Не нуждаясь в любви

~~~       Удивительное свойство глухой тишины явно заключается в определенной стойкости и непримиримости в отношении любых внешних обстоятельств, а может быть и нет. Вероятно, основная ее характеристика является безграничностью и возможностью растягиваться, но, впрочем, апробировать и этого не получится тоже. Тронуть ее, исследовать, отдать на откуп науке… Ту самую, гнетущую и глухую тишину, что воцаряется. Тор перестает задаваться вопросом, как долог будет ее век, ещё в самом начале, пускай все же ждёт и с устремленностью верит.       Ему нужна неделя.       Ему нужна пара подобных, а может и три, но — все ещё точно наладится.       Проходит уже две. Все разваливается. Все просто разрушается, осыпаясь осколками реальности, пока земля растрескивается и треск тот проистекает собственной дрожью от самих литосферных плит. Посреди окраины Плоешти, посреди нравоучительно стремящегося к темному февральскому небу недостроя или посреди мерзлого пустыря — это единое место и в его точке разверзается истинный ад. Локи больше не пахнет. За все заслуги сам Тор оказывается одарен почестями истинного обвинения и больной, перемолотой меж альфьих клыков омежьей ненависти.       Брок говорит:       — Не пойдешь за ним? — где-то там, далеким часом назад или больше, Брок позволяет Локи уйти и… Он ведь выглядит именно так? Глядя в его лицо, Тор начинает понимать всю чужую ненависть к альфам, потому что Брок именно что позволяет и не говорит об этом, но интонация дает понять за себя, как, впрочем, и стойка с широко, крепко расставленными ногами. Высокомерный кусок дерьма, выбирающийся из любой херни совершенно, просто охренительно чистеньким — глядя в его глаза, ненавидеть его оказывается много проще, чем хотя бы единый раз за прошедшие две недели поднять взгляд к собственному отражению. Тору ведь вовсе не за что себя ненавидеть? Локи в любом случае и явно справляется за них обоих, разворачиваясь к нему спиной прямо сейчас и покидая автомобиль. На негромкое, пустое, но умоляющее почти презренно:       — Локи… — он не оборачивается. Не замирает. Не останавливается. Тихий и молчаливый частный сектор спит. Лаувей будет мертв. Локи лишается феромона. Итоги ночи? Она ещё явно не заканчивается, но Тор лишь крепче сжимает пальцы на руле, так и глядя, как чужие, успевшие согреться за поездку от Плоешти и вновь замерзающие шаги добираются до калитки. Они достают ключ откуда-то из-под валяющегося сбоку от входа булыжника. Они открывают замок. И они же исчезают, как только дверь закрывается.       Тор все равно остается здесь сейчас.       Тор же остается среди лишенной отделки квартиры, что больше похожа на берлогу дикого зверя, с час назад. Вероятно, проходит больше. Может быть, все полтора. Но Брок так и продолжает выглядеть тем человеком, от взгляда на которого очень чешутся кулаки. Пока Питер с дрожащими губами глядит Локи вслед, пока у самого Тора внутренности скручивает так, что даже не удается понять — хочется сблевать или снять с себя кожу. Брок просто позволяет Локи уйти и переводит напряженный, жесткий взгляд к Тору. От Тора требует, Питеру — опускает ладонь на плечо поддержкой по праву сильного. Среди всего его гонора Тору даже жаль становится, что жопа-то его отлично прикрыта, даже при всех сопутствующих недомолвках о Тюре и связях с ним.       — По-твоему он захочет меня видеть? — вот что он отвечает Броку, наученный, выдрессированный, будто пес, за все прошедшие несколько месяцев: за таким Локи идти следом себе дороже. Но, конечно же, не теперь. Теперь Локи даже вряд ли омега. Некое подобие Питера? Никто и ничто без запаха, но с привычной, бесполезной тенью физического тела, что стелется по полу, по земле, по асфальту. Он отшатывается в ужасе от каждого из них, как только факт становится среди помещения без отделки стен и пола. И тот его взгляд, переполненный крайним, последним разрушением самой высокой Вавилонской башни… До того, как Брок успевает усмехнуться и ответить, до того, как сам Тор вообще мыслит, хочет ли следом за Локи идти и как быстро тот замерзнет нахуй без куртки, ему видится пустое рассуждение.       Как много ещё сможет выдержать его собственное сердце в этой ночи?       Где-то там, на окраине Плоешти и в нутре недостроя, Брок говорит, с определенной тоской вытаскивая из кармана сигаретную пачку и тут же пихая ее назад:       — По-моему, я буду охренительно не удивлен, если ты, поганец, будешь единственным, кто вытащит свою жопу даже не подпаленной из всего этого дерьма, — где-то там же Тор выходит следом. Локи ведь ненавидит его теперь? Отнюдь не с начала этой ночи и явно много дольше. Он воздает ему почести, одаривая собственным обвинением по самую глотку. Он воздает, и орет, и точно срывается, Тор же отказывается — не смотреть, но обдумывать каждое из тех мгновений, в которых чужие изумрудные глаза загораются кислотой вновь и вновь, а следом тухнут. Будто почти перегоревший фонарь на окраине скоростной трассы. Будто жопа умирающего светлячка.       Итоги ночи? Она ещё не окончена. До рассвета ещё далеко. Земля уже разверзлась. Лаувей не мертв, но в реанимации. И Локи — больше не пахнет.       Тор ведь будет в порядке? На его зимней куртке не остается истинного отпечатка омежьего феромона, но остается тонкий запах последа — он выветривается до того даже, как Локи возвращается из недостроя вновь. До того, как садится в машину. До того, как отзванивается Огуну. Он действительно называет имя? Его не интересует, что случилось с Бальдром. Его не интересует ни единое из тех предложений, которых нет у Тора в руках. И когда Тор тормозит перед калиткой его дома, когда Тор поворачивает к нему голову, говоря:       — Локи… — это не интересует того, кто уже не является омегой, тоже. Локи просто выходит из машины. Дверью не хлопает. Не оборачивается ни единожды. И света в квартире не зажигает, Тор же не знает вовсе — ничего целого и ничего частного. Тупой ступор глухой, гнетущей тишины поглощает его, не разрывая собственного полотна на самом деле ни на миг за прошедшие недели. Ночь кульминации ничего не меняет, просто раскалывая земную твердь надвое. И он проваливается, не имея возможности наделить вещи различными степенями важности. Он ведь получает собственное обвинение, в поисках которого никогда и никому не признается — Локи теряет феромон. Бальдр ведь выживает — трехполое разделение является не последним возможным в собственной инстанции и мутационная триада существует.       Завтра весь мир сгорит в пламени мертвой вулканической волны — он является Защитником и Брок не станет удивляться, если он выживет.       За весь собственный гонор и за всю собственную нравоучительность, за широкую, крепкую стойку ног, за это ублюдочное выражение на лице. Ему хочется врезать так же сильно, как хочется стребовать с него важное: откуда, нахуй, он знает, а? Потому что мертвый омежий феромон с мертвым, больше не мигающим кислотой глазом принимает его, Тора, извинения — Тор извиняется не ради этого. Тор выходит не ради разговора. Тор не едет за ним, когда его выкрадывают, в надежде, что это прибавит ему очков в чужих глазах и сменит лигу на «приемлемо». «Можно дать ещё один шанс». «Можно говорить». «Можно обдумать вариант с новым брачным контрактом»? Эта лига вряд ли является доступной для кого-либо и вряд ли вообще существует теперь. Глухая, гнетущая тишина февральской ночи, которая не заканчивается сейчас, среди того частного сектора Бухареста, куда он возвращается вновь, и которая вряд ли закончится ещё хоть когда-нибудь. Все так и держа тяжелую ладонь на руле, Тор понимает глаза к окнам и балкону второго этажа частного дома, как только калитка закрывается. Он видит, как Локи поднимается по боковой лестнице. Он видит, как Локи скрывается за дверью.       Свет не включается ни через десят минут, ни через двадцать, но на двадцать седьмой где-то там, за стеклами балконных дверей зажигает ночник.       Там ведь находится спальня — та, что есть в его квартире и принадлежит ему, не принадлежа вовсе, пустует. Вчера, завтра. Прямо сейчас. В ней нет запаха того феромона, которым никто больше не обладает. В ней нет следов той жизни, что мертва теперь повсеместно. В далеком-далеком декабре Тор орет, будто обезумев, пытаясь донести до Локи ту истину, которой сам так и не придерживается.       Потому что никто не оценит его милосердия.       Потому что никто не ответит ему тем же.       И потому что, когда его убьют, никто не станет платить за это — оно будет бесплатным для всех.       А все же Брок… Тору искренне хочется верить, что Локи хотя бы врежет ему, когда узнает про Тюра и прежде чем Брок успеет объясниться. Плевать, что он чистый и жопа у него прикрыта. Плевать, что он невиновен. Злиться на него и его ненавидеть — много легче, чем поднять глаза и в первый раз за прошедшие недели посмотреть на свое собственное отражение. Сможет ли Тор увидеть в нем горящий белизной глаз Защитника? Ох, он просто охренительно силён теперь. Он охренительно неуязвим для любого яда Атакующего. Он же просто охренительный! Глухая, гнетущая тишина не является движимой и не является предметом. Но сопровождает его изо дня в день, не оставляя сейчас и вряд ли собираясь оставить позже. Только заметив, как загорелись стекла балконных дверей светом ночника, Тор вдавливает педаль газа в пол и медленно, без лишнего рыка из-под капота отъезжает прочь от калитки. Это ничего не значит. Это уже не имеет смысла.       Но если Локи может включить свет, значит он ещё функционирует.       Но если накинуть ему куртку на плечи, он не загнется от февральского холода насмерть.       Глаза его, правда, загибаются. Тот самый кислотный огонек, которого Тор не видел ни единожды, тот самый показать активного, готового нападать феромона с мутационным геном внутри — среди салона автомобиля и среди недостроя Локи заходится хохотом, говоря, что никогда бы не стал причинять ему вреда. И в это как будто бы не стоит так просто верить. Но мутационная триада, как бы объемна, как бы велика и разрушительна ни была, все равно остается единственной ложью между ними.       У Тора не находится сил, чтобы распределить что-либо из произошедшего в категории, чтобы выдать определенным вещам определенную степень важности. Ему выдают обвинение — Бальдр будет жив. Брок все такая же сука — отрицаемые поиски искупления не приводят ни к чему. Он блядский Защитник и лучшее оружие против Атакующего — он никогда никому не расскажет о том больном хохоте, который слышит, выйдя из квартиры следом за Локи и дойдя до подъездной двери.       На крыльцо не выходит, пока хохот не стихает не только в реальности, но и среди стенок его собственной головы — Локи теряет феромон.       Хоть кто-нибудь будет в порядке? Тор охренительно прощен теперь. Тор охренительно не злится ни за всю утаенную суть о дополнительном разделении тех трех полов, что уже есть и так, ни за весь собственный раскрошившийся мирок. За то сердце, которое разбивается среди чужого крика о ненависти, не злится тоже. Это заслужено — ему все ещё важно его дело. Его работа. Бизнес, что существует из поколения в поколение. И нужна ещё неделя, нужно ещё две, а может и три. Все будет в порядке. Сейчас он вернётся домой, он примет душ, он проверит телефон на входящие уведомления, он вызовет Сенда на работу в будущем дне, он, вероятно, созвонится с Огуном, пускай в том вовсе не нуждается, а после ляжет спать… Он делает крюк по пути к квартире, не дрожащей на пределе стрелкой спидометра выстилая себе путь по пустым, освещенным оранжевыми фонарями улицам. Февраль обгладывает автомобиль капота, залетая в приткрытое окно, в котором никто не нуждается, потому что ни единого запаха, кроме табачного, прогонять не имеет смысла. Локи здесь больше не пахнет. Локи не пахнет больше нигде.       Почему, почему, почему, если он мог защитится все это время… Тор ведет с аккуратностью тупеющего, опустошенного сознания и смотрит в лобовое стекло внимательно, но на задней сетчатке глаза все равно отпечатывается — ровная, подтянутая спина, перекинутые через затылок и прячущие ошейник волосы, выставленные голые ягодицы. Злая-злая брачная ночь, что звучит его омерзением и, кажется, блевотой, а ещё звучит всеми теми обвинениями Локи, что не являются правдой, но ею оказываются.       Тогда он ничего не знает, но все равно не применяет феромона.       Сейчас Тор имеет вопрос, на который имеет также ответ, который ему хочется просто выдолбить из собственной головы. Как и весь прошедший вечер. Как и все месяцы, начиная с конца августа. Фандрал ведь выебывается тогда, всей своей наносной неуживчивостью и ранними требованиями правок к брачному договору — Фандрал просто защищает его, потому что помнит историю с именем Джейна слишком хорошо.       Прямо здесь и прямо сейчас Тор забывает все, что когда-либо знал. От обвинения, которого на самом деле он выискивал во имя искупления, легче не становится. От принятых чужим мертвым глазом без запаха извинений ничего не меняется. Глухая, гнетущая тишина ощущается мертвой. Он просто делает крюк до квартиры, паркуется на подземной парковке и не мыслит ни о чем, кроме важных дел, пока поднимается в лифте, еле держась, чтобы не опуститься слабыми, смертельно уставшими ногами на корточки. Он же проходит в квартиру. Разувается. Стряхивает куртку на пол вместо крючка.       Переодеться, принять душ, поесть, лечь спать… Его шаг пересекает темную гостиную беззвучно. Ноги сами собой доводят до нужной двери. Настолько же, насколько граница порога оказывается крепка дни назад, сейчас она больше не существует. Здесь все уже мертвое. Оно не пахнет. Оно не имеет в себе чужих следов. И принадлежит Тору! И Тор является Защитником! На любое самолюбование не остается ни сил, ни смысла. В нем не существует почестей. Эта гордость является то ли пустой, то ли выписанной чужой кровью. Вроде той, от которой Локи вымывает собственное лицо? Тор не находит на его коже следов синяков и это не приносит радости. Все уже изгажено. Все рушится. Все — будет разрушено завтра.       Они расторгнут брачный контракт. Все старшие братья Локи получат запрет на приближение. Лаувей умрет. И, вероятно, но, впрочем, точно — Сигюна, наконец, уволят нахуй. А Тора увольнять не придется, но, вероятно, через пару будущих дней ему придется разбираться с оглаской… Брок говорит: не удивится, если задница Тора останется единственной целой из всех остальных. Брок говорит это до того, как Локи принимает его, Тора, извинения. Брок говорит это и сам Тор не возвращается в недострой, чтобы просто не обтереть его рожей все серые, бетонные стены. Откуда он знает, а? Степень, степень, степень важности — является несущественной. Тор же имеет множество дел, но.       Все равно так и не замечет, как пересекает темную гостиную, как достигает двери той спальни, что ему принадлежит, не содержа в себе ни единого запаха, и как открывает дверь.       Пустой порог не хранит в себе ни реальной, ни мысленной преграды. Пустая комната хранит в себе всю мебель, которую никто так и не передвигает на свои места. Локи здесь нет. Локи здесь больше не будет. Его феромон ведь вернётся? Крича на него среди декабря у подножия Альп, Тор желает потребовать от него осторожности, но требует — звонить себе, если омега окажется в опасности.       И когда Локи действительно звонит, это оказывается слишком немыслимо, до глухой, вгрызающейся в череп тишины больно.       Потому что не меняет уже ничего. Обвинение работает. Искупления не существует. Локи теряет собственный феромон! У Тора не хватает сил даже на мелочную надежду, что это лишь на время, что это не навечно и не навсегда. Мир альф, выстроенный для альф, перемалывает собственными жестокими клыками, забирая то, чего желает. Омега хочет уйти из дома по следам собственной жизни — омега не уйдёт, пока не позволят. Если сбежит, вернут. Если будет пытаться сбежать вновь и вновь, запрут, и скуют, и свяжут. Зато Брок хорош просто охренительно! Брок ведь позволяет Локи уйти!       Локи больше не пахнет… И остается без той единой возможности к обороне, которой всегда отказывался пользоваться. Его глаз гаснет, успевая моргнут кислотой лишь несколько раз. Светлячок умирает среди великого зла мира альф, выстроенного для альф. Но Тор так и не различает. Все бесконечное множество дел, вся их несуществующая или несущая важность. Он переступает порог, еле давя то рыдание, что скручивается где-то в груди, заселяя нос соленой щекоткой и перекрывая глотку. Ноги подгибаются, но он ведь так силён, он так хорош, он истинный Защитник!       И никогда он не собирался быть оружием против кого-либо.       Но ни в единой щепотке отрицаемых поисков искупления не было смысла так же, как в найденном обвинении.       Ни в чем его как будто бы уже не было вовсе. Но он был жив. Он переступил порог. Он добрел до постели, не забрался в нее, но рухнул, по пути не глядя хватанув край идеально застеленного пледа. Как много ещё могло выдержать его сердце? Земля растрескалась, раскололась надвое под ногами уже. Весь ничуть не иллюзорный мирок покрылся трещинами в собственных текстурах и обвалился осколками. Не укрыв и половины собственного тела краем пледа, Тор подтаскивает подушку без запаха к груди и беспомощно, утомленно тянет согнутые колени выше, жмуря глаза в больном рыдании приоткрытого рта. Он все ещё жив!       И Локи мертв.       И задавать вопроса о том, кто убил его и весь его мир, не имело никакого смысла. Потому что ответ был очевиден и так. ~~~       В Bucharest Tower Centre царит все та же глухая, гнетущая тишина, что является определенно оправданной. Его утро начинается где-то около одиннадцати, пропуская меж пальцев тренировку так же, как завтрак. Пустое, молчаливое утро неопределенной важности — все те знания, что Тор теряет до того, как проваливается в сон плотной, вязкой тьмы, с его пробуждением не возвращаются. Он просыпается только благодаря мерзкому, насмешливому солнечному свету, что решает выдрать себе окно в плотной стене тяжелого февральского неба, затянутого облаками, и лишь после пробуждения слышит звон будильника, доносящийся из кармана зимней куртки из прихожей который час кряду.       Выключить его сразу не получается.       Как, впрочем, не получается и подняться с той постели, что ему принадлежит, но будто бы и нет — его поднимает не его собственное тело, но обязательство. Очередное обещание. Очередная клятва. Локи ведь принимает его извинения? Важность отсутствует. Бальдр будет жив. Лаувей умрет. Брачный контракт — будет расторгнут. Все то, что Локи пожелает у него забрать… Тор отказывается мыслить, сползая с постели и оставляя ее с криво скомканным пледом поверх. Тор отказывается рассуждать и обдумывать. Он просыпается около одиннадцати по велению того отвратительного солнечного луча, что прорезает себе дыру меж его век, и вряд ли обещает тоже, но исполняет все невысказанные обещания много лучше, чем сам Тор мог бы в прошлом. Или сможет в будущем? Он сползает с постели, стряхивает одежду по пути и проводит в душе порядка получаса того свободного времени, которого не имеет.       Когда выходит, замечает — не собственное отражение, но вид за окном.       Чудный, морозный и распогодившийся февральский день. Чистое, с мелкими серыми облачками голубое небо, залитое солнечным цветом. Зима ещё не закончилась так же, как и та проклятая, мерзлая ночь, что является уже больше концепцией, чем временем суток, но день — обещает быть чрезвычайно хорошим. Кто-то умрет. Кто-то будет лишен всего. Никто в живых не останется. Именно это ощущение неизбежности трогает его леденелые и рухнувшие на самое крайнее дно кишки ещё в то миг, когда Локи требует, не прося — его территория, час времени, его власть.       Но не протекция.       Он ведь не станет в действительности никого убивать? У Тора не остается ни знаний, ни памяти. Он просыпается около одиннадцати — душ, кружка горячего кофе и черный классический костюм. Высушить голову, не смотреть отражению в глаза, не размышлять и не брать пистолета, потому что любой взятый пистолет обязан будет выстрелить. Вероятно, все сдохнут. А Брок, конечно же, говорит, но Тор не верит ему, не веря ни во что вовсе — извинения, которые он отдает и которые Локи принимает, ничего не стоят. Не в этих обстоятельствах. Не в этой ситуации. Что бы ещё Локи ни пожелал у него забрать, Тор не отдаст ему ничего, но будет убит не меньше всех остальных, потому что в этом весь смысл.       Локи может потерять собственный запах — все равно останется лавовой волной, что выглаживает чужую плоть собственным приходом, стягивает ее с костей, будто ткань простыни, и обнажает гниль.       Он делает это со Шмидтом. Он делает это с Джейном. Он делает, делает, делает это, впихивая поглубже в чужие глотки саму инклюзивную концепцию Regeneratio: мир альф, созданный для альф, не приемлет наличия тех территорий, куда не может заступить и где не может оставить свой след и установить собственные правила. Тор просто просыпается около одиннадцати. Сбрасывает одежду на пол по пути к душу, вымывается, надевает пустыми, бездумными руками классический костюм. Запонки в виде волчьих голов ложатся в ладонь вряд ли тем же весом, которым на сердце так и лежит вопрос. Как много он ещё сможет выдержать? Все закончится сегодня. Изменить ничего уже не получится. А после — неделя или две, быть может, три и всё наладится…       У него все будет в порядке.       Феромон Локи ведь вернётся к нему? Тор просыпается слишком поздно, но пустая суббота благоволит так же, как все отсутствие голода и все объемное понимание — если найдется повод для тошноты, ему удастся сдержаться. Если же найдется повод для злобы, он ничего не сделает. В нем ничего уже нет. Ни чувств, которые ещё живы. Ни возможности выдать хотя бы некоторым из мыслей степень важности. Что-то имеет больший приоритет, а что-то меньший? Итоговый максимальный урон огибает стороной его самого ровно так же, как и Брока, ровно так же, как и Фандрала. С Питера спрашивать нечего за все прошлое, но в настоящем — его урон почти несущественен.       Локи же по крайней мере жив. И его глаз так же мертв, как весь его феромон.       В Bucharest Tower Centre царит все та же глухая, гнетущая тишина, что является определенно оправданной. Субботний час, близящийся к полудню, открывает ему двери в почти полностью пустой холл, открывая вид на улыбчивого, идеального омегу, стоящего за стойкой администратора башни. Он не выглядит ни сонным, ни настолько же уничтоженным, каким Тор себя чувствует. О гостях, что уже ждут на этаже не предупреждает. Здоровается и желает хорошего дня, не произнося ни единого пустого слова о хорошей погоде. К моменту, когда Тор доезжает до рабочего места, на котором его не должно быть сегодня так же, как и Сенда, небо становится будто бы ярче и голубее. Но солнце, что светит, ярко и настойчивое пытаясь выжечь ему глаза, так и не начинает пригревать. Просто присутствует. Просто становится кривым, неуместным отражением той реальности, в которой все умрут.       Локи определенно не говорит так, но за все прошедшие пять с половиной месяцев Тор успевает познакомиться с ним. Теперь вот мыслит интуитивно. И, поднявшись на этаж, ничуть не удивляется — стоит дверям лифта открыться, как его взгляду предстает ровная, обтянутая плотной тканью черной водолазки спина и такого же цвета форменные брюки. На бедре закреплена кобура. Вместо кроссовок, крепко зашнурованные берцы. Ему ведь идет? Сенд, сидящий на краю своего стола, успевает сказать:       — Если вдруг тебе потребует новый адвокат, я успел подружиться с Дугласом, из юридического отдела. У него есть несколько знакомых омег, которые… — «тоже являются юристами». «Которые хорошо выполняют свою работу». «Которые никогда не идут на уступки ублюдкам-альфам, потому что не имеют к ним поганой солидарности». Сенд не успевает договорить так же, как за прошедшие часы утра или ночи Тор не делает и единой попытки перепроверить телефон на предмет его согласия выйти внеурочно. Сенд выходит все равно. Сенд же, вероятно, успевает спросить в ответном сообщении, будет ли соразмерная оплата, но — даже при условии, что Тор не отвечает ему, Сенд все равно приезжает.       Потому ли, что Тор говорит в собственном сообщении о Локи?       Омежья солидарность существует точно, но является отличной от альфьей по причине определенной верности — омеги защищают своих, альфы защищают то вероятное будущее, в котором могут оказаться в подобной ситуации. Карма же существует вряд ли. И Локи весь его внешний вид чрезвычайно идет. Смотрится ничуть не хуже, чем тот классический костюм, в котором он заявляется в Bucharest Tower Centre в прошлый раз. Произносит беззвучно ничуть не менее многозначительно, чем он же: Локи приходит воевать, а Тор явно не настолько богат, чтобы самолично выдавать ему в руки то оружие, которым омега его же убьет, но прошлый позитивный опыт подкрепляет реальность — Тор останется жив.       Локи в любом случае останется мертв.       — Явился, наконец… — качнув головой, стоящий сбоку от Локи Брок поворачивает голову на звук открывающих дверей лифта и дергает подбородком так, будто бы хочет сплюнуть. Ему хватает такта не делать этого. Или просто хватает выдержки. Но выглядит он уже не таким спокойным и крепким, каким бы в прошедшей ночи. Тор чувствует волнение его феромона в пространстве, даже не глядя в его сторону. Жаль, на любое удовлетворение не хватает ни сил, ни всех тех переживаний, что есть в доступе.       И Локи уже оборачивается.       Пустое, спокойное лицо. Прямые пряди черных волос, лежащие на плечах. Он проходится по Тору взглядом, будто того здесь нет и никогда не было, а после отворачивается вновь. Бросив краткое, сухое:       — Спасибо, Сенд, я буду иметь в виду, — Локи тянется к карману форменных брюк, что являются прямо здесь и прямо сейчас карманами войны. Что кроется в них? Все тот же мобильник с потрескавшимся, работающим на последнем издыхании экраном показывает без восьми минут полдень, и Тор не спешит так же, как не медлит. Для него просто не находится выбора. Пока все происходящее… Оно принесёт ему искупление? Оно позволит ему не ждать ни три недели, ни две и обойтись одной? Он умрет здесь. Он же покидает лифт, кратко кивает Сенду, замечая две черные зимние куртки, сваленные на его секретарском кресле. Одна из них точно принадлежит Локи, пока металлодетектор на входе вместе со всей охраной башни существует как раз для того, чтобы люди с оружием не могли попасть внутрь.       Или по крайней мере не через главный вход.       — Пойдемте, — заступив первым шагом на поверхность чуть пружинящего ковролина, выстилающего приемную и убегающий в обе стороны коридор этажа, он обходит и Локи, и Брока по касательной, но чувствует — Брок смотрит на него в упор. Брок действительно волнуется? Локи не рассказывает ему ничего, Локи рассказывает ему какую-то часть, Локи просто делает это — в том его суть, даже при всем потерянном феромоне. Ни форменной черной куртке Брока, ни всему его ублюдскому лицу это явно не нравится. Дойдя до двери своего кабинета, Тор открывает ее, отступает в сторону, больше чувствуя, чем зная — Локи идет следом за ним. Уже выставленное требование о часе времени на его территории будет выжрано до основания и не будет оплачено ничем. Вроде искупления? Вроде прощения? Локи принимает его извинения, Тор же не является идиотом. И среди всех сомнений о том, как много происходящего ещё сможет выдержать его сердце, не пытается ни гадать, ни заниматься самообманом. Просто говорит: — Мой кабинет в твоем распоряжении.       Не добавляя слов о том, что сам он никуда уходить не собирается. Бежать от расторжения брачного контракта или бежать от присутствия Тюра да Бюлейста, заведующих всем бесчеловечным в отношении мутационной триады? Он теряет все, что когда-либо знал. Он забывает все, что помнил. И след его рыданий на простыне, что ему принадлежит, но будто бы и нет, высыхает ещё в свете рассветного луча. Но — если ему придется стать частью тех, кого выжрет до кости лавовая волна, он станет.       Потому что ничего важнее смерти гнили не может существовать.       Или все же важнее возмездия? Локи проходит мимо него, переступает порог его кабинета, оставляя пустые следы подошвами берцев на ковролине пола и не оборачивается. Не благодарит. Ничего больше — не отдает. Тор уже собирается пройти следом за ним, потому что Брок явно не содержит в себе и не будет содержать никогда любых возможных привилегий, чтобы пропускать и его тоже, но успевает сделать разве что шаг. Крепким рывком Брок хватает его за плечо, оттаскивает на шаг назад и рычит шепотом куда-то на ухо:       — Ну-ка, объясни мне, какого хрена происходит, а? Что он задумал? — вся его власть имеет определенную стоимость, но как и любая иная власть — лишившись контроля, она исходит уродливыми, кривыми волн резонирующего беспокойства. Вонью феромона пока по окружности не расходится. Но напряжения спрятать уже вовсе не пытается. Локи оставляет его без информации? Тор дергается от резкого тычка почти безумного хохота и поворачивает к Броку пустое на любое веселье лицо. Пожимает плечами, даже не пытаясь стряхнуть чужую хватку.       Откликается ровно и сухо:       — Последний день Помпеи. Загугли на досуге. Для общего развития полезно будет, — делать ставку на то, по какой именно из десятка возможных причин Брок вляпывается в чужую немилость, не имеет и единого смысла ровно так же, как и бояться. Но у Локи в набедренной кобуре есть пистолет — любое взятое оружие должно будет выстрелить. То, что прячется под форменной курткой Брока, тоже? Его ладонь разжимается, соскальзывая с плеча Тора без любой помощи, лицо же не успевает вытянуться удивленно. Вместо этого раздраженно, жестко кривится. Натянувшаяся верхняя губа обнажает клыки. Тор просто отворачивается от него, чувствуя, как беспомощный, безумный хохот ширится внутри.       Все ведь подохнут? Тор лишается возможности реагировать на происходящее с любой адекватностью так же, как лишается и другой — никто не позволяет сделать ему шага через порог его кабинета. Взгляд задевает неспешно осматривающегося Локи. Трогает его светлой кожи узкие кисти и ровный шаг. Он выглядит соразмерным и высоким потолкам, и панорамным окнам, но на фоне чистого, голубого неба не смотрится вовсе. Потому что то небо лжет.       Потому что Локи говорит:       — Мне не подходит это помещение. Нужен конференц-зал с проектором. И камерами под потолком, — развернувшись к Тору лицом, он не скрещивает руки на груди и не притопывает в надменном ожидании, когда все его хотелки будут удовлетворены. Он просто разворачивается и смотрит Тору прямо в глаза — сейчас видит его так же, как минутой позже тронет его взглядом, будто пустое место. И условие, новое, очередное, не обговоренное, выставляется. И требование звучит. То, что нужно ему, то, что он собирается сделать, и то, чего он желает — эти вещи, вероятное лежат в тех же разных коробках, по которым кто-то давным-давно раскладывает действия самого Тора.       Те, которые, как он думает, он может сделать.       Те, которые он может в реальности.       Кратко кивнув, Тор отворачивается прочь, отступает на шаг. Брок смотрит на него, собственным вниманием, будто буром, пытаясь продырявить его челюстную или лобную кости. И Сенд смотрит тоже — просто ждёт. Не боится. Чувствует себя в безопасности? Вовсе не благодаря Тору или его присутствию. Оставив дверь в собственный кабинет открытой, Тор говорит походя:       — Мы будет в девятом конференц-зале, Сенд. Отведешь остальных, когда приедут, — но с места Сенд не сдвигается. Кивает. Жмёт плечами тоже. За весь час его времени, ему будет выплачено много больше, чем стоило бы платить, но, будучи связанным по рукам и ногам, Тор вряд ли имеет какую-то возможность выебываться. Он мог бы, конечно. Он вообще многое может, а ещё он альфа, ещё он Защитник, ещё он — до сих пор жив и будет жив и дальше. Надбавка за чужой внеурочный рабочий час является такой же пустой, как все его извинения, но отнюдь не такой жестокой, как тот Локи, который их принимает.       И вся отрицаемая гонка за искуплением завершается… Она не закончится ни победой, ни поражений. Если Локи пожелает забрать у него что-нибудь, ничего забрать не сможет. Но пожелает — точно или на вряд ли. Судить не получается так же, как не получается и гадать, и бояться. Пепел всего сожженного сможет стать хорошим удобрением будущего? Брок лишается привилегий уже, Сенд остается среди территории милости и доброжелательности, даже против лица сухой, пустой интонации. Не обернувшись себе за плечо, Тор сворачивает в правый коридор и направляется к тому конференц-залу, где обычно стоит стационарный ноутбук. Без лишней суеты, без дополнительных забот для Сенда.       Локи готовит презентацию о том, почему все, кто придет, являются отборными, породистыми кусками дерьма? Локи требует наличие камер так, будто бы Тор после отдаст ему видеозапись, если та ему понадобится. Тор мыслит так, будто бы посмеет не. Вступиться за него, защищать его или нападать на него? Чужие возможности к самозащите напротив лица, что Лаувейя, что всего отсутствия феромона, что всего мира, являются ни больше, ни меньше, чем фактом. Тор — не является должником. И за все уступки, за все послушание и за каждое исполненное требование вряд ли получит что-то, кроме жестокости в ответ. Только главного вопроса изнутри так и не звучит.       Почему?       Брок говорит чуть дальше середины коридора:       — Мне нужно заранее вызвать группу быстрого реагирования? — не взволнованный и лгущий собственным спокойствием голос звучит у Тора из-за плеча вместе с шорохом. Форменная куртка с эмблемой Regeneratio. Форменные брюки Локи без опознавательных знаков. Они разбавляют мертвую тишину этажа собственным присутствием, не разбавляя впрочем той, что является гнетущей и глухой. Ее полотно так и не разрывается. Она будет вечной. Она будет незыблемой. Среди недостроя и рукой Патрика или среди поместья и рукой Лаувейя — знание о том, что там случилось, ничего никому не даст. Прошлое не изменится.       Но Локи говорит:       — Прекрати мельтешить, пока я не прострелил тебе плечо, — и все же «но» является неуместным. Брок не хмыкает, точно подтормаживая Локи в ответ. Шорох рукавов его форменной куртки обрывается на несколько секунд. Почти звучит то ли скрежет зубов, то ли брань. И Тор не желает мыслить, мысля все равно — если бы он мог, он отказался бы от подписания контракта на ремонтные работы где-то там, среди осени? Без сопливой, тупой истории под знаменем «ох, если бы он только знал» и без любых шепотков той совести, что молчала внутри, как и все иное прямо сейчас. Без сожаления. Без злобы. И без гнетущей, глухой тишины, что реальности, что шагов омеги, так и продолжающего идти следом за ним.       Как много в том доверия, а, впрочем, как много из того, что они выстраивали командой друг подле друга, Тор теряет — у Локи просто есть пистолет. И любой взятый пистолет обязан будет выстрелить.       Тор не берет собственный из кабинета в квартире ровно по этой причине, лишь на пороге конференц-зала случайно вспоминая: его пистолет не в ящике стола в кабинете. Его пистолет в бардачке в машине. Он заезжает за ним вчера вечером, когда едет за Локи. Как будто бы могло быть иначе? Веры в то, что пуля не окажется в его теле через час времени, или верить в то, что не достанется никому, не имеет смысла. На ту веру нет никаких сил так же, как на любую злобу или на любую ложь. Вообще-то он непричастен! Вообще-то он извинился и Локи его извинения принял! Вообще-то — все взятки гладки.       Это была просто работа.       И какие-то вещи определенно не являются ложью, но все же так ничего и не меняют. Распределение степени важности представляет неоправданную трудоемкость. Все, что остается ему — смирение и выдержка прямо подле всех тех некоторых внутренностей, что чисты от гнили. Локи может ненавидеть его. Локи может желать ему смерти или желать забрать у него все, но Тор все ещё может — дать ему место, дать ему час времени и дать ему тот собственный феромон, что содержит мутацию Защитника. Название является пустышкой, никого не оправдывая и не оправдывая ничьих ожиданий. Все дело в том, что он может защитить? Все дело в том, что он может защититься и быть неуязвимым против каждого Атакующего.       Против того Локи, который знает о собственном феромоне, не зная о феромоне Тора, и все равно не пытаясь напасть ни единожды.       — Пароль на ноутбуке — четыре нуля, — открыв дверь в пустой конференц-зал, Тор пропускает Локи мимо себя и вновь отдает. Кто-то спрашивает? Это смирение. Это принятие отрицаемой гонки за призрачным искуплением, которое всегда стоило много дороже, чем можно было подумать. Но Локи ведь принял…! Извинения ничего не значили и сейчас не имели того веса, который могли бы иметь в иных обстоятельствах. Ох, мне так жаль, что я разбил твою кружку. Ох, мне так жаль, что мой сраный друг отпиздил твоего брата.       Мне так сильно жаль — что ты лишился феромона, здоровья и всего, что было частью твоего мира.       У них была договоренность, которая была брачным контрактом, но никогда не была равновесной. В случае ее смерти, Тору пришлось бы и придется уже оправдываться перед семьей, а после претерпевать неудобства от всего крика заголовков желтой прессы. В случае ее смерти — Локи мертв. Уже. Последние несколько часов. Со вчерашнего вечера. Или с того момента, в котором он кладет трубку, отвлекаясь на прохожего и обещая Тору перезвонить.       Так и не перезванивает.       Перезванивает прямо с горящей территории поместья Лафейсонов.       В чем из этого Тор виноват в действительности и что является его реальной ответственностью? Он определенно обещает слишком многое для человека, который с такой легкостью выпускает обещания из собственных рук. Он попустительствует. Он допускает это, спасая не жизнь, но ещё функционирующую плоть лишь благодаря той личной жестокости власти, которая позволяет — оказаться в нужном месте в нужное время. Но сегодня все закончится. И неделю спустя, может быть, две, а может и три, он продолжит.       Пускай вряд ли сможет перестать мыслить: феромон Локи ведь вернётся к нему?       Много больше, чем имя или цвет глаз. Много больше, чем сама суть личности. Много объемнее, чем свобода. В мире, заполненном запахами, в том мире, в котором запах может быть оружием и возможностью защититься, человек, который не имеет феромона, обречен на погибель. Или все же на самое низменное существование? Локи проходит мимо него ровной, спокойной фигурой и это помещение уже не осматривает. Вытаскивает из кармана телефон, пока идет вдоль широкого, длинного стола к его голове. Набирает номер несколькими быстрыми движениями пальцев по экрану, тянет телефон к уху. Тор засматривается на его движения, случайно пропуская Брока вперёд себя, но губы не кривит. Вся гордость уже ничего не стоит. Вся честь оказывается изгажена. Неделя или две? Он будет в порядке. Локи не посмеет забрать у него ничего больше. Нуждается ли в чем-то сейчас — не нуждался никогда. Деньги или власть. Привилегии. Статус. Он включает ноутбук, склоняется над ним, не усаживаясь в кресло.       Даже сейчас не садится во главе происходящего. Лишь говорит:       — Девятый конференц-зал. Ты подключился? — его взгляд не поднимается ни к Тору, ни к Броку. Голос отдается телефонной трубке безраздельно, пока кончики пальцев цепляют четыре нуля клавиатуры. Ответа Тору расслышать не удается, но, впрочем — он не старается. Переступает порог, наблюдая за тем, как Брок подхватывает за спинку один из стульев и утаскивает его в угол стены входа и панорамного окна. Как он напряженно покачивает головой, оглядываясь на экран, висящий у Локи за спиной. Прикрыв за собой дверь, Тор останавливается там же, отказываясь выбирать себе место до момента, пока Локи не выберет собственное. Локи же просто говорит: — Включай запись сейчас, Питер. И держи медиков на быстром наборе.       Пистолет, который был взял, обязан будет выстрелить, но лишенный феромона омега не останется без протекции, пускай именно ее так и не требует. Предполагает ли, что она будет? Ожидает ее? Он сбрасывает вызов, пихая телефон в карман форменных брюк и вместо него вытаскивая металлический прямоугольник флешки. После оглядывает пустую на любые дополнительные вещи кроме мышки поверхность стола. Тор говорит прежде, чем кому-то придется его спрашивать:       — Верхний ящик, — или прежде, чем изумрудный взгляд вновь поднимется к нему, видя вместо него лишь пустое место. Этого так и не происходит. Локи не благодарит. Локи же — вытаскивает пульт от проектора, висящего под потолком, из верхнего ящика и включает его. От шуршащего звука активировавшегося прибора глухая, гнетущая тишина не рвётся и не разламывается. Она бессмертна сейчас. Она останется таковой вечно. Откуда-то слева, из паршивого угла, мелкой остротой разбрасывайся Брок:       — А он тебя надрессировал, да? — и вновь трогает буром собственного взгляда то ли челюстную, то ли лобную кость Тора. Его скручивает изнутри непониманием так же, как всем отсутствием контроля. Его скручивает, его уже пригревает наползающей лавовой волной, и вся гниль оживает, юркими, резкими движениями принимаясь метаться изнутри. Если его власть не является реальной, значит он заберёт чужую — вот что он делает, вот как он нападает в своей привычной манере, но отнюдь не в тех обстоятельствах. Тор не собирается оборачиваться к нему так же, как не собирается и отвечать.       Вместо него Локи медленно, со зловещим напряжением поднимает голову от экрана ноутбука. Локи говорит:       — Хавалку закрой, пока не порвалась, Брок, — если бы Брок мог скулить, а, впрочем. Порода явно не та. Он лишь морщится. Вновь еле слышно бранится с явным желанием сплюнуть. Переведя взгляд выше пустого омежьего лица, Тор видит, как на широком экране светом проектора загорается картинка рабочего стола ноутбука. Подключается флешка. Открывается папка. Несколько файлов архива, планов и докладов для конференций игнорируются, Локи спускается в самый низ — все же готовит не презентацию. Да и вряд ли готовит сам.       Экран на стене освещается открытым файлом видеозаписи и у Тора ничего не вздрагивает внутри — только в уголках глаз режет болью нужды. Закрыть. Не смотреть. Выйти и не присутствовать. Локи ведь шутит? Он ставит запись на паузу на первой же секунде, растягивает приложение на весь экран, увеличивает звук до максимума, но тот единый стул, что стоит в центре затемненной картинки, в полутьме почти пустой комнаты и в самом центре сосредоточия ада — молчит. Его время говорить ещё не пришло. Броку хватает чести не спиздануть и единого слова про забытый попкорн, а может он просто не додумывается. Распрямившись, Локи нажимает на пульте кнопку перевода проектора в спящий режим и экран на стене гаснет, будто призрачный мираж.       Насилия не было. Насилия не будет.       Никто не умер. Никто не умрет.       Все будут живы — мир никогда не воцарится, потому что тот, что принадлежит альфам, уже существует.       Вытащив телефон вновь, Локи смотри на время, кратко кивает себе самому, а после отходит от головы стола. Он забирает с собой мышку — он заберёт с собой всех. Тор же не помнит, когда его голова успела отделиться от тела вновь, но не чувствует ничего. Ужас или нежелание участвовать? Злоба или нужда отвернуться? Где-то там, среди января, это случается с ним, этот ответ на вопрос, который он не задавал, настигает его, а следом звучит еле слышным, почти мертвым шепотом:       — Забери меня отсюда… — но слышится все равно «оттуда». Слышится весь бесконечный, леденящий кровь крик ужаса и каждая новая мольба. Что делать с такими вещами? В какие коробки их складывать? Каким движением руки касаться их? Лучше бы никаким, никогда и ни в коем случае. Не связываться. Не становиться частью. И не чувствовать, как среди пролеска на границы территории мертвого Шмидта все умирает внутри агонией беспомощности. Сострадание ничего не поменяет. Сопереживание не сконструирует машину времени. Сочувствие, даже будучи принятым, никого и никогда не спасет.       Как много может сделать само присутствие? Тор возвращается в тот вечер, возвращается под ночь, назад в квартиру, чтобы разыскать истину — он никогда, никогда, никогда не сможет забрать Локи из того жестокого февраля, но он может быть в том настоящем, он все ещё может быть рядом, он все ещё может делать что-то.       Определенно не то, что, как думает, может.       Но то — что может в реальности.       Обойдя половину стола тем же путем, Локи выбирает кресло ровно по середине, аккуратным движением кладет мышку на столешницу, чтобы курсор не посмел сдвинуться на поверхности экрана ноутбука. После выкладывает и тот пульт от проектора, перемещения которого Тор не замечает. Он отодвигает стул спокойным, твердым движением. Он же усаживается спиной к окну — лишь тогда Тор сдвигается с места, делая шаг. Где-то в коридоре, за плотно закрытой дверью, уже слышится отголосок интонации Бальдра. Называет ли он имя Сигюна, но есть вопрос много лучше — если бы Тони был в городе, был бы он здесь? Широкая и выжигающая плоть лавовая волна выплескивается за края вылканического жерла, расползаясь по поверхности обещанием — пока все не полягут, она не остынет.       И Брок ещё спрашивает, что происходит? Тор не знает, как долго он работает вместе с Локи, а ещё не сомневается в уровне интеллекта Брока, но тот очевидно пасует. То ли отвлекаясь на собственную власть. То ли отвлекаясь на все ее позерство. Тору хватает единого вечера, на котором Шмидту подписывается смертный приговор, чтобы понять всю суть. Как бы он ни называл ее после и о какой бы окаменевшей магме в самом центре то ли сочного, то ли гнилого плода ни думал — суть не меняется. У Локи, вероятно, заканчивается терпение, или же Локи умирает, или же случается что-то иное, а, впрочем.       Что-то разве случается?       И что ещё случится должно было, чтобы этого было достаточно?       Вещи, которые не отмолить, и те вещи, которые не смогут разыскать искупления, лежат в одной и той же коробке подле синяка на плече, гематомы на другом и отбитых рёбер. Подле стесанной до кровавой корки свернувшейся крови — на запястьях. Или все же залитого, перемазанного кровью лица? Существует множество омег, которым, вероятно, везет много больше, Тор же лишается любой жалости ещё задолго до нынешнего момента времени. Он делает шаг, он подступает с тому месту, на котором сидит Локи, проходит мимо него и усаживается в соседнее кресло, что стоит левее.       Не потому что привилегия правого и пустого уже потеряна, но потому что — он не станет садится с той стороны, что может перекрыть чужой путь к отступлению. Он знает, как это работает. Он теперь буквально профессионал, только, в чем именно, понять так и не получается. В том, чтобы заек убивать, или в том, чтобы их спасать? Он лишается любой жалости, выбирая себе место под звук многозначительного хмыканья Брока и лишь после того, как сам Локи садится — Тор не сядет напротив него. Тор не станет садиться в стороне. Это его территория?       Этот омега ему не принадлежит — отсутствие у него феромона не дает Тору ни лишних прав, ни вольности. Брачный контракт будет расторгнут через минуту или две после того, как Фандрал переступи порог — Тор садится слева, на соседнее место, и чувствует, как Локи поворачивает к нему голову, до того, как видит это. Зловещее, зловещее, зловещее ощущение угрозы, которая больше не будет размениваться… Брок и правда не видит этого? Брок вообще видит хоть что-нибудь? Его кретинская власть, его кретинское самомнение, его кретинский он сам — все то, что сидит во главе паршивого угла, оказывается под натиском почти удачно скрываемого напряжения, как только Локи изымает из его рук всю власть и всю информацию.       И когда Тор садится на выбранное место, Брок хмыкает, будто говоря — привилегия.       На самом деле это не она. На самом деле Локи поворачивается к нему голову и Тор чувствует это его движение раньше, чем замечает, раньше, чем поднимает глаза к его лицу. Изумруд радужки отшлифован и остер. Изумруд радужки, или жесткость, или непримиримая, бешеная ярость, что уже успевает отзвучать во вчерашнем вечере — Локи не предлагает ему пересесть, предлагая сдохнуть, если Тор не сделает этого. Потому что он принимает его извинения и ничего дальнейшего не предполагается. Они не разойдутся миром. Они разошлись ещё две недели назад.       А Тор просто мудак. Просто чудовище, или монстр, или сотни других названий антигероя для детских сказок. Чтобы не придавливать сознание сложностью политического строя или устройства общественного порядка, чтобы не сообщать об ущемлении любых прав, но разных — в зависимости от определенной группы. Чтобы не рассказывать о необходимом общем враге, которым может стать любой, попавшийся под руку, но которым легче всего сделать группу любых. Ровно так, как омеги делают то с альфами? Не прочитанные им исследования ООН так и лежат у Тора на столе, потому что взять их в руки равносильно много большему признанию, чем любые извинения. Потому что взять их в руки равносильно согласию.       Мир альф, не предполагает равенства.       Но для детей — у каждого антигероя есть личное, определенное название и лживо уродливое лицо, которое в реальности зачастую бывает красивым. Тор в собственное, отражающееся в зеркале, больше не смотрит. Тор знает все эти синонимы на пересчет. Чудовище. Монстр. Злодей. И все иные, важные бла-бла-бла — Локи поворачивает к нему голову с мертвыми, больше не мигающими кислотой глазами и без любого проблеска страха. В зрачке или в движениях тела? Его тело не двигается вчера, пока Тор несёт его до машины, его тело не двигается сейчас. Лишь голова поворачивается, предлагая сдохнуть. И Тор просто смотрит в ответ, не произнося уже сказанное в декабре.       Он не сдвинется с места нахуй.       Все уже в дерьме и так. Все уже развалилось. И он позволил себе — попустительство, недосмотр, ошибку, великое зло. И он же не исправит уже ничего, а ещё является Защитником не ради того, чтобы защищать. Ради того, чтобы защищаться от Атакующих. Сел бы на это же место, если бы Локи не потерял собственный феромон, будто связку ключей или бумажник? На самом деле их украли. Их, все остальное, все то, что у омеги было. И Брок мог хоть ухмыкаться, хоть сдохнуть прямо здесь — ничто из этого не имело веса, потому что у Тора все ещё был сильный феромон и он собирался использовать его. Не так, как учил отец. Но именно так, как было правильно, что перед обедом семей в сентябре, что прямо сейчас.       Вопреки любому пистолету, который уже был взят с собой и который просто обязан был — выстрелить.       Произнести что-либо из того, что произносить точно не собирается, Локи так и не успевает. Поджимает губы, слыша, как открывается дверь конференц-зала и как Сенд приглашает весь табор сомнительных гостей внутрь. Баль звучит напряженно в собственной попытке поздороваться, кажется, спрашивает, что происходит… Ему кто-то отвечает? Глухая, гнетущая тишина поглощает все звуки, скрипя, будто заевшая, запутавшаяся меж бабинами кассеты пленка. Тор не слышит слов. Тор слышит слишком отчетливо те, что видит у Локи в глазах.       Выметаться. Уходить. Не доводить все — до границы дозволенного. Правда в том, что Локи никогда его не убьет, но все остальные, весь мир или кто-то определенный, кто есть в нем, сможет убить его самого. Это будет бесплатно. Это происходит уже. Похоронная сцена просто затягивается, похоронная процессия просто заходит в конференц-зал, а Бальдр здоровается, но подойти не пытается. Он просто умнее? Точно разумнее Сигюна, потому что направляется к другой стороне стола вместе с Фандралом, вместе с Тюром и Бюлейстом, что входят последними. Все, кроме него, молчат так, как и должно перед лицом выкопанной могилы. Никто не станет читать молитвы. Но когда Сигюн подходит к левому от Локи креслу, Тор видит, как вскидывается омежья рука, хватая то за подлокотник крепким движением. Он чеканит резко и жестко:       — Твое место не здесь, — и имени не добавляет. Все продолжает, и продолжает, и продолжает смотреть Тору в глаза… Это не сработает и это давно уже не вопрос власти. Все, что здесь есть, все то, арендованное Локи на час, конечно же, принадлежит Тору, но он не уйдёт — не потому что рассчитывает на великий, нереально охренительный дар. Локи ведь вернётся, не так ли?       Если это случится, Тор сблюет, или будет в бешенстве, или просто нажрется, вот как все те гнилые, пустые мечты ощущаются теперь. Отрицаемая гонка за искуплением? Он знал, что она ничего в даст — в том был смысл отрицания. Он знал, что ничего уже не изменится — в том был смысл тоже. Но здесь и сейчас не было уже ни единого, как не было ничего. Где-то на границе внимания дернулся Бальдр и даже рот приоткрыл.       Произнести требования перестать быть таким мудаком не смог.       Быть может, боялся Локи. Быть может, что-то успел понять, почувствовать или о чем-то успел догадаться. Тор был слишком пуст, чтобы гадать или обдумывать. Тор же был пуст на любой страх — Локи никогда бы не смог убить его так же, как не смог бы прямо сейчас заставить сменить стул или вовсе уйти. И в этом не было власти. И в этом, вероятно, не было даже гонора, но было самое важное. Вся та протекция, за которую с Тора никто не спросил и которая не принесла бы ничего. Материальное или статусное? Что-то для гордости? Что-то для самоуважения? Или для сладкого, беспробудного сна? Феромон Локи может вернуться однажды, феромон Локи может не вернуться никогда, но здесь и сейчас его тело функционирует и Тор не станет свидетелем того, как кто-то выдирает шнур из розетки. Тор отказывается становиться свидетелем этого, соглашаясь заплатить любую цену из возможных.       — Ох, ладно, я… Я сяду с другой стороны, Ло, — так и не тронув ладонью спинку стула, Сигюн нервно поправляет манжет пиджака, а после отступает. Нервно оглядывается по ходу, только ответного взгляда от Локи так и не получает. Весь тот острый, жесткий взгляд истрачивается на Тора какой-то собственной частью ещё десяток секунд, прежде чем Локи отворачивается. Прежде чем говорит:       — Начнём с расторжения брачного контракта. Сигюн, передай документы Фандралу, чтобы он ознакомился, — его молчание на присутствие Тора в соседнем кресле не является согласием. Его попустительство не является ошибкой. Ровно так же, как Брок позволяет ему вылететь из пустой на отделку квартиры, находящейся среди недостроя, сам Локи позволяет Тору — сидеть. И молчать. И не выебываться. От Сигюна требует выполнить работу. Ни к кому больше не обращается, пускай успевший сесть за стол напротив него Бальдр и открывает глаза в широком, объемном непонимании. До того, как звучит его голос, Локи говорит: — И раздай этим троим ублюдкам запрет на приближение. Пожалуйста.       Яд интонации впрыскивается в пространство с неожиданностью змеиного нападения — Локи не меняется в лицо. Тот самый, негромко рассуждавший о том, сколь многое изменится, и согрето лежавший у него под боком среди декабрьских Альп. Тот самый омега, отказывавшийся наотрез, и в упор, и наотмашь звонить Огуну и называть ему имя. Все его промедление могло бы точно быть равным промедлению Тора, но никогда не стало бы таковым — пока Локи берег мир или его плесневелые крохи, существующие где-то внутри, Тор просто однажды позволил идеальной жизни себя поглотить. Сейчас же смотрел. И видел.       Без жалости. Без сострадания. Без сомнения.       — Брачный… Брачный договор? О чем таком ты говоришь, Локи-Доки? И… — голос Бальдра раздается по ту сторону от стола, пробиваясь сквозь глухоту тишины, и Тор переводит к нему собственный взгляд, потому что смотреть на Локи и дальше не имеет смысла. Он мертв. Ничего не изменится — все изменилось уже. И Бальдр дергает головой, встрявшей собственной шеей в центре опоясывающего ее, застегнутого наглухо воротника белой рубашки. Он скрывает шею и грудь, достаточно тонкая ткань скрывается за тканью надетого поверх, графитного цвета джемпера. Что она прячет? Тор отказывается мыслить. Тор не знает ничего больше. Тору не о чем думать и нечем выдавать различным вещами различные степени важности. Где хранится наивысший приоритет случившего или происходящего прямо сейчас? Локи обрубает:       — Локи, — и Бальдр замирает тут же, вряд ли видя, как подошедший со спины Сигюн кладет перед ним лист документа, что является запретом. Сверху кладет ручку. После — идет к Бюлейсту, что сидит с другого края от Бальдра, и к Тюру, сидящему следом за ним. Они под руку с тем Фандралом, что садится по другую руку от Бальдра, выглядят, будто сопровождение во имя защиты и безопасности, но обмануться больше не получается. По крайней мере они Бальдра не тронут — но лишь Бальдра и именно потому садятся по другую сторону стола. Они, они, они, а все же вопросов любого рода к Фандралу у Тора не находится. Пересекшись с ним взглядами случайно, Тор кивает ему коротко, получает кивок в ответ. Распределять различные степени важности, или создавать чарт, или расписывать топ-лист не имеет смысла, потому что все принятые в прошлом решения, находят собственный итог в настоящем. Фандрал, к примеру, садится подле Бальдра не потому что выбирает его сторону, но по тому же, почему в прошедшем вечере оплачивает блевотой его спасение. Локи, к примеру, говорит: — Лаувей пригрозил мне, что отдаст меня Видару, если я не вступлю в брак до двадцати пяти. Я заключил брачный контракт с Тором.       Строгие, четкие факты, противоречащие обязательствам уже расторгнутого брачного контракта. Те самые вещи, за которые Локи можно было бы засудить. Те самые вещи, что они договорились не делать. Фандрал вскидывает к Тору собственный быстрый, внимательный взгляд, не собираясь предлагать ничего, но Тор отворачивается — не отдавая ответного ни предложения, ни приказа. Все уже кончилось. И все же Тюр с Бюлейстом обращают к нему собственной внимание. Первый напряженно поджимает губы, второй просто скалится от недовольства, но скорее от злобы. Как мог он упустить всю фальш происходящего? Стоит бы рассмеяться, но ещё не время, единый час только начал отсчет собственных секунд да к тому же Бальдр уже говорит:       — Ты… Ты лгал мне? Да как ты вообще… Ты был влюблен в него по уши, я же видел! О чем ты вообще говоришь, а?! — его интонация подскакивает, пока сам бета вжимается в спинку кресла, так и не находя взглядом запрета на приближение, что лежит перед ним. Зато находя им Локи. Или Тора? Баль мечется глазами между ними, в искреннем, ошарашенном неверии приоткрывает и вновь закрывает рот. То, с какой легкостью он упускает саму суть, закрывая те глаза, что остаются широко открытыми, ощущается легкой, тянущей болью где-то у Тора в плече. Что-то вроде имени Видара, что-то вроде угрозы Лаувейя, что-то другое… Баль спрашивает с Локи за ложь.       Но Локи не лжет. Локи говорит:       — Я не был влюблен в него ни единой блядской минуты, — и отводит взгляд от беты, не задерживаясь дольше мгновения. Не собираясь придерживаться никаких правил о том, какую часть реальности стоит прятать, какую необходимо сглаживать и куда девать всю не умещающуюся в стенах реальности правду. Дёрнувшись всем телом, будто от пощечины, Бальдр поворачивает голову к Тору. В его глазах светится почти мольба. Объяснить, или рассказать, или дать больше информации, а лучше бы опровергнуть? Она вся у него под носом уже, но ее наличие не имеет смысла. Дотянувшись до присутствия Фандрала собственным словом, Локи говорит: — Хватит вглядываться в эти сраные строчки, Фандрал. Я не собираюсь забирать у твоего ненаглядного ублюдка ничего, кроме того, что он мне задолжал.       Глухая, гнетущая тишина и еле слышный на окраине чумного городка похоронный звон отбиваемый в колокольне не звонарем, но ветром. Потому что звонарь уже мертв. Потому что мертвы уже все. И потому что Фандрал тяжело, медленно вдыхает, а после кивает и сложив оба мелких листка поверх друг друга, равняет их. Не выглядеть побитым у него не получается. Выглядеть спокойным, или крепкий, или уверенным — тем более. Сквозь всю классику привычного костюма, сквозь всю укладку и ровную светлую бородку пробивается напряженное волнение. Как много Тор собирается потерять или как много теряет уже? Не имея тех вещей, которые он мог бы отдать Бальдру в ответ на весь его взгляд и на всю его мольбу, Тор перебрасывает внимание к Фандралу.       Тот просто качает головой.       А Локи говорит: там нет ничего, что Тор бы ему не задолжал.       Но там просто — нет ничего.       Без наказания и без искупления. Тот раз, та прошлая неделя, на которой Локи приходит к нему — это все, что он может, а?! Разозлиться не получается. Ничего нет. Все внутри не мертво, но молчит. Все, кто есть, ещё умрут. И Фандрал тратит время, Фандрал берет паузу, равняя листки друг с другом так, будто их там какая-то громадная стопка. Всего двое — супруг-омега и супруг-альфа не имеют друг к другу претензий по вопросу расторжения брачного контракта и дележа того общего имущества, которого у них нет. Фандрал берет паузу, отдавая ему легкое движение головой, а после высылает оба листка к противоположному краю стола прямо по его поверхности — по отдельности. Следом отправляет две ручки. Такая уж необходимость? Локи явно был бы рад, если бы фтор подписывал это дерьмо кровью. Бальдр говорит, еле ворочая языком:       — Поверить не могу… — и всё же опускает глаза туда, куда глядит разве что Тюр. В свою копию. В свой запрет на приближение. В границах квартала или в границах всего Бухареста? Локи не содержит в собственном лице и единого грамма милосердия, когда опускает все внимания к строчке для подписи документа о расторжении брачного контракта, а все же его мертвого сердца ещё явно хватит, чтобы не изгнать ублюдков нахуй с планеты и не предложить им задохнуться среди открытого космоса. Потому что все скафандры кончились. Потому что космическая станция взорвалась. Как же так вышло, а, впрочем. Разве же что-то случилось? Вскинув голову вновь, Бальдр подхватывает край листа в гробовой, глухой тишине и требует: — Как это понимать, Локи?!       Черкнув собственную подпись в конце второго документа, после того, как они с Локи меняются ими, Тор отсылает лист Фандралу назад, закрывает ручку, отправляя со стуком пластика о дерево следом. Без лишнего разговора. Без озлобленных, кусачих поздравлений. На удивление, Фандрал смотрит на него с отлично скрываемым и слишком ядовитым прямо сейчас состраданием. Тор не отдает ему ничего большего — это все просто формальность. На самом деле брачный договор расторгается ещё две недели назад.       И на самом деле Бальдр никогда не поймёт, даже если объяснить ему раз десять на пальцах.       Защелкнув колпачок на ручке, Локи укладывает ее поверх подписанного листка, поднимает голову. И поворачивает ее, будто кукольную, будто закрепленную на крепких, не сильно смазанных шарнирах, к Бальдру. Говорит чётко и спокойно:       — Я не желаю видеть никого из вас в своей жизни. Здесь запрет на приближение ко мне и ко всему, что является моей собственностью, на десять метров. В случае, если этот запрет будет нарушен, я буду судиться с каждым из вас до момента, пока не изыму у вас все, вплоть до накоплений на похороны, — выхолощенная, сухая интонация мертвого голоса и не горящий глаз. Хоть что-то из происходящего удивляет? Не Тора уж точно. Где-то за его плечом, из того самого паршивого угла, слышится легкий присвист Брока, и Тюр реагирует на него тут же, будто гончий пес. Поворачивает голову, зубы сжимает, напряженно поигрывая желваками. Даже если он в бешенстве, то вряд ли из-за происходящего непосредственно сейчас, а все же благодаря выбору — Брок дает его ему, предрекая; Тюр просто не слушает. Или слушать отказывается? Отказывается смотреть? Двинув нижней челюстью, он подхватывает ручку не глядя и даже до того, как Локи выщелкивает слоги приказа: — Подписывайте.       Гнетущая, глухая тишина не разрывается своим полотном в тот миг, когда кончик ручки, выданной Тюру, покрывает бумагу следом его присутствия. Или в тот миг, когда Бюлейст опускает ладонь поверх листа запрета и собирает его пальцами, комкая в ладони? Бальдр пытается сделать вдох, но разве что беспомощно дергается. Тор видит, как вся влага неверящих, переполненных обидой слез собирается в его глазах. Голова покачивается, плечи вместе со спиной вжимаются в спинку стула. Он говорит еле-еле:       — Как ты… Как ты можешь вообще? Мы — твоя семья, Локи… Все, что мы когда-либо делали, все, что… Все эти годы мы оберегали тебя, заботились о тебе и… — его нижняя челюсть подрагивает и Тор смотрит лишь несколько секунд, потому что не видит в происходящем ничего. Удивительного? Необычного? Внутренности не режет болью так же, как не трогает любой возможной злобой. И Баль вряд ли лжет, потому что вот она, вот ведь она — вся его искренность. Он выглядит шокированным, не замечая, как и все остальные, того Сигюна, что так смотрит пустым, все более и более печальным взглядом на копию заключения о расторжении брачного договора, что остается подле Локи. Потому что никто не останется подле него? Потому что Сигюн не останется его юристом дольше тех остатков часа, что ещё есть у Локи в руках. Быть может, понимает это уже. Быть может, чувствует. И скользнув взглядом по Локи, оборачивается куда-то в сторону Бюлейста точно в поисках поддержки.       Тот не замечает его вовсе, бешеными глазами всматриваясь в Локи. Тот не замечает ничего, но слышит не хуже всех остальных, как звучит:       — Это было до того, как ты поверил Лаувейю, когда тот сказал, что я убил Фарбаути собственным феромоном, или после? — тянущая, тупая боль где-то в его плече является эфемерной много больше, чем все происходящее. Тор не дергается, но замирает случайно, лишь на пару секунд, и только после поворачивает голову к Локи. Тот в ответ не смотрит. Не видит, как Брок бездумно и потрясено приоткрывает рот где-то в собственном паршивом углу. Локи смотрит лишь на Бальдра, что с каждой новой секундой все больше выглядит вот-вот зарыдающим.       Прямо сейчас говорит:       — Я не виню тебя, слышишь? Я никогда… О боги, Локи, я никогда не… — его голос покрывается дрожью, в которой сквозит теплый и ласковый ветер искренних извинений. Он не будет принят. Тор уже знает, как это работает. Тор узнает это… В какую по счету встречу? Кажется, в третью. Пока все они проводят подле Локи годы на пересчет, ему хватает лишь взгляда открытых глаз и истина валится к его ногам. О милосердии. Об остывшей, крепкой магме. Будет ли она прочнее металла не имеет разницы, потому что прямо здесь и прямо сейчас мелко, остро усмехается. Тор смотрит на тот убийственный уголок губ. Смотрит в мертвые глаза. Это ведь так же является тем, о чем Локи ему не рассказывал?       Или является тем, о чем не знал сам?       Что-то случается временам. Что-то становится триггером. Где-то — терпение обрывается. Малое или великое, злое или насильственное. Не дослушивая Бальдра, Локи тянется к пульту управления проектором и жмёт кнопку выхода из спящего режима. Зудит шум вентиляции блока питания. Омежье тело все же тянется ещё немного вперёд и вторая его ладонь ложится на стол без хлопка, но с обещанием — если ему будет нужно, он переберется через стол и лично заставит каждого из них, каждого из оставшихся двоих, подписать. Пока что лишь говорит:       — Вот и весь твой ответ, Бальдр. И раз уж ты дал его мне, я в качестве благодарности дам тебе свой, — экран на поверхности стены загорается точно, но Тор не оглядывается влево. Тор так и смотрит Локи в лицо, предчувствуя, а ещё слыша — лавовая волна подбирается, жарит воздух и уже накатывает. Она выжжет все. Она всех убьет. Она умертвит гниль. Она же двинется дальше. Вот что происходит на самом деле, и Брок не понимает, Брок не знает, Брок так яростно пытается схватиться то ли за несуществующий спасательный круг, то ли за чужую власть, потому как собственной лишается полностью. Опустив пульт на поверхность стола, Локи переносит ладонь на мышку и говорит: — Говоришь, вы защищали меня, Бальдр? Я надеюсь, ты все ещё помнишь, как весело тебе было на той вечеринке, на которую ты свалил в эту ночь. Потому что Тюр с Бюлейстом повеселились на славу.       Бальдр успевает приоткрыть рот. Тюр успевает тяжело вздохнуть и потянуть ладонь к глазам. Но Бюлейст — не делает и единого движения. Именно поэтому откуда-то из паршивого угла звучит расстегиваемая молния куртки Брока. Именно поэтому из кобуры оказывается вытащен пистолет. Тор смотрит на Локи все так же и среди глухой, гнетущей тишины не слышит, как оказывается нажата клавиша компьютерной мыши.       Та самая вечная, бессмертная тишина… Основной и главной ее характеристикой является стойкость и непримиримость в отношении любых внешних обстоятельств. Прямо здесь и прямо сейчас она рвётся громким, яростным звуком, но на самом деле ее прорывает — крик беспомощной, напуганной боли, противостоять которой так же бессмысленно, как от нее спастись. Тот крик звучит прямо из динамиков ноутбука, заполняя собой весь конференц-зал:       — Что ты делаешь? Пусти меня, Бюлейст, пусти…!       Локи не вздрагивает. Его голова не дергается, лицо не меняется в собственном выражении. Он смотрит лишь на Бальдра, Тор — остается в живых. Это даст хоть что-нибудь? Это является привилегией? Брок считает именно так, заставляя задаться вопросом, почему Локи вообще держит его где-то поблизости. Ну, Брок защищает заек и вроде как их же не пиздит. Брок знает границы и точно знает, что для альф и омег они разные. Не отпускает ли именно это его на уровень ко всем остальным? Локи просто не вздрагивает, пока крик обращается мычанием сквозь плотную, жесткую ладонь, заткнувшую кричащий рот. Кто-то из двоих матерится там, в том феврале, в том злом году, но оба они — молчат здесь и сейчас. Глухая, гнетущая тишина разрывается в единый миг, но ее полотно слишком длинно и потому она рвётся долго, надрывно. Тюр рявкает, когда с густым, наполненным звуком удара чье-то тело швыряют на сиденье стула:       — Закрой пасть, блять. И сиди смирно!       Тор просто вдыхает, чувствуя, как вздрагивают его собственные веки. Он не смотрит и так, пока нужда присутствует необходимостью — закрыть глаза. Не смотреть. Заткнуть уши и не слышать. Всего этого, этого, этого ведь никогда не было. А Стивен позавчера спрашивает у него спокойно и лаконично: Тор преследует Локи? Тор отводит от него, от этого мертвого омеги собственный взгляд сейчас, не чувствуя его феромона, не чувствуя ни единой ноты запаха, пускай омега так и сидит в соседнем кресле. Повернув голову, Тор оглядывает всех выставленных на помосте смертников, выделяя взглядом отчего-то именно Фандрала. Тот смотрит на настенный экран, тот слышит, как Бюлейст матерится, пытаясь разобраться с той видеозаписью, которую им с Тюром нужно будет включить. А Тюр бьет по двенадцатилетнему Локи феромоном, заставляя его задохнуться хрипами боли и остаться на стуле. Бюлейст бросает раздраженно, будто бы между делом:       — Сраная погань. Мы тебя научим. Мы тебе все покажем.       И где-то там, где-то среди уже запертой Тюром спальни тринадцатилетней давности, его голос звучит так же отрывисто и жестко, как и в настоящем. Дёрнувшись в сторону, будто бы прочь от всего происходящего, Фандрал приоткрывает рот, оборачивается к Тору с ужасом и слишком объемным вопросом, выписанным почти каллиграфическим почерком на поверхности зрачков. Это ведь просто постановка? Что происходит? Тор знал об этом?! Тор не задавал вопроса, но для Локи — это имело смысл. Та сессия со Стивеном. Сама суть рассказанного. Или скорее высказанного, или просто произнесенного, или обличенного в звук… Тот самый звук, задыхающийся напуганным, больным рыданием, что звучит из динамиков уже:       — Не надо… Пожалуйста, просто не… Отпусти меня…       К кому из двоих он обращается? Тор не отдает Фандралу ни единого кивка, а взгляд просто уводит, точно замечая — Фандрал поджимает губы, отворачивается и тянет ладонь к лицу. Он является одним из тех, кто стоит на помосте сейчас. Он же будет чуть позже держать Бальдра за мертвую лодыжку, когда его подвесят. Но сам Фандрал выживет! Тор не чувствует то ли собственного лица, то ли себя самого, но слышит слишком хорошо, слышит настолько хорошо, что вечная глухота на миг оказывается предпочтительнее чего угодно другого. Власть или статус? Деньги? Тюр говорит где-то среди динамиков:       — Закрой свой мелкий, поганый рот и слушай меня, омега. У тебя есть место и ты должен запомнить это, ты понял меня? Твое место — это единственное, чего ты заслуживаешь. Это самое лучшее, что ты можешь заслужить в процессе своей жалкой, поганой жизни, ясно тебе?       И Тор определенно не собирается смотреть. Тор здесь не для этого. Тор будет жив! Тор уже является — Защитником! Его бегущий по чужим лицам взгляд разгоняется слишком сильно и слишком случайно задевает поверхность экрана на стене, находя и поражение, и смерть, и бесчестие. Ещё находя нависшего над Локи Тюра, что держит его за волосы, оттягивая голову назад. Ещё находя, будто слепок животного ужаса, часть влажного от слез, перекошенного болью и страданием лица Локи. Он выглядит маленьким, ровно на собственный, двенадцатилетний возраст. Он рыдает. Он говорит:       — Пусти меня… Я понял, пусти меня, мне больно, Тюр…       Согласие. Смирение. Смерть? Тор забывает сделать вдох, видя, как Локи пытается схватиться то ли за плечо, то ли за футболку у Тюра на груди — тот отшвыривает его руки прочь, отшатывается почти с блевотным презрением, а после бьет по потянувшейся следом за ним, узкой и светлой ладони. Никто из них двоих, ни Тюр, ни Бюлейст, не включают света, но экран загорается свечением возмездия или свечением проектора. Он находится за границей зрительного поля камеры и это не везение. И это не привилегия, не спасение, не отсрочка неизбежного будущего, что остается в далеком прошлом. Тонкокостное тело поверх сиденья стула пытается дышать так же устремленно, как пытается сжаться. Втянуть голову в плечи, уменьшиться, задавить каждый влип, не издавать ни звука, не — провоцировать. Локи двенадцать там и Локи же двадцать четыре — пять с половиной месяцев назад. Когда он входит в квартиру Тора впервые, он движется медленно, величественно и без единого проблеска всего бесконечного, запертого изнутри, оправданного наружным ужаса. Но голос тринадцатилетней давности скрипит угловатой, непримиримой интонацией почти клятвы:       — Будет больнее.       Тор моргает вместо того, чтобы отвернуться или убить ослепшую ещё в процессе той сессии со Стивеном надежду — Бюлейст просто шутит. Ничего не было. Ничего не случилось. Великая, жестокая ложь! Становится в крепкую стойку и обращается лицом истины, в которой Тор не сомневался ни единожды. Мог бы Локи соврать о подобном, чтобы выпросить у него жалости? Мог бы Локи соврать, чтобы выпросить привилегий? Ничто и никогда не было нужно ему, кроме того самого спасения, которое ему задолжали все и каждый. И на самом деле весь мир всегда был достаточно прост, а Брок, как бы ни был богат на шансы, не имел права уходить ни поссать, ни за кофе. Он не должен был сидеть во вчерашнем патруле один. Но он был так горд! И он ведь оставил там Тора!       И Тор, конечно же, был охренительно хорош!       А после из динамиков, на том, втором видео внутри первого, раздался скулящий, больной крик и звук глухого, жестокого удара. А после раздался слишком напуганный и так голос Локи:       — Что это… Что это такое?!       Бесшумно ходить по коридорам. Выглядывать из-за каждого угла. Избегать любой встречи, избегать любого паршивого семейного обеда, называющегося так попусту, и всегда бежать, но не бежать никогда, потому что бег всегда провоцирует — хищника. И хищник ищет жертву, выбирая ее из тех, кто ей не является, кто становиться ей не желает. За границей зрительного края глазка камеры омега, что когда-то был жив и давно уже мертв, реальный, настоящий омега почти вторит собственной интонацией той, что звучит меж дрожащих губ двенадцатилетнего Локи, когда пытается кричать и пытается требовать:       — Не трогай меня ты, ублюдок! Не трогай! Не…!       Попытка является действием, направленным на осуществление или достижение чего-то, без присутствия уверенности в результате, пока все происходящее продолжает, и продолжает, и продолжает со скрежетом разрывать глухую, гнетущую тишину на лоскуты. Тор уводит собственный взгляд прочь не насильно, но насильственно, когда чужое требование обрывается болезненным, скручивающимся воем боли. Он дразнит его ушную раковину звуком. Он открывает его сбегающему взгляду того самого Тюра — альфа смотрит в упор в строчки уже подписанного запрета и даже не моргает. Чистое лицо без шрамов. Четкий кадык и ямочка на подбородке. Идеал красоты, что всегда обзывается добром среди сказок для малышей? Он просто не поворачивает головы, он просто замирает недвижимой фигурой поджатых губ и прямого, напряжённого взгляда, и поэтому Тор не видит, лишь помня — обгрызенное, отстреленное, просто выдранное в верхнем хряще ухо. Все ведь получают по заслугам? Соразмерность отсутствует. Омега на той видеозаписи, на которую с присвистом дышащий, двенадцатилетний Локи смотрит, омега, который будет мертв и был избит уже, омега, который будет изнасилован и убит парой минут позже, пытается отбиваться и скулит. У Тора вздрагивает веко от того звука, с которым рвётся его одежда. Но не вздрагивает ничего, когда густой бас чужого, жестокого голоса грохочет:       — Заткни его… Да куда ты, блять, башку ему свернешь, как я его ебать по-твоему тогда буду, а?!       Первый десяток минут мертвое омежье тело ещё теплое. Может больше, как, впрочем, и любое, но пригодное — омежье. Тор никогда этого не гуглит, потому что не нуждается и не мыслит. Тор же не обдумывает сейчас, а все равно выпускает собственный феромон почти неосознанно, почти автоматически, когда чувствует: те самые какао-бобы, больше горькие, чем сладкие, являющиеся фоновым феромоном Локи, объявляются в пространстве, выплескиваются в него со стороны Бюлейста. И это нападение. И это генетически близкая кровь. И это беззвучная угроза. Есть ли в ней польза после всех тех, что были произнесены и голосом, и руками уже не единожды? Его собственный металлический феромон поднимается прочной, толстой стеной стали, разделяя стол вдоль вряд ли на равные половины и выставляя четкий, охренительно понятный и хрустально прозрачный запрет — здесь его территория, этот омега ему не принадлежит, но тронут не будет. Ни теперь. Ни сейчас. Ни позже. И будто бы ему в ответ, но, впрочем, все это лишь блажь, совпадений не существует, а реальность такова — где-то среди февраля тринадцатилетней давности Локи срывается на дрожащий, резонирующий во все стороны крик:       — Выключи…!       С хрустом ломается кость носовой перегородки того омеги, что будет мертв, пока порноиндустрия продолжает процветать и до, и после застенографированного изнасилования. Какого именно из двух, происходящих одновременно? Ещё существует работорговля, перед которой социальная дискриминация выглядит, будто мелкая, тявкающая шавка перед слоном, и на самом деле — омеги должны быть благодарны уже. Их ведь не пиздят постоянно! Им вон сколько свободы дают! Тюр не вздрагивает от того феромона Тора, который точно чувствует собственной кожей, но поднимает к нему голову, сталкиваясь взглядом глаза в глаза. Поджимает губы без злобы или ненависти. Точно хочет кивнуть, только так и не успевает — Тор делает это не ради благодарности. Тору за это никто не заплатит. Но из всего изгаженного, из всего разрушенного его попустительством это является корректным и верным.       Локи, конечно же, не нравится, жаль, нюанс. Тор не забудет его никогда, Тор не разыщет искупления, ничего уже не изменится, но — здесь и сейчас у него не находится и единого грамма жалости или сострадания, чтобы найти для себя иное место за столом. Он выбирает это. Он садится здесь. И Локи может, блять, его хоть пристрелить, но пересаживаться Тор не станет.       И Бюлейст ударить не посмеет.       Бюлейст бьет Локи по лицу на видеозаписи с такой силой, что отзвук звона остается у Тора в ушах, Тюр же так и не успевает сделать ничего — Бальдр дергается. Впервые за все прошедшие минуты разорвавшейся и все ещё рвущейся вдоль собственной ткани глухой, гнетущей тишины. Бальдр дергается крупно и сильно, его кресло дергается тоже, отпрыгивая на сантиметры прочь под аккомпанемент задушенного скулежа омеги, под аккомпанемент всхлипывающего, еле пытающегося держаться ещё хоть за что-нибудь Локи. Двенадцать — не возраст согласия, но в омежье мире подобной концепции не существует. «Нет» значит «да», потому что это удобно. Потому что за них всегда знают лучше. Потому что ими правят и властвуют.       Медленно повернув голову чуть правее экрана, Бальдр шепчет сипло:       — Ты клялся мне… — и Тор не желает знать, впрочем, не ощущая — единое из его желаний хоть немного связано с присутствием в этом конференц-зале? Это не вопрос. Это не тема для обсуждения. Это просто факт и данность, а Фандрал с неделю назад вторит тому же Ричарду: есть вещи. Различные. Разные. Малые и объемные. Вещи, которые важнее всего существующего настолько, что важнее даже любви! Бальдр поворачивает голову к тому Бюлейсту, что сидит подле него, не замечая, как с другой стороны Фандрал пытается потянуться к нему. Предупредить угрозу. Не дать права ввязываться. Не дать реальности и единой возможности убить Бальдра руками Бюлейста. Фандрал — так и не дотягивается. Сигюн не пытается утереть и единой слезы из тех, что стекают по его лицу. И Тор просто остается — есть вещи. Они существует. Это не полюбовный вопрос и не вопрос вовсе, но когда пять с половиной месяцев назад Локи впервые входит в его квартиру, оказывается соразмерным тоже. Что есть в нем такого, чего нет в других? Он обычный омега. Они все такие. Они все одинаковые. Просто некоторые из них — уже мертвы. А Тор жив! Тор так чертовски хорош! И слишком хорошо слышит прямо сейчас, как безбрежное, безграничное разочарование накрывает весь конференц-зал куполом голоса Бальдра, когда тот говорит, глядя Бюлейсту куда-то в щеку: — Ты клялся мне, что будешь защищать его до последнего вздоха…       И Бюлейст тринадцатилетней давности отвечает отнюдь не ему, но достаточно многозначительно:       — Закроешь глаза, получишь удар. Будешь получать снова. И снова. И снова.       Совпадений не существует. Звук сухого, сдавленного рыдания ужаса, что принадлежит Локи перекрывается первым альфьим стоном удовольствия и того удара, что вновь достаётся омеге, который вот-вот умрет. Стоит ли верить, что они, все трое, уже мертвы? Стоит ли на это надеяться или стоит предложить это Локи? Убить их, убить их, убить их… Тор не мыслит сейчас и забывает все, что знал, ещё до момента, в котором солнце восходит из-за горизонта. А после поднимается высоко. Ничуть не теплое, отказывающееся греть, оно поднимается по небесному куполу, разгоняет облака прочь и вот он, вот ведь он — погожий и ясный, замечательный февральский день. За его спиной или за панорамными окнами Bucharest Tower Centre он существует, но происходящего среди стен конференц-зала не касается. Это не его дело. Это не его забота. Ему не плевать, но вообще-то есть те, кто страдают много больше и постоянно. Дети в Африке голодают! А у омег есть все права и так.       Тор не чувствует тошноты, потому что пуст. На любое искупление или жратву? На жалость в первую очередь и это самое важное, потому что Бюлейст шумно, почти с рыком вдыхает — его феромон врезается вместо любого окрика в плотную и толстую стальную стену феромона Тора. Не пробивает ее. Даже не царапает. В этих сраных, мертвых и проклятых территориях, в этих территориях, где любая власть не имеет веса, как и наличие у Локи феромона — Тор находится здесь, Тор выбирает остаться здесь вопреки, Тору никто за это не заплатит, но Тор не сдвинется. И никуда не уйдёт.       Потому что вещи — все ещё существуют. Пускай вовсе не те, о которых пиздит Ричард или Фандрал.       Вздрогнув нижней челюстью, Бальдр говорит уже почти без шепота, но хрипом собственного, искаженного разочарованием и ужасом голоса:       — Из года в год… Ты рассказывал мне, ты лгал мне, что оберегаешь его, вы оба лгали мне десятилетиями! — его тело дергается резким, жестоким рывком, подрываясь с места. Кресло отскакивает назад, не желая участвовать в происходящем так же, как не желают и весь погожий день, как и все голубое-голубое февральское небо. Что-то случилось? Ничего не случается. Локи не пахнет. Локи молчит. Тора тянет обернуться к нему, даже при качественном, очень аргументированном понимании — у него нет прав больше. То, что ему позволяют остаться на этом месте, не является привилегией. То, что в него все ещё не стреляют, не является ею тоже. Тор же просто не успевает убедиться в пустом: не издающий не звука Локи, что сидит прямо подле него, слева от него, на самом деле все ещё рыдает где-то там, среди видеозаписи и под склонившимся над ним Бюлейстом. Но здесь не плачет. Здесь он уже мертв. И его смерть была бесплатной для всех — чем больше нынешних секунд проходит, тем быстрее растут котировки ее гнилых акций. Ни с кого не приходится спрашивать словом, потому что доказательства делают все сами. Видеозапись оказывается включена. Бальдр подрывается с места, так и не видя за собственной спиной Фандрала, что вновь пытается потянуться к нему и вновь не касается. Дёрнувшись вперёд в остервенелом, взбешенном движении, Бальдр рявкает почти громогласно: — Я доверил его вам! Я доверял вам и вы обещали мне, что защитите его от Лаувейя, что будете защищать его от всего ценой собственных жизней…!       Его лицо искажается уродливым гневом, ладони хлопают по поверхности стола, когда он решает — он может нависнуть над Бюлейстом.       В реальности — не может ничего.       Беты и омеги. Омеги и беты. Бюлейст дергает головой, вскидывая ее ничуть не резче, чем весь тот феромон, что врезает собственной плотью в невидимую, но крепкую от стали стену феромона Тора. Бюлейст бьет им во все четыре стороны, заставляя Тюра дернуться произвольным, будто бы выученным за годы движением. За годы подле Лаувейя? Бальдр не дергается и не отшатывается, но распрямляется, когда мощная, широкоплечая фигура Бюлейста подрывается на ноги, отталкивая кресло с такой силой, что оно уже не отскакивает — просто с безвольным и больным грохотом опрокидывается. Обернувшись к Бальдру тут же, Бюлейст орет на него широко раскрывая не рот, но звериную пасть:       — Он убил моего папу! — а все же никто не поднимается на ноги следом. Ни сейчас. Ни когда тяжелый альфий кулак бьет по поверхности стола. Сигюн дергается. Низкорослый, пухлый и залитый слезами, он глядит на Бюлейста в страдании такой боли, что Тор чувствует ее почти физически, видя на краю зрительного пространства. А все же, и все же, и все же — Брок с шорохом и скрипом собственного кресла садится просто ровнее. Именно там, где нужно реагировать уже. Именно там, где нельзя медлить. Бюлейст ведь ничего Бальдру не сделает? Под отзвук эха изнасилования омеги и жесткого, но полного удовольствия власти наилия трех альф, под отзвук толчков блевоты внутри чужого, заткнутого членом на видеозаписи рта, Бюлейст нависает над двенадцатилетним Локи ниже и рычит, но вовсе не шепотом. Рычит одним из тех хищников, что давным-давно должны были исчезнуть с поверхности планеты:       — Будешь смирным и тогда когда-нибудь тебе повезет. Больше, чем повезло ему.       Омега на видеозаписи умирает — Локи умирает и там, и с задержкой в тринадцать лет. В этом нет и никогда не будет милосердия. Тюр медленно отодвигает собственное кресло, готовясь предотвратить не конфликт, но избиение. Фандрал все же дотягивается и хватает парой больных, напряженных пальцев край графитного джемпера Бальдра. Его рука оказывается сбита прочь ладонью беты мгновенно. Это запрет. Это табу. Это тавро — все, кто помечен им, лишены прав. Возможностей. Вероятностей. Выбора? Напротив затянутого в черную форму без опознавательных знаков Бюлейста Бальдр выглядит маленьким, беззащитным, но все же злым. Его рука вскидывается, не давая обмануться в наличии той боли, что живет у нее внутри. Его указательный палец дрожит, пока за звуком голоса прячется каждое проглатываемое рыдание. И он говорит, указывая, он говорит, давая реальности не прошенный ответ на вопрос об имени насильника и злодея:       — Я спрашивал у тебя снова и снова, и ты рассказывал мне… Как ты посмел?! — его крик желает, вероятно, быть громче уродливой и насильственной видеозаписи, что содержит в себе ещё худшую. Его крик, вероятно, желает скрыть или спрятать, только прятаться сам не собирается вовсе. Бюлейст морщится, дергает подбородком, помеченным уродливым шрамом где-то под челюстью. Озлобленный, переполненный ненавистью взгляд, которым он смотрит на Локи все это время, обращается почти обыденным гневом сейчас — когда он смотрит на Бальдра. И пока каждый и них двоих, каждый из них всех слышит: новый хлесткий удар, чей-то рычащий стон удовольствия с обязательным придыханием, а ещё скомканное, пытающееся спрятаться рыдание Локи. Потянувшись вперёд, будто в замедленной съемке, Бальдр утыкается кончиком собственного пальца Бюлейсту в грудь, выплевывая с исключительной, прозрачной ненавистью: — Гребанное. Омерзительное. Чудовище. Ты…!       Шипящие звуки выдают невозможную принадлежность к змеиному роду. Рык — нашептывает о волчьем. Но сам голос орет и рявкает, только договорить не успевает. На это у него нет и единой возможности, Тор же просто забывает, что значит моргать. Или закрывать глаза. Или отворачиваться. Локи вряд ли старается для того, чтобы сделать его свидетелем, а ещё гонит прочь, но на помост не выгоняет так же, как не пытается вызвать или вызволить Фандрала с него. Без замаха и почти без движения, Бюлейст вскидывает руку, а следом бьет Бальдра отточенным ударом в челюсть.       Без помощи ладони.       Кулаком.       Голова Бальдра дергается, только по случайности не сворачиваясь на смерть, а следом укладывается на плечо. Дергается он весь, ладонью тут же разыскивает себе опору в виде спинки стула, только в той опоре — нуждается ли? Тор знает подобные удары слишком хорошо. Тор знает, что против них остаться на ногах — это всегда вопрос практики. Контроль за интенсивностью мышечного напряжения. Контроль за краткой программной ошибкой среди мыслей сознания. Просто контроль — просто опыт. Бальдр остается стоять на ногах благодаря ему, Бюлейст же поднимает вторую руку много медленнее, и пока все вокруг совершают ошибку промедления, он сам совершает ошибку веры.       Во власть. Или во вседозволенность. Никакой зарвавшийся щенок не посмеет указывать ему, кто он есть и чего он стоит!       С тем звуком, с которым Тюр подскакивает одномоментно, раздается отзвук высланного в патронник патрона и щелчок предохранителя — пистолет принадлежит Броку. Потому что Брок подскакивает тоже. Потому что с места подрывается Фандрал, резким, быстрым движением обхватывая Бальдра поперек живота и груди, а после оттаскивая на шаг назад, к себе. Нового удара не случается так же, как и хватки у беты на горле, потому что Тюр уже перехватывает вторую руку Бюлейста, выкручивает ее у него за спиной и оттаскивает его тоже.       Тор просто не дергается. Среди всей порванной или только рвущейся тишины. Среди густого баса, раздраженно жалующегося на узкую омежью задницу и требующего — не зажиматься, если не хочется сдохнуть по-быстрому. Согласиться. Смириться. Признать собственное место. Их ведь злит отсутствие естественной смазки? Тот факт, что она может вырабатываться в процессе изнасилования не от удовольствия, но потому что тело пытается защититься от урона, является одним из тех фактов, из-за которых жертвы сексуального насилия все ещё являются виноватыми в глазах общественности. Или просто являются лгунами. Лжецами. Трусливыми, прибедняющимися омежками… Тор не дергается, но видит, как дергаются все — кроме Локи. Кроме Локи и Сигюна, что не выглядит способным на что-либо, кроме безмолвных, бесконечных слез, но все же именно — Локи. Медленно, напряженно повернув к нему голову и упуская из вида того Бальдра, что покачивается неосознанно, что разминает нижнюю челюсть, а после сглатывает всю набежавшую в рот кровь, Тор видит Локи.       Пока Бальдр выпутывается из рук Фандрала несколькими резкими, разъяренными движениями.       Локи не двигается. Как и минуту назад. Как и две, три… Десяток уже проходит? Концепция времени мертва ровно так же, как мертв омежий феромон или омежий глаз. Тор пытается заглянуть ему в лицо, но видит лишь его край, потому что Локи весь — где-то там. Где Бальдр вновь поднимает взгляд к Бюлейсту или где омега, что скоро умрет, вновь давится чьим-то членом до блевоты.       Где-то там, где Бюлейст рычит:       — Ради защиты. Все, что я делаю. Все, что я делал. Я защищал тебя всегда, — Тюр не дает ему рвануть вперёд, Тюр ничего ему уже не позволит, Тор же концентрацию собственного феромона так и не снижает. Плевать на выставленное в сторону Бюлейста дуло, что принадлежит Броку. Плевать на все, что есть, но отнюдь не на то, что было. Тор смотрит не Локи в лицо, видя лишь ровный, пустой и мертвый профиль. На нем, бледном и мертвом, нет ни единой эмоции. В сухих глазах нет слез. Как, впрочем, нет и любого запаха его феромона, но звук все же есть — не дыхание, а шорох наползающей лавовой волны. Ее жар. Ее выжигающее плоть до костей присутствие. Ее правда, что обнажает всю гниль и выжирает ее сразу же. Бюлейст рычит в унисон тому стону альфьего наслаждения от власти, что звучит из динамиков ноутбука: — Не смей разевать пасть в мою сторону. Если бы не я, ты был бы мертв, Бальдр, — что Тор хотел бы увидеть в лице Локи и где хотел бы быть сейчас? Нигде. Где угодно. Хоть где-нибудь. Он не успевает заметить, когда его голова вновь отделяется от тела, того, быть может, даже не происходит, только каждое физическое ощущение, кроме принадлежащего выплескивающемуся феромону, пропадает. Он не человек больше. Был ли он им хоть когда-нибудь? Локи в настоящем не делает ничего, чтобы хоть кого-нибудь защитить. Локи в прошлом вновь получает — по голове, по лицу, сполна и на долгие годы. Бюлейст дергается вперёд резче, огрызаясь режущей слух интонацией голоса: — Благодаря мне ты жив. Мне не за что извиняться.       Как будто бы кто-то просит его извинений? Как будто бы кто-то спрашивает с него хоть что-нибудь? Будто хлопковая, прочная ткань, глупая, гнетущая тишина рвётся вдоль собственной плоти, пропуская все больше звуков реальности, и те смешиваются в гвалт, что почему-то остается слишком разборчивым. Омега, остающийся за границей зрительного диапазона камеры и насилуемый, заходится хрипящим, больным рыданием. Омега, которого зовут Локи и которого клялись защищать, срывается на суматошный, панический вой:       — Выключи… Хватит, убери это! Убери, убери, убери!       Тору некуда идти и некуда уходить. И мысль его не предает, оставаясь подле, только кратко, случайно напоминает — где-то там, в новогоднюю ночь. Он применил феромон тогда? Неделями позже Локи сказал, что смог впервые за долгие годы выспаться, но Тор ему в ответ так и не произнёс: как много раз просыпался от его ночной возни, застрявшей в самом сердце кошмарного сна. Не один. И не два. Их были десятки? Ещё только будут, дайте всего лишь тридцать секунд в запас. Кратко, крайним звуком принятого решения Бальдр щелкает кончиком языка о верхнее небо, а после говорит почти лениво:       — Ох, ну точно… Теперь я вижу. Защита, брат? — в его голосе, даже при всем усердии интонации, боли все равно много больше, чем злобы или разочарования, пускай именно оно и является огромным. В том его хрипящем, не рыдающем, но звучащем именно так голосе… Или в тех руках, которыми он подхватывает край графитного джемпера? Тор не собирается оборачиваться так, будто бы надеется, что Локи действительно повернется к нему, что Локи произнесет что-то, скажет хоть что-нибудь — этого не случится. Локи от него ничего не нужно. Локи никогда не было нужно от него ничего. И Тор, как не был, так и не остался ему должником. Тор был жив! А Бальдр уже стаскивает джемпер, но, впрочем, сдирает его через голову резким движением. Его каштановые волосы, веселые и беззаботные пружинки прядей, смещаются, открывая уродство синяка на лбу, заклеенное бесполезным пластырем. Тот синяк поверх светлой кожи беты выглядит много заметнее, чем рассеченная, только заживающая рана на голове Тюра, у самой границы волос. Тот синяк выглядит ярче, чем вправленный, припухший нос Бюлейста. Тор ведь замечает? Детали временами бывают важнее общего, только общее здесь — статичное. Что на Тюре, что на Бюлейсте, детях войны, детях жестокости и сражения, синяки не выглядит чем-то неожиданным. Поверх Бальдра — они являются смертью. И ком джемпера слетает на стол резко, жестоко, Тор же не собирается отводить глаз от Локи и все равно отводит их, слыша, как Фандрал пытается еле слышно позвать Бальдра. Это не дает никакого результата. Бальдр поднимает руки к воротнику рубашки, быстрыми, устремленными пальцами расстёгивает его. Одна пуговица. Вторая. Как много их там? Он открывает горло с ярким, фиолетовым следом чужой пятерни, и этого много больше, чем достаточно, этого много больше, чем нужно, но Бальдр не останавливается и останавливаться не станет. Глядя лишь Бюлейсту в глаза, он говорит почти ровным, идеально спокойным голосом предложения, от которого невозможно отказаться: — Скажи же мне, какого она цвета, эта твоя защита, — Фандрал становится первым, кто отшатывается, прижимая ладонь к губам так, будто бы его вытошнит прямо сейчас так же, как тошнило вчера вечером. Его взгляд просто задевает ничуть не светлый затылок… Тор смотрит на горло, чувствуя, как тошнотный ком омерзения подкатывает к самой границе его глотки. Не один. И не два. Их были десятки? Они есть. Усыпанные фиолетовыми следами, будто нежный песок прибрежными камнями, плечи. Ключицы с желтеющими укусами поверх. Налитой кровоподтек на груди, над самым краем кружевного бельевого топа. Прячет ли тот хоть что-нибудь? Бальдр сдергивает рубашку с плеч, открывая все, пока кружево топа, нежное и исключительно белое, не пытается скрыть ни темнеющих ореолов сосков, ни кроподтеков чужих укусов вокруг них. Без глухой тишины. Без ее гнетущих собратьев. Захлебывающийся рыданиями где-то на видеозаписи Локи, очередной рычащий альфий стон удовольствия. Просто балаган? Реальность, реальность, реальность, что не является приятной глазу и никогда такой не станет. Тор сжимает зубы, не позволяя кислотным желудочным сокам выплеснуться за любые их пределы и вовне. Тор сжимает зубы, но не имеет и единого права — запретить. Попросить одеться. Попросить сдохнуть и не мозолить ему глаза. Что ещё должно было случиться, чтобы стало достаточно? Бальдр поднимает голову выше и медленно оборачивается к Бюлейсту спиной, делая перед ним единый круг по собственной оси — это не круг почета. Здесь нет гордости. Но именно здесь кроется вся та власть, которая… Желтый, покрытый десятками, если не сотнями шрамов затылок. След чужих зубов. Ещё один. Ещё два. Их ведь не может, не может, не может быть больше десятка? Они уже есть. И Фандрал зажимает собственной рот крепче, жмурит глаза, наклоняясь над столом, чтобы упереться в него ладонью, чтобы опереться на него. Правда в том, что настоящий альфа является стойким, крепким и храбрым — Фандрал настой альфа. Тора просто тошнит. Где-то там, откуда-то из паршивого угла, звучит то ли проклятье, то ли мольба ко всем мертвым богам — это Брок. Бюлейст все ещё желает взять Бальдра за горло? За него уже постарались. У Бальдра есть доказательства, у Бальдра есть след, у Бальдра же — не остается ничего больше; и Тор видит это в его глазах, случайно задевая те собственным вниманием, когда бета довершает круг. Замирает, медленно, с осторожностью поднимает локти выше, бережно натягивает ткань рубашки назад на плечи. Тронувшие кожу синяки на самом деле вгрызаются клыками в мышцы — вот насколько они глубоки. Вот насколько велико равноправие. Вот насколько хорош этот прекрасный, удивительный мир! Надев рубашку назад, Бальдр застегивает пуговицу в центре груди первой и она собирает края ткани вместе, чтобы те пожрали, чтобы те спрятали весь многоцветный вид. Не уводя взгляда от шумно, с рычанием дышащего Бюлейста, Бальдр говорит: — Не смей приближаться ко мне никогда больше. Я не желаю знать тебя. Я не желаю помнить тебя, — единое предложение равно единой пуговице. Они произносятся — они застегиваются. Граница выстраивается. Поверх так и крутящейся на экране проектора видеозаписи вновь звучит хлесткий удар по лицу, а следом — скулящий, тихий вой и мольба, которую никто не слышит. За Локи никто не приходит. Застегнув одну из последний пуговиц воротника, Бальдр дергается вперёд на мгновение, Бальдр делает шаг, плюясь всей собственной болью и ненавистью: — Единое дело, что было у тебя — защищать его от нашего блядского отца! — и Бюлейст дергается ему в ответ, тут же кривясь от боли в выкрученной за спиной руке. Пытается хватануть Бальдра другой, но Фандрал успевает оттащить его раньше, обхватив поперек живота. Потому что сам Бальдр так и не отступает. Он скалится, показывая клыки, застегивает быстрыми движениями пальцев самую верхнюю пуговицу воротника. Защемив ею кожу горла, дергается всем телом от определенной, точечной и множащейся боли, но не оглядывается на нее так же, как Тор не может оглянутся к Локи. Говорит четко, слишком понятно и до хрустального прозрачно: — Но ты сделал много умнее. Ты не справился ни с чем из того, что обещал мне. И ты просрал каждое обещание, которое дал папе. Гордись!       Он говорит правду. И Тор почти тянется, почти оборачивается в сторону Локи — попусту, попусту, попусту. То самое помещение, то ли камера заключенного, то ли пыльная клетка, содержит в себе слишком хорошую звукоизоляцию и она ничуть не хуже той, что есть в конференц-зале. Она не прячет и единого звука изнасилования. Она не скрывает жестокости. Бюлейст — прямо здесь и прямо сейчас дергается, рвётся вперёд, почти пробивая все физические запреты Тюра, но тот перехватывает его резко, разворачивает по инерции и по велению силы, по праву ее позиции, а после с грохотом опрокидывает грудью на поверхность стола. Бюлейст бьется об нее лбом и носом, дергается весь от боли.       Рычит все равно. Все равно рявкает:       — Не смей…! — кому именно то адресуется, Тор не имеет и малейшего понятия, потому что договорить у альфы так и не получается. Его голова поворачивается на бок, переполненный дикой, животной ненавистью взгляд упирается в Локи. Щека вжимает в поверхность документа запрета на приближение. И Брок рявкает в бешенстве:       — Тюр, угомони его, блять, сейчас же, пока я не прострелил ему голову нахуй, — озлобленный. Жестокий. Так и не достучавшийся до мертвых богов ни проклятьями, ни мольбами. Его угроза совершенно не является пустой, но, вероятно, обнажает — Тор чувствует, чувствует, чувствует тупую, тянущую боль в плече, вместе с этим ощущая, как тяжелая, жестокая усталость накатывает той самой лавовой волной. Она уже жарит. Она пришла убивать и выжигать все до пыли пепла.       Но Локи молчит. Не двигается. И, кажется, даже не дышит.       Бросив на Бюлейста последний взгляд, Бальдр подхватывает со стола джемпер и надевает его, не оправляя воротника рубашки. Самое главное — просто спрятать. Скрыть. Сбежать, спастись, никогда, никогда, никогда больше оказываться перед лицом этой угрозы. Тор не замечает в какой момент его ладони сжимаются в кулаки на поверхности подлокотников, сейчас лишь чувствуя острую, неожиданно режущую боль в мышцах затекших пальцев. Проходит ведь не так много времени, но, впрочем — что ещё должно было случиться, чтобы этого было достаточно? Бальдр выглядит так, будто замирает на грани рыданий сейчас, минуту назад, пять минут назад, и все равно одергивает нижний край графитового джемпера, успевая оттолкнуть Фандрала вновь легким движением локтя. Силу ему прикладывать не приходится — Фандрал, что лжет, будто не боится его коснуться, оступает сам. И звучит:       — Где мне нужно подписать? — старший брат бета обращает собственный взгляд к младшему брату омеге без попытки вымолить хоть что-нибудь, без попытки вновь обвинить за ложь, а ещё без усердия — убедить, что никогда, никогда, никогда не винил Локи за смерть Фарбаути. Будет ли кто-то разговаривать с ним? Тор смотрит в глаза дергающегося под руками Тюра Бюлейста, дергаясь почти машинально, когда с сухой, безликой насмешкой звучит:       — Там, где строка для подписи, — Локи говорит, но Локи мертв. Его дыхания не слышно. Его рыдания разносятся из динамиков ноутбука так же, как каждая попытка продышать физическую и сердечную боль. У него не получается там и тогда — он убивает всех, кто есть, здесь и сейчас. И Бальдр кивает, опускает собственный взгляд к листку запрета… А все же сколько раз ему потребует объяснить на пальцах, чтобы он понял? Этот раз оказывается действенным. И последним. И крайним. Тор замечает, как Тюр кратко морщится, будто от боли, что возникает без повода, и ничего следом не случается. Не вырывается Бюлейст. Не стреляет Брок.       Только где-то на границе зрительного поля Тора, где-то поверх экрана проектора, тот самый Тюр бьет Локи кулаком в грудь и Локи хрипит, сгибаясь вдвое — Тюр помнит ту ночь до сих пор и поминутно. Он предвидит. Он предчувствует. И он же морщится, но хватки не ослабляет, потому что Бюлейст все ещё пытается вырваться. Вечное-вечное сопротивление той власти, что не жаждет мира, но желает ещё больше крови и криков… Из динамиков звучит скрежетом альфьей интонации:       — Смотри. Иначе я буду ломать тебе по одному пальцу. Когда они кончатся, я найду другие кости.       Потянувшись вперёд, Бальдр снимает колпачок с ручки и аккуратно склоняется над столом. Ему требуется несколько секунд на то, чтобы разыскать нужное место, но все же время — мертво. Время растягивается в обе стороны. Юлит, извивается, скручивается и выворачивается наизнанку дрожащим, вырывающимся меж губ Локи тринадцатилетней давности рыданием. Он кричит там, в прошлом, он кричит здесь, из динамиков ноутбука. И он умоляет, но все же попусту, заполняя конференц-зал собственным, больным и напуганным голосом:       — Помогите! Кто-нибудь! Кто-нибудь, пожалуйста, спасите!       Тот шорох шарика в кончике ручки, с которым Бальдр ставит собственную подпись, не перекрывает крика. Тяжелое дыхание обозленного Бюлейста не убивает его. Молчание Локи — убивает всех, потому что звучит слишком громко. И тела вздергиваются виселицей на помосте одно за другим. Запрет, лежащий перед местом Тюра уже подписан. Свой собственный Бальдр подписал уже. Брок боялся этого или чего-то другого, только заметив всю ту власть и весь тот контроль, которых его лишили? Брок действительно ожидал, что все закончится иначе? Тор не вспоминает о том, что значит дышать, лишь случайно вспоминая об этой особенности собственного тела — оно ещё живо. Оно будет живо и дальше. Оно будет и дальше функционировать. Локи же не смеётся и не делает ни единого движения победителя Бальдру в ответ.       Сам Бальдр говорит:       — Подписывай сейчас же, Бюлейст, — обернувшись к альфе, Бальдр выдёргивает документ запрета из-под его лица рывком, разглаживает тот на поверхности стола твердыми, крепкими движениями рук. Как будто бы приказ может сработать, но, впрочем — как будто бы может сработать ещё хоть что-нибудь. Бюлейст исходит волной дрожи, высылая собственный феромон несколькими сильными, яростными ударами в сторону Локи. Задевает всех, но не его. Не Тора. И не Брока, пускай его Тор стал бы защищать в любых обстоятельствах в последнюю очередь.       — Пошел ты… Нихуя не будет. Так не будет, — его яростный окрик скачет по поверхности стола. Его феромон заставляет и требует — Бальдр дергается, мягко, будто случайно покачиваясь на месте. Выстаивает. Фандрал больше к нему не тянется. Лишь тяжелым, больным движением оседает на подлокотник собственного кресла. Он точно закрывает Сигюну весь обзор, но тому смотреть уже не на что, Тор же не успевает заметить, когда каждый крик и каждое рыдание Локи, когда каждый стон альфьего удовольствия от власти и каждый глухой удар по телу омеги — когда среди всего этого появляется тихий, скулящий плач Сигюна. Сейчас его светлая, рыжеволосая голоса опущена низко. Сейчас его руки уже обнимают его за бока. Только плечи крупно, напуганно и больно вздрагивают все равно, когда Бюлейст орет: — Он убил моего папу! Он не посмеет победить!       Резким движением Тюр хватает его за волосы и бьет виском о поверхность стола, тут почти вжимаясь грудью в его лопатку. Идеальное, идеальное, идеальное лицо, которым никогда не обладает уродливое зло — Тюр кривится почти в бешенстве, сгребает пряди чужих черных волос так, что Бюлейст морщится болезненно. Но не кричит. Вместо него из динамиков раздается, и множится, и ширится омежий скулеж, что содержит в себе два голоса, а все равно сливается в один. Кто-то снова басовито стонет. Тюр просто рычит:       — Послушай-ка меня сюда, блядский ты обосрышь, если ты сейчас же не подпишешь это, я самолично уменьшу количество членов нашей семьи, ты понял меня? — кричать ему не приходится. Ровный, жесткий шепот покрывает Бюлейсту и ухо, и всю голову, и, впрочем, его всего. У Тюра напрягается шея, пальцы впиваются ногтями в кожу запястья чужой вывернутой за спину руки. Другая же дергает за волосы — без жалости. И это не сработает. Ничто не сработает. Ничего не изменится. Никто не выживет. Локи все ещё молчит? Это не просчет и не попустительство — это план. И Тор просто выдыхает тот воздух, который вспоминает вдохнуть. Тор видит, как Бюлейст раздраженно, но согласно морщится, даже до того, как Тюр договаривает: — Ты знаешь, кто это был. И ты знаешь, что это был Лаувей. Хватит закрывать глаза на очевидное, Бюлейст. Этого — достаточно.       Так вот когда это происходит… Если бы Тор мог чувствовать, точно ощутил бы омерзение помимо всего остального, всего прочего, потому что две недели назад Локи требует с него самого ответ и потому что прямо сейчас Тюр отвечает: вот именно теперь — достаточно. Потому что все готово? Потому что все исполнено? Потому что хуже быть уже не может? Или потому что добились, чего хотели?       Потому что Локи — добивает их.       И ответить им просто больше нечем.       Поэтому становится достаточно. Поэтому же Бюлейст дергает головой, рычит на выдохе. Тюр отпускает его, больше отталкиваясь от него, и альфа ту же распрямляется, плюясь гневным, жестким:       — Паскудство, — он выдирает ручку из пальцев Бальдра и это не заставляет того ни вздрогнуть, ни дернутся. В таких территориях животного ужаса он временами вовсе не чувствуется. Его будто бы и нет — настолько он повсеместный. Бросив Локи поистине убийственный взгляд, Бюлейст кривит рот в уродливом оскале, обнажает клыки и все же быстрым, размашистым движением подписывает документ в нужной строчке. Сбросив ручку поверх, с резким хлопком рук по столешнице склоняется над столом. Его голос подрагивает рычанием смертельной угрозы, когда он произносит: — Я найду тебя. Я сожгу тебя живьем.       Ему в ответ раздается чье-то рыдание из динамиков ноутбука. Ему в ответ Бальдр забирает из-под него подписанный запрет, кладет под собственный и перенимает из протянутой над спиной Бюлейста руки третий. Балю требуется две секунды, чтобы выровнять все листки и отправить их Локи по поверхности стола, но Бюлейсту не хватит ни жизни, ни вечности — кровная, кровная, кровная ненависть и бесконечная вражда в его глазах напоминают Тору о непонятной, тупой и тянущей боли в плече. Он успел повредить его? Что-то успело случиться? Бюлейст произносит угрозу, которую точно воплотит в жизнь, и на самом деле ему в ответ звучит лишь единое:       — Хорошо, — мертвый голос, мертвая интонация, мертвый феромон и мертвый омега. Локи кивает ему, укладывает подписанные документы запрета поверх документа о расторжении брачного контракта, а после складывает их все вдвое. Опускает к ним и глаза, и внимание, оказываясь той центральной точкой сцены, на которой собирается каждый взгляд софитов. Он ведь не соглашается с сожжением в действительности? Он делает именно это и Тор поворачивает к нему голову следом за всеми остальными, кто есть здесь, Тор поворачивается к нему лицом, не успевая ни сдержать, ни приоткрыть быстрее собственный рот, что открывается уже и так. Почему, почему, почему… Ну, по крайней мере теперь-то достаточно. Этого теперь ведь и правда достаточно? У Тора нет ни знаний, ни веры, ни любых чувств, что могут существовать — у Локи нет жизни. Но Локи говорит: — Ты уволен, Сигюн, — и глаз не поднимает. Вместо этого отодвигает кресло, поднимается на ноги. Между делом вновь складывает документы, ещё вдвое. Под аккомпанемент всего чужого ожидания, не оглядываясь к встающему со своего места Тору, не поднимая глаз… Они мертвые. Но Бальдр смотрит на него и ждёт большего. Они мертвые, но Тюр ждёт ровно так же, как ждёт и Бюлейст — второму, правда, нужна провокация, чтобы после было легче оправдываться. Это не он начал! Это все тот омега! Это омега его спровоцировал! Локи складывает документы ещё вдвое, не оборачиваясь к тому экрану, на котором сам же рыдает сейчас, потому что рыдал давным-давно — он продолжает смотреть. Где-то там, среди того февраля, он продолжает смотреть, потому что Бюлейст выворачивает ему пальцы, почти ломая их, каждый раз, когда он закрывает глаза. Запертый среди панического, животного ужаса на века и столетия он продолжает — тогда. Сейчас. Завтра. Вчера. Всегда. Сунув документы в широкий карман на бедре, Локи вытаскивает взамен небольшую, толстую стопку и швыряет ее на стол пустым движением мертвой руки. Говорит, глядя все так же на Бальдра, все так же на Тюра, все так же на жестокость горящих глаз Бюлейста: — Это вам. Пять писем, которые мне оставил Фарбаути. Ебитесь с ними, как хотите.       Тор все же приоткрывает рот, но — сказать или спросить? Предложить? Уточнить? Новый вдох оказывается труднее того прошлого, о котором он вспоминает, пока лицо не ощущается больше так же, как и тело. Все нервные рецепторы закорачивает когда-то давно. Чувств больше не существует. А Локи просто разворачивается к нему спиной и спокойным, медленным шагом направляется к выходу.       И всему чужому ожиданию большего, и всему чужому ожиданию угроз или истинной, кровавой, насильственной жестокости — он дает собственный ответ.       Броку говорит словами за четыре шага до двери:       — Ты уволен. Я вызову себе такси, — и голову поворачивает лишь на миг. Чтобы глянуть на него или чтобы заметить, как альфа сдвигается с места, возвращая предохранитель пистолета на место и сам пистолет в кобуру? То оружие, что было взято однажды, будет обязано выстрелить. Та жестокость, что была свершена, будет убита. Брок дергается резким, ошарашенным движением, оборачивается к Тору рывком. Его требовательный, злой глаз выискивает какую-то несуществующую правду у Тора в пустом лице. И звучит:       — Блять, этот говнюк испачкал мне штаны своей гребанной кровью.       Разочарование. Недовольство. Какие-то мелкие проблемы и суета. Никто ведь не пиздит омег постоянно — явно стоит начать! Басовый, злой альфий голос, что раздается из динамиков, бьет почти мертвого омегу басовой, злой ногой. Глухой удар отбивается о стен то ли камеры, то ли клетки резонансом эхо, только никто больше не скулит и не воет. Все мертвое омежье тело — будет пригодно ещё десяток минут. Только все уже вроде довольны, все уже точно удовлетворены.       Они не будут таковыми никогда.       — И весь пол залил… Я, бля, не буду убирать бардак, который он развел. Пусть сам вылизывает.       Первому голосу откликается второй, а следом слышится жесткий смешок власти. Насмешка. Медленно отдаляющийся хохот. Но Брок — не находит в его лице ничего, потому что, вероятно, Тор совершает ту же ошибку. Не вседозволенности. Не верховенства. Лишь доверия. Потому что Брок выглядит искренним, потому что Брок говорит именно так, сейчас же оборачивается к Локи вновь. Тот успевает сделать шаг, когда Брок кидается к нему, требуя:       — Подожди-ка, какого хрена…! — крепкая ладонь не правосудия, а, впрочем, и вряд ли насилия. А, впрочем, повторно — как много действительно об этом ублюдке знает хоть кто-нибудь. Он пиздлив. У него есть стальной костяк. И все же он проебывается не по долгу службы, но по гордости, когда решает выйти в патруль в одного. Брок оставляет там Тора! И Тор все еще жив! И Тор просто охренительно хорош — просто хорошо подумал, когда решил не завтракать, чтобы не сблевать. Хватанув Локи за плечо, Брок дергает его много слабее, чем мог бы, только есть нюанс.       Взятое с собой оружие — обязано будет выстрелить.       А Тор просто не отслеживает. В какой момент. В какую секунду. Брок дергает Локи назад, заставляя обернуться, и Локи оборачивается к нему много более резким рывком, чем кто-либо ждёт. Пригибается, тянет руку к бедру походу шага. Движения его рук выхолощенные, твердые и привыкшие к пистолету, будто десятилетний пес к единому хозяину. Патрону — есть место. Предохранитель — уже опущен. И глушителя, конечно же, нет, пока акустика конференц-зала такая же охренительная, как сам Тор.       Он ведь жив.       И ему позволяют остаться — в живых.       Проходит разве что секунда, проходит может быть три, и басовый альфий смех уже затихает где-то среди динамиков ноутбука, только глухая, гнетущая тишина не воскресает и не восстанавливается. Она умирает здесь, подобно всем остальным. Она не сопроводит Тора никуда больше. Локи же прицеливается вряд ли, но стреляет с меткой, выхолощенной точностью верности: тот самой, которую Брок просирает ничуть не бестактнее, чем Тор — весь брачный контракт? Жизнь. Целый мир. Большой и объемный. Нуждающийся в безопасности, а, впрочем, нуждающийся в уважении, в равенстве, в возможности не вслушиваться в чужой шаг и не выглядывать из-за угла коридора, чтобы предупредить угрозу. Локи стреляет в Брока, заполняя весь конференц-зал звуком выстрела крайней, девятиметровой волны вулканической магмы.       Он не нуждается в феромоне.       Он не нуждается ни в чем.       Брок же дергается тем самым правым плечом, в котором пуля находит себе место, а после опрокидывается на спину прямо на ковролин. Стискивает зубы со скрежетом и рыком боли. Стискивает, только так и не сдерживает тех слов панического ужаса, что произносит не сам. Когда из динамиков звучит:       — Почему… Почему он не двигается… Почему он не двигается?!       Двенадцатилетний, рыдающий и кричащий изо всех сил — он стоит в трех шагах от двери выхода и теперь он является. Властью. Правлением. Сухими мертвыми глазами. Мертвым, мертвым, мертвым подобием омеги. Резко, с рыком выдохнув, бросает Броку жесткое:       — Того, который надо держать в штанах, блять! — какого, какого, какого… Брок откидывается головой на ковролин, тянет здоровую руку к плечу вместо того, чтобы потянуть ее к телефону и вызвать скорую. Питер ведь все ещё здесь? Тор не может ни двинуться, ни вдохнуть. Все, что он знал, больше не существует в его сознании. Все, что он помнил, он забывает. Ощущение лица, ощущение рук, ощущение положения тела — Локи стоит в трех шагах от двери выхода и на долю секунды действительно выглядит так, будто не выпустит отсюда живым никого. Но все же — убивает всех раньше. И лишь рявкает, проходясь жестким, озлобленным взглядом по чужим лицам: — У кого-нибудь ещё есть сраные возражения, а?!       Молчание без глухой, гнетущей тишины. Где-то у Тора за спиной раздается звук удара, но рыдающий Локи орет много громче. Тюр, вероятно, уже оттаскивает закашливающегося Бюлейста прочь. Тюр захлебывается кашлем сам. Что-то случилось? Важный миг становления, важный миг гордости и празднества — феромон Локи проявляется именно там, тринадцать лет назад. Никто не поздравляет его тогда так же, как никогда не придет на могилу его феромона теперь. Сам Локи все равно смотрит, и вглядывается, и вгрызается вниманием в чужие лица — Тора задевает, будто пустое место, Тора для него здесь и сейчас не существует, Тора для него не существует больше просто. И Брок оказывается просто охренительным идиотом даже при том, что оказывается прав.       Но мертв оказывается все же чуть больше, чем все остальные.       Если не приедет скорая? Локи дергает головой, возвращает предохранитель на место жестким движением большого пальца, а после убирает пистолет в кобуру. Тор не видит ничего кроме него. Тор не слышит ничего, кроме скрипящего, скрежещущего и ранящего слух голоса Бюлейста, который почти клянётся:       — Мы вернёмся. Будем возвращаться, пока ты не поймёшь. Это — твое место.       Где-то там. Где-то в территориях тринадцатилетней давности. Они ведь не приходят ни единожды больше, а значит этого все же недостаточно, но есть вопрос и получше — для чего? Кому, блять?! Тор не видит ничего, кроме черных прядей волос, что дергаются, когда Локи разворачивается к двери. Тор не слышит ничего, кроме хлопка другой двери где-то в динамиках ноутбука и острого, взвивающегося к потолку там же воя.       Двенадцатилетний, избитый, убитый и уничтоженный Локи остается рыдать там на века.       Двадцатипятилетний, избитый, убитый и уничтоженный Локи разворачивается к двери и в несколько резких шагов достигает ее, а после выходит прочь из конференц-зала.       Тор остается охренительно жив. Тор остается охренительно хорош. И выжженные лавовой волной земли, среди которых он стоит, заполняются бессильным, беспомощным рыданием того омеги, который забивается в ближайший угол спальни в поместье Лафейсонов. Никто не произносит громкого слова, чтобы выдать реальности факт.       Тот омега мертв уже навсегда. ~~~