избить? Быть может, желанию поговорить? Все то, чего хочет Локи, и всё то, чего он не желает, не имеет веса, потому что много важнее — желание альфы. И альфа говорит, оборачиваясь вновь: — Брок увидел меня, подошел, сказал, что отойдет на двадцать минут. Поссать и за кофе, — да здравствует альфья солидарность! Пусть живет долго и процветает! Пусть будет бессмертна в собственном гнилом существовании! Вот чего стоит вся верность Брока и вот где она ломается, а Локи все же позволяет себе, но скорее не сдерживает — острый, ядовитый смешок. И новую затяжку выдыхает к черному февральскому небу той самой струей дыма, что будет виться над телом Брока, когда оно загорится. Он ведь так любит свою работу? Вероятно, у него есть причины, по которым он оставляет Тора в одного. Вероятно, он мыслит шире, чем Локи может себе позволить. Но точно лишь одно — все то, что ему любо и дорого, Локи у него заберёт так же, как эта мразь забирает у него самого ту безопасность, что Локи вверяет его рукам. Потому что верит. Потому что рассчитывает на него. Расчет оказывается пуст, что его собственная грудная клетка теперь. Тор же так и смотрит на него, мучимый тяжелым, поистине жестоким переживанием и даже не пытающийся скрыть его, но все равно остающимся носителем — языка фактов. Локи и не желал бы видеть. Локи не желал бы слышать. А Тор просто не оправдывается. Тор говорит, говорит, говорит и его губы тянутся собственными уголками вниз, выражая всю вечную скорбь и всю ту вину, которую Локи никогда не схватит за глотку. Сколько ему уже, а? Ему двадцать восемь. Он взрослый. Он успешный. Он состоявшийся. Он же альфа — именно это вряд ли дает ему фору, и все равно Локи отказывается. Пусть Тор живет. Пусть занимается тем, чем желает. Не скидочным купоном, но милостыней — он остается единственным, кому Локи отдает крайний, последний шанс и великую возможность. Использованы они, конечно же, не будут. И Тор говорит: — Сказал, чтобы я сторожил и ждал его, но я…       Ничего, ничего, ничего удивительного или же ничего живого не остается. Его слово обрывается, Локи со смешком самой сути жестокости просто продолжает за него:       — Просто не успел поймать меня раньше них, не так ли? — те самые руки, что дарят цветы, те самые руки, что могут прикасаться с нежностью, те самые — красивые-красивые руки. Случай спасает их от жестокости в близком круге существования. Удача просто потворствует. И это все равно не становится удивительным, совершенно точно не становится — только ранит где-то там, в отсроченном в будущее пробуждении.       Как много границ этот альфа с больными и прозрачными глазами может пересечь, чтобы добиться своего?       Тор говорит:       — Не смог выйти из машины, когда увидел, как ты подходишь, — и Локи замирает. Верить ему или симпатизировать? Быть может, любить? Локи замирает, ощущая, как смешок сползает с его губ, будто застарелая краска со стены — отваливается шелухой и большими кусками. Отваливается, отваливается, отваливается… Его губы поджимаются, Тор вдыхает поглубже. Пусть живет? Пускай. Не потому что заслуживает в действительности и не потому что Локи ещё хоть на что-то богат, но это все — лишь крайняя, последняя милостыня и подобие опоздавшей благодарности тому, кто все же не дал ему умереть. Среди первых прикосновений, среди первого секса, среди кабинета Стивена или среди течки. Среди всех слов твердых фактов, что не разрушились, но забыли рассказать — было некоторое количество вещей. Были некоторые события. И все не было так однозначно, как казалось в единые моменты… Близости? Удовольствие? Каждого из тех разговоров или ужинов? Изо дня в день и из месяца в месяц Тор улыбался ему в ответ, не показывая тех рук, творящих зло и спрятанных за спиной. Качнув головой, произнёс: — Подумал о том, что это только напугает тебя, и просто… Не смог, — сиплый, сиплый, сиплый шепот. Краткая дрожь подмерзших губ. Локи смотрит на него, смаргивает, чтобы видеть чётче, и отворачивается, чтобы не видеть вовсе. Куда пропадает то самое «я»? Куда пропадает весь мир, что оставляет надежду на лучшее? Он тянет сигарету к губам и поводит плечом, поправляя чужую зимнюю куртку. Но и это же — не удивляет. Пока для смеси любых чувств не остается места. Все мертво. Все гниет. Ничего не осталось. Тяжело вздохнув, Тор говорит: — Те вещи, которые, как я думал, я могу сделать, и те, которые могу в действительности… Оказалось, что это разные вещи, — а следом кратко дергается, прочесывая волосы пальцами вновь. Локи не смотрит. Локи не присутствует. Как говаривал Тор — ничего ведь не случилось? Это случается прямо сейчас. Это произошло уже. Тор выдыхает шумно, упирается предплечьями в колени, опуская голову низко-низко. Насколько дорого перерубить ему шею прямо сейчас — это не будет стоить ничего, но Локи даже не мыслит. Пусть будет так. Пусть Тор живет. Не заслуживает и всей милостыни, являющейся благодарностью, не оценит, а все же после Локи будет знать: он сам сделал все, что мог. Он отдал крайний шанс. Он отдал свободу выбора. И будто бы даже сохранил тем самым какую-то часть… Никакого мира больше не существовало. Среди ледяного, жестокого февраля раздался звук и собрался в несколько безжалостных слов: — Почему ты позвонил мне? — обезличенный, пустой шепот звучит куда-то вниз, к тем ногам Тора, к которым все уже давным-давно должны были опуститься. И опустились ведь. Те люди, с которыми он работал. Сотни тысяч альф, что были ровней ему, чудовищному и монструозному. Тор поднимает голову не сразу, но сразу же Локи оборачивается к нему — большими, бесчувственно испуганными глазами и объемным непониманием. Тем самым желанием и мольбой, которая никогда не будет произнесена. Только бы, только бы, только бы не добили до смерти… Тор поднимает голову, поджимая губы в скорбной гримасе тяжелого переживания, а после поднимается весь. Садится ровнее, отрывает предплечья от коленей, покачивает головой, будто умоляя в ответ — и в этом оказывается разница тоже. Потому что Тор говорит: — Слушай, Локи…       Но Локи не станет умолять его ни о чем. Надежда уже мертва. Мертво просто все. Тор желает добить его в ответ на каждое из тех жестоких слов, что Локи ему уже высказал? Да пожалуйста, пусть добивает. Пусть бьет со всей силы, пусть хоть клыками вгрызается — у Локи не найдется больше ничего, что он мог бы противопоставить ему. Локи мертв. Локи не пахнет ни омегой, ни Атакующим. Локи больше не существует и, может быть, это даже навсегда.       В ответ же шепчет:       — Что ты… — слабость в мире альф, созданном для альф, является непозволительной. Он прочищает горло резким звуком, со вдохом садится ровнее тоже. Омега против альфы? То будет заслужено, но Тор так и не договаривает. Только смотрит, и смотрит, и смотрит. Утомленный. С легкой щетиной на подбородке. С больными, прозрачными глазами. Ему не стоит так долго сидеть на холоде, потому что он может сильно замерзнуть — Локи не стоит думать об этом. И Локи думает все равно. И Локи же говорит: — Что ты ожидаешь от меня услышать? Что ты вообще… — ком посреди его горла зарождается внезапно, а ширится быстро, запирая все слова. Так уж настойчиво? Локи чувствует, как его нижняя челюсть подрагивает от холода, ничуть не слабее, чем чувствует, как бессметное сердце ускоряет собственный бег, уже перемешивая. Всю пустую, лишенную сути запаха кровь. Все отсутствие чувств. И все невозможное, не перевариваемое переживание, о котором он не собирался думать. Но Тор спрашивает — у Локи нет на это времени, а все равно сигарета ещё не догорела. У Локи нет уже ничего, как, впрочем нет и ответа, только слова вырываются сами, звуча в ответ тем самым похоронным колокольным звоном: — Что ты хочешь услышать от меня?! Что я доверял тебе? Что я знал, что ты будешь достаточно силён, чтобы справиться с этим ублюдком? Что ты сделаешь то, что я не смогу? Или что ты весь мой мир разрушил своей гребанной работой, а, Тор? — но слабость остается непозволительна. Но Тор даже не вздрагивает. Только зубы сжимает, а ещё пытается закрыть глаза — он же открывает их назад. Локи отдает ему милостыню в виде его жизни именно поэтому. Локи позволяет себе и подаяние, и пожертвование, потому что Тор отворачивается, но хотя бы от меньшего количества вещей. Потому что Тор отворачивается, но хотя бы не от него. Даже когда Локи говорит, не успевая отследить той секунды, когда его голос становится криком: — Почему? Почему, блять?! Я не знаю, почему. Вот мой тебе ответ. Я не знаю и я не желаю думать об этом. Все то, что я строю, все то, что я создаю вопреки всем тем палкам, которые такие, как ты, вставляют мне в колеса… — дернув головой, он отворачивается сам и вдыхает поглубже, усмиряя. В нем все мертво и ничего не осталось, но все же расплескивать перемкнувшее сознание — это лишнее. Вечер подходит к концу, но ночь ещё жива, как жив и завтрашний день. Тот самый, великий-великий день, в котором все, наконец, умрут! Локи выдержит. Локи пройдёт. Локи преодолеет. Его феромон ведь не вернётся уже никогда, никогда, никогда? Быстрым движением затянувшись, он говорит не поворачивая головы: — У тебя есть твоя жизнь. У тебя есть твои деньги и твой статус. И твои извинения — я принимаю, — ледяные, мерзлые пальцы стряхивают почти догоревший табак с кончика бычка, а после выбрасывают его прочь. И пальцы сжимаются крепче… На телефоне Брока, что безалаберен и горд, но по крайней мере не причастен, не связан с Лаувейем и не был связан с ним никогда. Ни прямо. Ни косвенно. Повернувшись к Тору, Локи говорит: — Но все это ничего не меняет.       Без крика. Без обвинения. Ублюдок так желает властвовать? Пусть будет так. Пусть живет. Пусть продолжает. Локи оставляет ему право выбора и шанс, Локи оставляет ему все то, чего сам никогда не имел.       Если они пересекутся тем миром и той войны, которые несут в собственных руках, ещё хотя бы единожды — Локи выстрелит в упор без предупреждения.       Но прямо здесь и прямо сейчас, глядя прямо ему в глаза, Тор говорит:       — Что сможет изменить? — скорее уж спрашивает. И снятую нахуй кожу так и не надевает. Ему бы в ответ рассмеяться, расхохотаться, а после ударить его кулаком или словом. Но Локи лишь прищуривается. Концепция вины всегда ходит под руку к учением об искуплении, и Тор жаждет этого, не заслуживая, но именно это — может сыграть Локи на руку. Не его деньги, но его власть. Не его статус, но все то альфье, что присуще ему, а ещё его феромон. Тор ведь Защитник! В его глазах не видно гордости от этого знания, как не видно ничего вовсе кроме боли и самого края обрыва отчаяния.       А у Локи больше нет ни единой возможности защититься.       И все ещё есть — расторгнутый лишь на словах брачный контракт.       Потянувшись ко внутреннему карману чужой зимней куртки, он пихает туда зажигалку, кивает коротко и спокойно. Говорит:       — Твой кабинет. Завтра в полдень. Мы расторгнем брачный контракт. И я выставлю всем этим ублюдкам запрет на приближение, — чужие глаза так и не успевают зажечься надеждой. Прозрачные и больные, цвета летнего, безоблачного небосвода. Локи смотрит в них, ожидая кивок, но того так и не случается, и тогда он говорит сам: — Хочешь дать мне что-то? Я арендую твою территорию. На час времени. Завтра, — вот что нужно ему и это ровно то, без чего он может обойтись, но Тор ведь так сильно нуждается в искуплении! Потянувшись вперед, он поднимается на ноги, пихает телефон Брока в свободный задний карман и стаскивает курку Тора. Добавляет чётко и твердо: — Но и это ничего не изменит, пока вся твоя жажда набить брюхо собственному эго будет стоять во главе твоей головы.       Все может быть разрушено. Никто не обернётся к нему просто и тем более с уважением. Но те решения, что он принимает — они будут непреложным законом до самого момента его смерти. Манипулировать им или забрать у него ещё что-то? Пугать его? Бить его сильнее? Локи стаскивает зимнюю куртку, что ему не принадлежит, и накидывает Тору на плечи, следующим же движением разворачиваясь в сторону подъездной двери. В этот раз Тор за ним не идет. Просто говорит:       — Хорошо, — обнажая всю собственную нужду. Искупление, искупление, искупление — пусть будет так. Пусть живет. Пусть будет использован. Не оборачиваясь, Локи достигает подъездной двери и открывает его, за собой не захлопывая. Все то, что он может, и все то, на что у него ещё есть силы — он не желает видеть Питера и все равно возвращается. У него есть дела. У него есть так называемая работа.       Она начинается на первом же его шаге по подъездному коридору. Ладонь тянется к еле живому, еле дышащему телефону, разбитый экран освещается, не предлагая пустой надежды на лучшее. Та самая надежда теперь уже мертва. Но связь все ещё есть, и поэтому Локи находит номер Сигюна, поэтому отписывает ему краткое и крайне понятное сообщение: две копии договора на расторжение брачного контракта и три копии запрета на приближение для всей столь любимой им семейки. Вероятно, ему стоит добавить и четвертый, исключительно для Тора, но правда на самом деле проста — Тор подбит, Тор тонет, Тор больше к нему не приблизится уже никогда. Искупление выжрет. Работать продолжит.       Если они пересекутся тем миром и той войны, которые несут в собственных руках, ещё хотя бы единожды — Локи выстрелит в упор без предупреждения.       Сейчас просто отписывается Сигюну, так же сообщая — место, время, завтра. Без опозданий. С четким, телесным присутствием. Сигюн не отвечает ему сразу же, потому что крепко и сладко спит где-то среди собственного безопасного мира отчуждения и мира бет. Локи просто пихает телефон в карман, за секунду до этого перебрав взглядом номер Тюра, находящийся в его телефонной книге. Навсегда запомнить его не получится, но в этом нет никакой необходимости. Ему нужно запомнить лишь на десяток секунд. Сменив собственный телефон на принадлежащий Броку, он почти достигает двери квартиры без отделки и без отопления — останавливается.       Тот номер, что он вводит, уже существует.       И контакт подписан все тем же именем.       Это причиняет такую уж сильную боль? Как говаривал Тор: ничего страшного не случается. Локи выбирает контакт Тюра в чужом телефоне, Локи заходит в переписку. У него вряд ли есть на это права, но истина банальна — у него нет прав вообще и никогда не было. А у Брока в телефоне единственное не отвеченное сообщение, датируемое то ли серединой, то ли концом декабря.       «Ты в порядке?»       Заботливый Тюр, вот уж невидаль — Брок не будет уволен сегодня, но завтра до заката лишится всего, что любит так сильно. Локи заберёт это. Локи уволит его. Локи же, пожалуй, спишется со Стивом, но именно это все же ставится под вопрос. Существует ли в данных территориях необходимость? Он подумает. Он выставит это размышление в свое будущее расписание. И не покажет вида, ведь омеги просто обязаны — быть смирными, покладистыми и всегда подставлять не вторую щеку, но сразу задницу. Несколькими быстрыми движениям морозных пальцев по клавиатуре он отписывает Тюру: место, время, завтра; и ничего от него не просит, кроме самого важного.       Пусть мразь возьмет с собой и Бюлейста.       У них ведь никогда не было семейного застолья? Теперь будет. И Локи вынудит их обожраться вдоволь их собственной кровью.       Отослав сообщение, он скипает приложение переписки и блокирует чужой телефон. Не застаиваясь ни на единую лишнюю секунду, доходит до двери, тут же открывая ее без стука. Внутренний набор помещения все тот же: рабочий стол Питера и сам Питер, засевший в кресле, собачья подушка в углу, дальше стола, и Гарольд поверх, сидящий на краю одного из двух металлических столов Брок, а ещё отчего-то закрытая дверь в ту комнату, где были Бальдр с Фандралом. Баль ведь будет в порядке? Он жив сейчас — Локи добьет его завтра. Пройдя до металлического края стола, он пускает телефон по его поверхности в сторону Брока. Питер творит:       — Локи, я… — бедный-бедный альфа, которого жизнь ничему так и не научила. Локи даже не оборачивается к нему, перехватывая взгляд Брока собственным и говоря:       — Забирай назад, — жесткая твердость без благодарности. Сухость продрогшей интонации. И то самое напряжение — Брок проходится взглядом по его лицу, встает ровно и твердо. Он ведь инструмент? Он — тот самый гаечный ключ, которым жизнь отхлестывает Локи по лицу, не размениваясь. На кого он работает, с кем он спит, за сколько он продаётся, ничто не имеет значения, у Локи больше нет времени, Локи же все лишнее отдает тому Тору, который вряд ли заслуживает, но — не может выйти из машины, не может позволить себе отвернуться и извиняется. Глядя на то, как Брок пихает телефон в карман, Локи мажет взглядом по всей его паршивой суровости. Сбрасывает слова, будто кости тому псу, что никогда не наестся: — Завтра в половине двенадцатого заедешь за мной, у меня встреча в Bucharest Tower Centre в полдень. То же передашь Бальдру, когда он проснется, — только будет ли Баль в безопасности подле Брока? Никогда в собственной жизни Локи не подумал бы, что окажется в ситуации, где доверие к Фандралу перевесит в нем любое иное, но вот ведь, это происходит уже, это происходит прямо сейчас, и Фандрал вряд ли сможет Броку противостоять, но — сделает все, что сможет. Сделает все, что будет необходимо. Не тратя ни единой лишней секунды, Локи оборачивается к Питеру, говоря: — Держи меня в курсе по Лаувейю. Любое изменение, что угодно, сразу пиши мне. Ясно?       Одна его нога уже отступает назад, тело собирает инерцию для разворота. Ему ведь нужно что-то ещё? Питер кивает забитым, дрожащим движением. Откликается с парой запинок раньше, чем Локи успевает развернуться и выйти прочь:       — Я нашел кое-что… Это может помочь для суда, если ты… — его подрагивающая рука тянется в сторону экрана компьютера, но сам он так и не договаривает. Локи перебрасывает взгляд. Локи — даже не дергается, пускай узнает помещение меньше чем за секунды времени. На выключенной, ещё не запущенной видеозаписи есть лишь один стул и пустая спальня поместья Лафейсонов вокруг него. И Питер добавляет с интонацией мольбы о прощении: — Я нашел видеозапись тринадцатилетней давности. Посмотришь?       Сбросив оцепенение тем самым шагом назад, тем самым разворотом прочь, Локи смаргивает — он все видел, он ничего уже не забудет, а Лаувей никогда, никогда, никогда не растрачивает ресурсы попусту. Именно поэтому сохранность этой записи не удивляет так же, как и ее существование. Как говаривал Тор: ничего страшного не случается. Бальдр же очень любит старших братьев. А Сигюн очень любит Бюлейста.       Но Локи — откажется от любого помещения Bucharest Tower Centre, которое Тор сможет ему предложить, если там не будет проектора и широкого экрана.       — Вышли мне электронной почтой, — вот что он говорит, вот как звучит его шаг. Питер пищит что-то сдавленное, нечленораздельное ему в спину, вероятно, желая предложить помощь с феромоном, предложить взять его кровь на анализы — не сегодня. Возможно, уже никогда. У Локи есть дела и нет ничего больше ни у него, ни в нем самом. Надежда умирает. Мир рушится до основания. И Брок…? Стоит бы расхохотаться озлобленно, только радоваться уже нечему, а ещё бессмысленно злиться — Локи просто не чувствует. Ничего или чего-то определенного. Никогда, никогда, никогда.       Что он будет делать, если феромон не вернётся? Если его тело не восстановится?       Он будет принимать подавители в любом случае. Он будет жить и дальше. Он будет открывать новые реабилитационные центры. Где-то там, в будущем, он будет заниматься именно этим, завтра же на час времени обратиться — инструментом возмездия.       Он заставит их досмотреть до конца. Он убьет их и не оставит им ни единого шанса на выживание.       Ни единого шанса из тех, что ему не желает оставлять февральский холод? Он все ещё оккупирует наружние территории недостроя, но Тор не уезжает. Забирается в машину. Заводит двигатель. И ждёт именно его. Спустившись по крыльцу, Локи обходит капот, забирается на переднее сиденье, без хлопка двери. Бросает пустым приказом, которого никто не посмеет ослушаться:       — Отвези меня домой. Раз уж теперь ты знаешь, где он находится, — на будущие сутки Тор принадлежит ему и это искупление. Это же шанс. И это же право выбора. Потянувшись к ремню безопасности, Локи пристегивается раньше, чем автомобиль сдвигается с места, выезжая меж двух других, что подпирают его сзади и спереди. Тор ничего не говорит. Тор, наконец, понимает — как бы долго он на Локи ни смотрел, ничего исключительного больше не увидит. Поэтому смотрит вперёд и назад, выкручивая руль, чтобы выехать через главные ворота недостроя. Локи просто скручивает голову тому, что мертво уже и так. Вытаскивает телефон из кармана, находит номер Огуна. Его руки не дрожат. Его мертвое, пускай все ещё бьющееся сердце не вздрагивает. И звонок проходит, приходясь дрожью гудков по его пальцам и ладони. А следом они обрываются — миг откровения растрачивается за единую секунду, когда Локи произносит без приветствия: — Лаувей.       И внутри ничего не вздрагивает. Лишь перед глазами так стоит: все смирение, смирение, смирение Бальдра. Кто успевает сломать его? Почему сам Локи, спасая столь многих ежедневно, не успевает спасти именно его?! То будет заслужено, пока Тор тормозит на границе ворот территории недостроя. Головы не поворачивает. Ничего не спрашивает. Вероятно, лишь вслушивается — Локи уже норовит отвести трубку от уха, когда слышит тот самый ответ, которого не ожидает.       Спокойно, ровно и холодно Огун говорит:       — К сожалению, исполнение невозможно, — и добавляет много раньше, чем Локи успевает помыслить хоть о чем-то: — Данный заказ уже оплачен.       Четкая точка выставляет интонацией в конце предложения, а следом покрывается одеялами тех гудков, что объясняют ему, будто маленькому глупышу: Огун сбрасывает трубку. Огун не принимает заказа. Огун же все равно его выполнит. Кому хватает мозгов встрять в это дерьмо? Медленно опустив телефон себе на бедра, Локи смотрит в плоть темных стволов пролеска, что раскрывается перед капотом автомобиля, по другую сторону ухабистой дороги. Не видя, блокирует его. Не чувствуя ничего, произносит спокойно и вслух:       — Когда? — ему не нужно угадывать так же, как не нужно кричать. Ему не нужно выспрашивать контекст. Ему не нужно уже ничего. И в ответ он не нуждается, но откладывает тот на будущее, как и все остальное — чтобы после того, как все умрут, просто не сойти с ума. Выбраться. Выкарабкаться. И выжить.       Ради десятков центров Regeneratio. Ради сотен омег. Ради себя самого.       — Рано утром, в канун Нового года, — Тор вздыхает, отвечая ему, возвращая ему интонацию спокойной, пустой твердости и попусту включает поворотник, лишь после выезжая на дорогу. Тор отвечает, все же признавая и признаваясь.       Без попытки надавить на жалость или сманипулировать, он делает это не пять и не десять минут назад.       Лишь заботой и утром, в канун Нового года — вот когда он делает это, одаривая Локи тем порядком, за который тот никогда, никогда, никогда не сможет расплатиться. ~~~       И вот он возвращается… Живой. Пустой. Без единого следа собственного запаха в кровотоке. И вновь без зимней куртки. Закрыв за собой входную дверь квартиры, Локи запирает ее на все замки и тут же стягивает свитер — твердыми, не дрожащими руками. Заляпанная кровью ткань еле заметно смердит феромоном Лаувейя, напоминая, намекая и точно пытаясь подбить клинья, только расшатать его вновь у нее так и не получается.       Все то, что могло бы быть расшатанным, уже мертво.       Он стряхивает свитер на пол, стягивает бельевой топ и опускается на корточки, расстегивая замки на ботинках. В пустом, молчаливой коридоре нет больше ни убранного куда-то в шкаф чемодана, ни единой из тех коробок, что он разбирает ещё где-то в среду утром. Все кружки по кухонным шкафчикам, все книги в полупустой стеллаж в спальне. Это его дом — среди всего прошедшего вечера у него не находится места для мысли о том, что он может не вернуться сюда, и вот, наконец, возвращается. Облегчение же от тех стен, с которыми он давно уже успел породнился, так и не чувствуется.       Ни оно. Ни усталость. Ни что-либо иное.       Беты становятся первыми — он подбирает с пола вещи, зашвыривая их в стиральную машину, только оказавшись в ванной. После то ли мертвые боги, то ли злой рок порождает альфу — Локи стягивает джинсы вместе с бельем, швыряя и это в стиральную машинку тоже, вместе с носками. Его острый, внимательный и собранный глаз не замечает той тьмы, что глаголет забытым переключателем света, потому что тьма является незначительной. Потому что все то, что ещё живо, является ровно таковым.       А Брок просто его предает.       В какой-то определенный момент или задолго до того, как они знакомятся? У него точно есть сотни объяснений и тысячи оправданий, но у Локи больше нет — ни единой лишней секунды времени. Захлопнув дверцу, он насыпает стирального порошка в нужное отделение, жмёт кнопку запуска стирки, а после забирается в ванную. Ничего хорошего не существует, ничего не меняется, только именно в этот раз он не отбивает себе ни единую голень о металлический край ванной. Задергивает шторку, включает горячую воду, тянется за мылом. Плотное облако его собственного запаха так и кружит где-то рядом, но теперь это лишь иллюзия. Она продлится недолго. Она же, быть может, становится его частью навсегда.       Лаувей ведь желает забрать его себе? Локи отдает ему все, что имеет, остервенело крича и ударяя его феромоном снова, и снова, и снова, пока ублюдок не падает замертво. По итогу, конечно же, не умирает, но Огун разберётся с этим — собственным высокомерием и собственной гордостью. Пока то самое единое имя так и остается рассованным у Локи по карманам. За уже названное платит Тор. И забирает, забирает, забирает, но вовсе не то, что желает забрать Лаувей.       Лишь тьму, и груз, и всю бесконечную боль тяжелой вины того, кто порождает войну. Локи ведь оценивает? Его сознание перемыкает где-то там, в миг, когда к виску Бальдра прижимается дуло, в миг, когда Тюр выстреливает без промедления, в миг, когда сам Локи поднимает глаза посреди мерзлого газона… Абонент в зоне доступа, но не берет трубку, потому что слишком занят. Абонент бежит прямо к нему. Абонент увозит его прочь, забирает его, обеспечивает ему безопасность, а ещё произносит чётко и понятно: он был там, в тот миг, когда Локи подступал к калитке, собираясь ее открыть. Он был там. Он караулил его.       И Брок позволил ему это? Как бы ни был связан с Тюром, Локи не собирался содержать его в штате и дальше. То ли за неумение держать член в штанах, то ли за всю поганую альфью солидарность — плевать за что, почему и каким образом так вышло. Его сознание перемыкает в единый миг и все умирает внутри, оставляя лишь твердость охладевшего лавового камня. Никому больше он не даст и единого шанса. Ни у кого больше не получится заиметь его милосердия. Доброта или нежность? Они отрекаются от него много раньше, и они ненавидят его, и они презирают его, и они же считают его беспомощным слабаком — потому что он выбирает не бить в ответ.       Что ж. Лаувей умрет сегодня. Лаувей умрет в ближайшие дни или на будущей неделе. Но — к завтрашнему закату умрут все. Сейчас же Локи возвращается и он ещё жив. Сейчас же Локи ставит стирку, заводит себя в ванну и вымывается среди той тьмы, которая отлично подходит ему и так. Всю эту квартиру, весь тот собственный дом, что больше не является безопасным, он знает до идеального. Похоже, придется съезжать… Никто уже не рыпнется. Никто больше не посмеет. Теряет он собственный феромон или нет, он останется здесь так же, как остается за годы до этого среди Бухареста. Побег не является валидным, пускай трусость ещё точно возведется в абсолют.       Но — это его город.       Здесь его жизнь.       Здесь его работа.       Здесь он перенял на поруки Regeneratio.       Здесь же открыл первые дополнительные реабилитационные центры.       И точно от раза к разу думал, насколько Бухарест мал для них с Лаувейем, но бесполезно надеялся… Теперь надежда мертва. Она умирает. Она не оставляет за собой ничего. Локи умывается, вымывает полностью трижды, до скрипа пересушенной кожи, и вымывает голову с шампунем несколько раз, ни разу не путая его с гелем для душа. В плотной, почти осязаемой тишине и тьме, среди звука льющейся воды и шума стиральной машинки — он не восстанавливается, он не восстановится, ничего хорошего не случится.       Как не случится и удовольствия, но пределы оказываются пересечены, терпение разламывается о чужие колени, все закрытые, зажмуренные глаза — будут открыты насильно. А после он просто пойдет дальше. Открывать центры, нести благо, работать в EpoqueHotel. Все те месяцы, проведённые с Тором не забудутся, но Тор делает собственный выбор, пускай Локи так и не произносит: тот, иной, предполагает нечто, что не имеет названия. Отношения или дружба? Новый брачный контракт? Он не нуждается в защите больше, он не нуждается совершенно ни в чем из того, что у Тора есть, и ничто из того, что ещё может произойти, ничего не изменит. Спокойным движением руки закрутив вентиль, он стирает с лица лишнюю воду ладонью, открывает глаза. Шторка отодвигается с легкостью, открывая светящуюся мелкими точками лампочек активной работы стиральную машину, стоящую у противоположной стены. Его рука тянется влево, нащупывает висящее на крючке полотенце. Большое, пушистое, мягкое — а ванна вообще-то светлая, обитая мятного цвета кафелем, но свет не горит.       Ни в едином проблеске лживого света Локи больше не нуждается.       Закутавшись в закинутое на плечи полотенце, он выбирается из ванны, перетаптывается на мягком прямоугольнике коврика, постеленного поверх холодной плитки. И разворачивается вправо, к раковине, к собственной сомнительной радости не видя среди сумрака отражения на поверхности зеркала. Не видя в нем ничего, кроме светящихся лампочек стиральной машинки и той секунды, в которой его глаза кратко мигают кислотной, яркой зеленью. Он ведь не теряет всю собственную суть? Не омежью уж точно, а все остальное вряд ли имеет значение. Тело восстановится. Тело переварит стресс.       Пока любая слабость останется непозволительной до момента, в котором Лаувей не сдохнет. Ни раньше. Ни позже.       Дотянувшись до стакана с зубными щетками на ощупь, он открывает кран свободной рукой, выискивает пасту на полочке среди тьмы ванной. Но взгляда от того зеркала, в котором отражается разве что тень, так и не отводит. Он всматривается, он выжидает, он чистит зубы, выжигая все послевкусие блевоты мятной пастой, только нового мигания так и не случается. В отражении зеркала его глаза остаются темны и невидимы так же, как он весь.       А весь мир — разваливается, разрушается, уничтожается. Чьей-то определенной рукой? Полягут все. Никто не выживет. И глаза, наконец, откроются.       Его собственные, правда, так и не закрываются, пускай больше признаков жизни не подают. Вымыв зубную щетку под струей воды и набрав ее полный рот, Локи выполаскивает его, сплевывает. Кран закрывает. Щетку сбрасывает со звучным стуком назад в стакан. Беты появляются первыми, следом за ними идут альфы — омегам же предназначается крайняя роль. Отчего же тогда в них столь объемная необходимость, а?! Альфа роняет слезу — на самом деле это плата, а религия не существенна. Все боги мертвы, потому что их никогда не было. Эволюция создала не по образу и подобию, но именно тех, кто успел адаптироваться.       Омеги.       Беты.       Альфы.       Развернувшись спокойным, твердым движением, Локи выходит прочь из ванной и закрывает за собой дверь, приглушая зуд стиральной машинки, разносящийся по углам квартиры, до минимума. Его шаг уводит его в единственную, просторную спальню, на противоположной стороне от входа которой сквозь стекла дверей балкона ему видится — та самая внешняя тьма, что вся пробирается внутрь, преодолевая оскаленные пасти выбитых в зале поместья окон, преодолевая весь его кожный покров, преодолевая всё и всех, а после сливаясь до неразделимого с костным мозгов всей его сути. Локи не нуждается в свете, но уже в спальне все же включает его, тусклым, мирным и оттого лживым ночником, стоящим на единственной тумбочке сбоку от широкой двуспальной постели. Распаренная, раскрасневшаяся кожа его ног покрывается им, оранжевым, столь чутким и нежным, но мысль вгрызается в извилины, почти выдразнивая: Тору ведь нравились его бедра? Это лишение не будет тем единым, что придет к нему, а, впрочем, именно таковым и останется.       Потому что Локи не лжет, говоря, что принимает его извинения. Потому что Локи чувствует ледяную, отсроченную в будущее боль от всей его искренности. Как вообще допускает все это, идущее наперерез самому первому пункту брачного контракта? Ничего не происходит. Все в порядке. До завтрашнего заката все умрут. А Тор останется жив — это не скидочный купон, но милостыня. Подаяние. Или просто пожертвование.       Как много он может и на что он способен? Локи оставит ему все, потому что знает, как давно и с какой легкостью обесценилась искренность, но присутствовать и наблюдать не останется.       Если же Тор перейдет ему дорогу ещё единожды, последует за всеми остальными.       Жизнь полумерами, существование, выживание — они отказываются смотреть, отворачиваясь, и он позволяет, потому что верит в самое лучшее, надеясь на великую удачу или великое спасение. Но семь лет тучных коров подходят к концу и начинаются семь лет тощий, что принесут вместе с собой требование.       Глядеть.       Не отворачиваться.       Не утирать крови, текущей из глаз.       Смотреть, и смотреть, и смотреть — не сметь, блять, отворачиваться.       Он ведь просто убийца Фарбаути, не так ли? Он включает тусклый, мирный и оттого лживый ночник, чтобы иметь возможность не потеряться среди полок белого дерева шкафа, что стоит по правую руку от постели. Он сбрасывает полотенце — каждый древесный ствол, высаженный во дворе и за той оградой, где начинается ботанический сад, защитит инклюзивность и обособленность его тела, только все смыслы и все значения являются бесплатными теперь.       Его тело есть дом ужаса. Его тело есть священный, оскверненный храм. Его тело и весь он есть омега, что имеет мутацию Атакующего — они успевают возненавидеть его попусту и наделить следом тех дел, которые он не совершает, и теперь он может дать им основание. Надежда умирает. И хочется выть, но, впрочем — сознание замыкает. Чувств не остается. Смыслы потеряны. Он восстановится после? Вначале умрут все, вначале умрет Лаувей.       И где-то там, быть может, начнётся жизнь.       Где-то здесь он просто стряхивает влажное полотенце на постель, подступает к заселенному отсветами ночника шкафу и открывает обе дверцы. В первую очередь подхватывает белье. После — бельевой топ. Футболку, теплую толстовку, спортивные штаны с подшерстком. Где-то там, среди зуда стиральной машинки и ванной, его ждёт фен, лежащий на невысоком, узком стеллаже, и Локи возвращается к нему через время — прежде забредает в кухню, выпивая таблетку подавителя. На блистер с успокоительным косится тоже, но совершенно точно не нуждается в нем сейчас.       Его тело есть дом ужаса? Его тело есть храм смерти и он взращивается, он отстраивается ровно так же, как в ином, далеком феврале, с единой лишь разницей — он останется мертв среди живой оболочки. И он же принесёт смерть другим. А Тюр будет задыхать, и Бюлейст потеряет сознание, и Бальдр, малютка-Баль, прекрасный болтун с каштановыми кудрями, наконец, все поймёт и обо всем догадается. Сигюн получит на руки правду без возможности сделать возврат. Брок будет уволен и, конечно же, воспротивится — Локи отстрелит его тем пистолетом, чье присутствие проверяет между делом в кухонном ящике. Среди тьмы невидимых горшков с цветами, среди всех молчащих и перепуганных кружек его коллекции, он подхватывает пистолет в ладонь, вытаскивает магазин в несколько четких, крепких движений и проходится пальцев вдоль выемки, пересчитывая количество пуль.       Их определенно с запасом.       Никто больше — не посмеет рыпнуться.       Regeneratio будет стоять, Тони будет и дальше шляться по миру, в попытке сбежать от той трусости, что является его неотъемлемой частью. Что насчет Огуна? Его место останется за ним в зависимости от того, как он справится с той работой, за которую Тор ему уже заплатил. Его место останется, если Огун пожелает остаться и сам. Локи же без удовлетворения, которого не существует больше так же, как не существует и надежды, возвращает магазин на место и пихает пистолет в передний карман толстовки.       Голод или сонливость. Быть может, усталость. Быть может, хотя бы волнение? Ничего нет. Ничего не остается. Он заглушает звуком включенного фена то видение, в котором Баль поворачивает к Лаувейю голову, будто бы не замечая ледяного, грызливого дула. Он сушит волосы, он вычесывает их, четырежды принюхиваясь, но запаха не остается — все чужие следы пожирает ночь, пожирает февраль, пожирает тьма.       Локи есть след — Локи оказывается пожран.       И где-то подле полуночи, наконец, делает то, что должно. Вначале чай. После включенный ноутбук. На электронной почте уже полеживает то самое видео, что Питер отправляет ему без любого дополнительного слова, без любой приписки или сообщения. Бальдр в порядке? Бальдр жив и всё остальное несущественно, потому что ничто больше не нужно Локи, чтобы его убить самостоятельно. С громадной любовью. С великой ненавистью. Успев поддеть под толстовку свитер, пока закипает чайник, Локи выискивает среди темных кухонных шкафчиков припасенную пачку сигарет и зажигалку.       Где-то подле полуночи — он забирает ноутбук с собой на балкон. Он забирает темную, с невидимой среди мглы надписью кружку, наполненную чаем. Он забирает пистолет. Сигареты, зажигалка, наушники и всё остальные вещи, что не являются значимыми, а все же он забирает часть. Усаживается на балконе, бросая единый взгляд в сторону темных, тревожных крон деревьев ботанического сада. Тишина снаружи дома стоит оглушительная, а все же лишь до момента.       Где-то подле полуночи.       И он садится.       И он подключает наушники.       А после включает видеозапись.       И отнюдь не сразу, но в какой-то момент звучит кричащее, перепуганное:       — Что ты делаешь? Пусти меня, Бюлейст, пусти…!       Вся та слабость, по вине которой он никогда не отвечает на каждый новый удар… Локи вытаскивает первую сигарету, подкуривает себе, отпивает чай. И ответ звучит в его ушах его же собственным криком того прошлого февраля, где ему так и не позволили умереть.       Ответ о том, что вся та слабость была и останется на будущие века — обыденной ложью. ~~~